Сказки—малышки

Ника Светлова

Сказки—малышки

Ёжик Пых

В ежевичных зарослях, где колючек было почти столько же, сколько ягод, жил Ёжик по имени Пых.Почему Пых? А потому что когда он ходил, он всё время пыхтел. Не потому что сердился, вовсе нет. Просто он был кругленький, лапки у него были коротенькие, а иголок — целая спина. Идти с таким хозяйством непросто. Шаг — «пых». Ещё шаг — «пых-пых».

Но вообще-то Пых был самым добрым ёжиком в лесу. Он никогда не сворачивался в клубок без причины. Он всегда здоровался с грибами, даже с поганками. И каждое утро выходил на порог своей норки и говорил:— Хороший день. Пых.И день действительно становился хорошим. Возможно, именно поэтому.

Но была у Пыха одна особенность. Даже две. Первая - у него было пятеро ежат. Звали их: Пых-Пых, Пых-Пых-Пых, Пых-Пых-Пых-Пых, Пых-Пых-Пых-Пых-Пых и просто Маруся. Мама-ежиха сказала: «Хватит пыхтеть, пусть будет Маруся». И все они пыхтели одновременно. С утра до вечера в норке стоял такой весёлый шум, что даже соседи-кроты стучали в стенку проверить, всё ли в порядке. Вторая особенность - Пых очень любил собирать ежевику. Он приносил её домой целыми охапками, наколотыми на иголки. Ежата перемазывались с головы до ног, а мама-ежиха только вздыхала.

Однажды Пых решил, что ягод нужно запасти побольше, скоро осень.Ежата растут быстро. И пошёл он в дальнюю часть леса, где, по слухам, росли самые крупные и сладкие ягоды, но когда добрался до заветной поляны, увидел пустые кусты. Все ягоды кто-то оборвал. Пых замер, обошёл кусты - ни ягодки. Только колючки. И тут он услышал, как кто-то плачет под самым большим кустом. Пых нагнулся, насколько позволяло пузико, и увидел Мышку с заплаканными глазами.

— Ты чего? — спросил Пых. — Пых?

— Ягод набрала, — всхлипывала Мышка, — и всё рассыпала. А дома трое мышат, голодные, а я растяпа...

Пых помолчал. Посмотрел на пустые кусты. Потом на Мышку. Потом на свои иголки.

— Не плачь. Я сейчас принесу. Пых.И пошёл обратно к дому. Собрал у норки почти всё, что копил для своих, и вернулся на поляну.

Мышка ахнула:

— Но это же так много А вам самим?

— У нас ещё есть, — соврал Пых. — Какой же я ёжик, если мышке не помогу? Пых-пых.

Мышка просияла, набрала ягод в узелок, поклонилась и убежала. А Пых попыхтел немного и пошёл домой. Дома ежата, конечно, расстроились, что ягод мало, но папа-ёжик рассказал про Мышку.

И Маруся сказала:

— Это хорошо. Пусть у мышат тоже будет вкусный ужин. Пых.

А на следующее утро Пых вышел на порог и увидел перед дверью целую гору лесных орехов. Мышка и её мышата принесли всё, что смогли собрать. На самом большом орехе лежал маленький кленовый листок, а на нём было нацарапано: «Спасибо».

Вот так и вышло, что в ежевичных зарослях всем хватило и ягод, и орехов, и доброты.

А Пых до сих пор каждое утро выходит на порог и говорит:

— Хороший день. Пых.

И день действительно становится хорошим. Возможно, именно поэтому.

Сказка про застенчивое облачко

В высоком-высоком небе жило облачко по имени Пышечка. Оно было таким лёгким и воздушным, что даже ветерок иногда не замечал его. Но была у Пышечки одна беда — ужасная застенчивость.

Стоило другому облаку подплыть поближе, Пышечка сразу краснело. А так как оно было белым, то краснело оно розовым!

И все облака сразу начинали дразнить:

— Ой, смотрите, Пышечка опять как пирожное с малиной! Ха-ха-ха!

Пышечка от смущения становилось ещё розовее, потом фиолетовым, а иногда даже тёмно-сиреневым, как сумерки. Оно пряталось за горизонт, сворачивалось в крошечный комочек и мечтало стать невидимкой.

Однажды над городом собрался большой парад облаков. Все нарядные, белоснежные, гордые.

Ветер-распорядитель кричал:

— Строиться! Ровнее! Кто опоздает, того превратим в туман!

Пышечка не хотело идти, но ветер подхватил его и подтолкнул к общему строю. И тут случилось страшное, все облака должны были одновременно капнуть дождиком на площадь. Но Пышечка так растерялось, что вместо дождя чихнуло! Да так громко, что его подбросило вверх, и оно налетело на солнце.

И вдруг произошло чудо. Солнце, такое огромное и важное, улыбнулось Пышечке и сказало:

— Какой славный маленький чих! Ты разбило мои лучи на тысячу блёсток. Посмотри вниз!Пышечка осторожно выглянуло из-за солнца.

А внизу дети на площади смотрели на небо и кричали:

— Ура! Радуга! Радуга!

И Пышечка увидело, что от его чиха на небе повисла самая красивая радуга в мире. Яркая, нежная, переливающаяся. И в ней были все те цвета, которыми оно краснело от смущения.

— Значит, когда я стесняюсь, я становлюсь красивым? — прошептало Пышечка.

Солнце кивнуло:

— Не просто красивым. Ты становишься собой. Твоя застенчивость — это твой волшебный дар. Ты делаешь мир цветным, даже когда молчишь.

С тех пор Пышечка больше не прячется. Теперь оно знает, что если щёчки начинают гореть значит, скоро будет радуга. И оно перестало бояться других облаков, потому что даже самое застенчивое облачко может подарить миру чудо. Нужно только чуть-чуть чихнуть.

А если вы увидите на небе маленькое розовое облачко, не дразните его. Просто улыбнитесь. Вдруг это Пышечка собирается подарить вам радугу?

Сказка о том как у реки выросли ноги

Это случилось ранней весной. Река по имени Тихушница проснулась после зимы и вдруг почувствовала, что она больше не хочет течь туда, куда ей положено. Веками она несла свои воды к морю, послушно обходя холмы и повинуясь берегам. А тут ей захотелось подняться в горы.

— Я хочу увидеть облака сверху! — объявила Тихушница рыбам.

Рыбы заволновались:

— Ты не можешь течь вверх, это против законов природы!

— Тогда у меня вырастут ноги, — сказала Река и зажмурилась.

И представьте себе из её русла начали прорастать корни, тонкие и прозрачные, как струи света. Они становились толще, крепче, превращались в ноги. Всего семь штук, все разной длины. Тихушница оттолкнулась от своего старого берега и пошла.Она шагала по лесу, и там, где ступала её водяная нога, вырастали цветы невиданной окраски. Птицы замолкали от изумления. Звери выходили на опушки и смотрели, как Река идёт в гору, переливаясь на солнце, будто стеклянная змея.

На полпути она встретила Ветер.

— Ты сошла с ума, — сказал Ветер. — Реки текут вниз, это азбука.

— Азбука написана людьми, — ответила Река. — А я — вода. Я хочу быть каплей, которая видит всё.

И она пошла дальше. Выше, выше, выше. Её ноги устали, её воды стали тоньше, но она не останавливалась. У самой вершины горы она превратилась в тоненький ручеёк, поднялась на самую высокую скалу и села.Она села как усталый путник, свернулась клубочком и стала маленьким круглым озером. Самым высоким озером на свете.

И тогда она увидела облака. Они были не сверху, а снизу! Облака плыли под ней, как белые корабли по воздушному морю. А она, Река-с-ногами, сидела на вершине мира и улыбалась.С тех пор у неё нет ног. Но она не течёт вниз, она осталась там, наверху, и теперь называется Озеро Семь-Шагов. А по ночам, если прислонить ухо к земле, можно услышать, как вода тихо смеётся и рассказывает рыбам про облака снизу.

Мораль? Её нет. Просто иногда, чтобы увидеть небо, не обязательно лететь. Достаточно однажды решить, что твой путь — это не карта, а мечта. И даже у воды могут вырасти ноги, если ей очень-очень этого захочется.А ещё говорят, что если в это озеро бросить монетку и загадать желание, то оно обязательно исполнится. Но только если желание против течения.

Лебединая верность

Жили-были два Лебедя. Белые-белые, будто снег, который никогда не тает. Он был чуть крупнее, с гордой шеей и строгим взглядом. Она же изящная, лёгкая, с глазами, в которых отражалось небо.

Они встретились на тихом лесном озере и с тех пор всегда были вместе. Плавали бок о бок, касаясь крыльями. Если один уплывал далеко, второй тут же поднимал голову и тревожно оглядывался. Вместе строили гнездо, растили птенцов, встречали рассветы. Другие птицы удивлялись: «Как можно всю жизнь вот так, вдвоём?» Лебеди не отвечали. Они просто продолжали плыть рядом.

Шло время. Перья потускнели, движения стали медленнее. Но каждое утро он ждал, пока она проснётся, и они отправлялись в свой привычный путь по озеру. Он всё так же заботливо уступал ей лучшее место. Она всё так же тихо касалась клювом его шеи.

Однажды осенью она заболела и не смогла подняться на крыло. Он не отходил от неё ни на шаг. Приносил еду, укрывал крылом от холодного ветра. Утки говорили: «Летим на юг, замёрзнете тут». Он не двигался с места.

Когда пришли первые морозы и озеро стало затягиваться льдом, Лебедь всё ещё сидел рядом с ней. Рыбаки тихо обходили это место стороной.

А весной говорили, что в первых лучах солнца над озером кружили два белых силуэта. И летели они не на юг, а просто в небо. Вместе, потому что лебеди не улетают друг без друга. Даже в небо. Даже в вечность

Дружба — она для всех

На Байкале, в маленькой бухте, жила нерпа по имени Пушинка. Когда-то она была беленькая и пушистая, потому так и назвали. Теперь выросла, стала гладкая, серебристая, а имя осталось.

Пушинка была любопытная. Другие нерпы лежали на льду, грелись на солнце, дремали. А ей всё было интересно. Почему вода мокрая? Почему рыба скользкая? Почему люди на берегу кричат и машут руками?

— Потому что мы красивые, — говорила старая толстая нерпа, не открывая глаз. — Лежи и не мельтеши. Цени себя.

Но Пушинке скучно было себя ценить, она хотела дружить.

Однажды на берег пришла девочка. В красной курточке, с косичками. Села на камень и стала смотреть на нерп. Все нерпы делали вид, что людей не существует, а Пушинка подплыла поближе и высунула голову.

— Привет, — тихо сказала девочка.

Пушинка ничего не ответила. Нерпы с людьми не разговаривают. Но подплыла ещё ближе.

— Ты красивая, — сказала девочка.

Пушинка застеснялась и нырнула. А через минуту вынырнула обратно и положила на край льдины рыбу, подтолкнула носом — дескать, угощайся.

Девочка засмеялась.

— Спасибо. Я такое не ем. Ты сама ешь, это твоя рыба.

Пушинка рыбу съела и задумалась: «Чем тогда угощать людей? Может, им камни нужны?»

На следующий день девочка опять пришла. И потом ещё много раз. Садилась на камень, а Пушинка лежала рядом на льдине. Один раз девочка принесла дудочку и стала играть. Звук был тоненький, дрожащий, как вода под ветром. Пушинка слушала и думала, что это Байкал поёт.

Старая нерпа посмотрела на них и сказала:

— Позор. Нерпы с людьми не водятся. Мы дикие звери. Мы должны лежать и быть гордостью.

— Скучно, — ответила Пушинка.

— Зато почётно, — буркнула старая нерпа и заснула.

Девочка приходила и рассказывала всякое. Про школу, про город, про то, что Байкал — самое глубокое озеро. Пушинка не всё понимала, но слушала.

А потом девочка перестала приходить. Может, уехала. Пушинка сначала скучала, а потом привыкла. Вспоминала девочку, как сидели вместе, как дудочка играла. И на душе становилось тепло.

Иногда Пушинка выныривает и смотрит на берег. Вдруг красная курточка мелькнёт? Вдруг дудочка?

Старая нерпа говорит, что надежда — не дело для нерпы, лежи и будь гордостью. А Пушинка думает: «Дружба — она для всех». И для людей, и для нерп. Лишь бы рядом побыть. Лишь бы помолчать вместе.

Это нерпы умеют.

Лампочка

Жила-была Лампочка. Лежала она в кладовке, в пыльной коробке, и тихо грустила. Рядом скучали старые банки с вареньем и сломанный будильник, который уже никуда не спешил.

— Кому я нужна? — вздыхала Лампочка. — Я даже не горю.

Однажды в доме перегорела лампа в коридоре. Хозяйка пошла в кладовку, порылась на полках и взяла Лампочку. Вкрутила в патрон, щёлкнула выключателем и ничего. Тьма.

— Наверное, тоже перегорела, — вздохнула Хозяйка и ушла.

Лампочка чуть не заплакала. Оказывается, всё это время в коробке у неё разболтался цоколь. Чуть-чуть контакта не хватало.

Ночью в коридор пробрался Паучок. Он плёл паутину, зацепился лапкой за Лампочку и чуть довернул её. Щёлк и вспыхнул тёплый жёлтый свет.

— Ой! — испугался Паучок. — Простите, я нечаянно!

— Ничего страшного, — улыбнулась Лампочка. — Спасибо тебе. Я думала, что никогда не пригожусь. А ты взял и довернул.

С тех пор каждый вечер Лампочка зажигалась и освещала коридор. Хозяйка радовалась, что не выбросила её. Паучок плёл паутину при свете и считал Лампочку своей лучшей подругой.

Как же важно, чтобы кто-то в тебя поверил. Даже если этот кто-то — маленький паучок.

Лягушка Клава

Жила-была Лягушка-квакушка. Звали её Клава. Была она ЗЕЛЕНАЯ, пучеглазая и невыносимо громкая.

— Ква-а-а-а! — заводила Клава с утра пораньше.Соседи-жуки затыкали уши лапками. Цапля на другом конце болота вздрагивала и роняла рыбу. А старый Сом, живший под корягой, однажды сказал:

— Клава, у тебя не голос, а стихийное бедствие. Ты можешь потише?

— Не могу, — честно отвечала Клава. — Я же квакушка. Мне положено.

И продолжала квакать.

Однажды на болото приехали туристы. Поставили палатку, развели костёр, достали гитару и давай петь. Да так фальшиво, что у Сома чуть жабры не свернулись. Туристы пели, не замолкая. Жуки попрятались. Цапля улетела. Сом зарылся в ил по самые усы.

Одна Клава осталась. Слушала она, слушала этот ужас, а потом набрала побольше воздуха и как выдаст:— КВА-А-А-А-А-А!!!

Туристы поперхнулись. Гитара смолкла.

— Что это было? — прошептал один.

— Лягушка, — сказал второй. — Но какая!?

Клава набрала воздуха и выдала ещё раз, с переливами, с подвыванием. Туристы переглянулись, побросали гитару и начали собирать палатку.

— Всё, хватит с нас природы, — бормотали они. — Поехали домой.

Через полчаса на болоте снова воцарились тишина и покой. Жуки вылезли. Цапля вернулась. Сом всплыл и пошевелил усами.

— Клава, ты это прости, — уважительно сказал он. — Мы не ценили твой талант.

— Мелочи, — скромно сказала Клава. — Я же квакушка. Мне положено.

С тех пор на болоте никто не жаловался на Клавино пение. А если приезжали шумные туристы, все хором просили:

— Клава, давай!

И Клава давала, потому что громкая квакушка — это не недостаток. Это охранная система болота. Причём совершенно бесплатная. Если не считать нервов соседей, но нервы у них закалённые.

Сказка про Ослика

Жил в зоопарке Ослик. Серый, как все ослики. С покладистым характером и привычкой никуда не торопиться.

Однажды в зоопарке красили забор. Ослик брёл мимо, задумался и привалился боком к свежей рейке. Оранжевой. Краска легла на серую шерсть ровной полосой.

Сторож заметил не сразу, а когда заметил, ахнул. Ослик стал не серый, а солнечный.

Посетители столпились у вольера. Дети визжали: «Оранжевый ослик! Как из мультика!» Ему давали морковку, гладили, фотографировали. Он хлопал ушами и принимал славу с достоинством — стоял и жевал. Только в глазах появилась искра.

Прошла неделя, и краска начала сходить. Серый мех пробивался сквозь оранжевый. Зрителей становилось всё меньше. Сторож вздыхал: «Эх, популярность уходит».

Ослик не грустил. Он подходил к забору, тёрся о любимую рейку и смотрел на тех, кто остался. Теперь к нему приходили не толпы, а только те, кому он нравился сам по себе. Серый, спокойный, с остатками краски за ухом.

Одна девочка сказала маме: «Смотри, он и без краски красивый. Потому что глаза добрые».

Ослик услышал и качнул головой. Он и так это знал. Оранжевый — это просто бонус. Главное же не цвет, а то, как ты смотришь на людей. И как жуёшь морковку. Медленно, с чувством. Как настоящий ослик.

Как Крошка до моря дошла

В старой даче, за плинтусом, жила Мышка. Маленькая, серая, с розовыми ушами. Звали её Крошка.

Днём она спала в коробке из-под чая, а ночью выходила за крошками. И мечтала.

Мечта у Мышки была странная. Она хотела увидеть море. В дачных книжках, забытых на чердаке, попадались картинки, на них синяя вода, волны, песок. Крошка водила лапкой по странице и вздыхала. Где та синяя вода? В блюдце? Не то. В луже после дождя? Лужа пахнет землёй, а вот море, говорят, солью.

Однажды ночью дачники забыли закрыть дверь и Крошка выскользнула на крыльцо. Перед ней лежал сад, за садом дорога, за дорогой поле. И где-то далеко, она знала, море.

Она шла всю ночь. Мимо спящих домов, мимо пруда с лягушками, мимо спящей кошки. Тут Мышка особенно старалась не дышать. К утру добралась до железной дороги. Села на шпалу и не знала, куда дальше.

И тут рядом остановился Ёж.

— Ты чего одна? — спросил он.

— К морю иду, — призналась Крошка. — Только, кажется, заблудилась.

Ёж подумал, почесал бок лапой и сказал:

— Море далеко, но если хочешь, пойдём. Мне как раз в ту сторону.

И они пошли вместе. Ёж нёс Мышку на спине, когда она уставала. Крошка рассказывала ему про картинки в книжках, а Ёж про лес и грибы. К вечеру вышли к холму. За холмом что-то шумело.

— Это море, — сказал Ёж.

Мышка забралась ему на голову и замерла. Перед ней лежала вода. Огромная, синяя, живая. Волны накатывали на песок и шуршали, будто перелистывали невидимые страницы. Пахло солью и чем-то большим, чему Крошка не знала названия.

Она сидела и смотрела. Ёж молчал рядом.

Когда начало темнеть, Крошка спросила:

— А как же я теперь домой? Я ведь маленькая.

— Маленькая, — согласился Ёж. — Но ты дошла. Значит, и обратно дойдёшь.

Так и вышло. Дорога домой оказалась ничуть не длиннее дороги к морю. Просто в первый раз было страшно, а во второй уже нет.

Белая ворона

Жила-была Белая Ворона, и всё у неё было хорошо. Она научилась вязать оригинальные шарфики и они пользовались спросом. Стая её уважала. Но однажды в их лес приехала фотосессия журнала «Лесной Гламур».Главный редактор, очень важный Павлин по имени Амадеус, раздражённо кричал:— Скучно! Серо! Где фактура?! Где свежее лицо?! Мне нужна модель, а не эти белки в хвостах-метёлках!Тут его взгляд упал на Белую Ворону, которая как раз вешала сушиться вязаные носочки на куст сирени.— Маэстро, вы только посмотрите, — прошептал ассистент-Попугай, — белоснежное оперение, графичный силуэт, интеллектуальный изгиб клюва Это же новая Твигги!— Боги! — выдохнул Павлин и упал в обморок прямо в лопухи.

Белую Ворону отмыли в трёх водах (хотя она и так была чистой), причесали клюв и надели на неё что-то серебристое. Она стояла перед камерой и не понимала, куда девать крылья.— Кар? — неуверенно спросила она.— Божественно! — завопил Павлин, приходя в себя. — Эта естественность! Эта простота! Ещё раз этот звук! Всё, ты на обложке!Так Белая Ворона стала главной сенсацией сезона. Обложка «Лесного Гламура» с заголовком «БЕЛИЗНА КАК МАНИФЕСТ» разошлась тиражом, какого не видели со времён «Колобок Weekly».На Неделю Моды в Большом Овраге съехался весь лесной бомонд. Лисы щеголяли в эко-мехах, Еноты красовались в полосатом тотал-луке, даже Крот пришёл в очках «муха» и утверждал, что он байер. Но когда на подиум вышла Белая Ворона, зал ахнул.Она просто шла. Не в такт музыке. Один раз споткнулась о собственную тень. Но все говорили:— Ах, этот деконструктивизм! Этот вызов гравитации!А один Заяц-модный критик, вытирая слёзы, писал в блокнот: «Она не идёт — она ставит под сомнение саму идею ходьбы».Довольно быстро Белая Ворона устала от славы. Она вернулась в родной лес в своих старых тёмных очках и с контрактом на коллекцию авторских шарфов. Старейшая Ворона встретила её на нижней ветке:— Ну что, зазналась, небось?— Да нет, — вздохнула Белая Ворона, снимая очки. — Там, в мире моды, все хотят быть на кого-то похожими. А тут хоть и ворчали, но я была сама собой.Она сняла серебристый наряд, надела вязаный шарфик и пошла пить чай с ромашкой.А Ворон-Спортсмен ещё долго ходил по лесу в тёмных очках и говорил всем:— Я её троюродный брат. Не узнали? То-то же.

Иван-царевич и летящий Ветер

Жил-был Иван-царевич. Был он смелым и добрым, но однажды заскучал, все подвиги в округе переделал, всех змеев победил, всех царевен выручил. Сидит на крыльце, вздыхает.

И тут с неба спускается конь. Белый, с серебристыми крыльями, глаза умные, грива как облако.

— Ты кто? — спрашивает Иван.

— Я — Ветер, крылатый конь. Послан тебе в помощники. Будет подвиг, зови.

Иван обрадовался, ну хоть какое-то дело. Но прошёл день, другой, третий, а никто не нападает, никто не похищает. Тишина.

Тогда Ветер и говорит:

— Слушай, Иван, а может, подвиги и по-другому можно совершать, может не всегда кого-то побеждать? Вон у бабки Марфы крыша прохудилась. У мельника зерно намокло. У детей качели сломались.

— Какие ж это подвиги? — удивился Иван.

— А ты попробуй.

Вздохнул Иван, но пошёл. Поднял его Ветер к крыше Марфы, Иван доски поправил, соломой прикрыл. Старуха вышла, всплеснула руками: «Сокол ты мой!» Иван улыбнулся впервые за долгое время. Потом к мельнику слетали, зерно просушили. Потом детям качели починили, да ещё Ветер их немного покатал по воздуху. Визгу было на всю округу.

К вечеру сидят они с Ветром на пригорке, уставшие, но довольные.

— Ну что, Иван, как день прошёл?

— Знаешь, Ветер, я вроде никого не победил, а на душе так, будто целое царство спас.

— А ты и спас, — говорит конь. — Только не от дракона, а от забот.

С тех пор Иван и Ветер так и жили. Летали по деревням, помогали, кому надо. И никто их не боялся, а все любили. И прослыл Иван-царевич не только грозным воином, но и светлым помощником. Потому как не все подвиги гремят, некоторые тихо стучатся в дверь и просят просто побыть рядом.

Как принцесса дракона перевоспитывала

В одном королевстве, где всё шло кувырком, жила принцесса Маргарита. Была она решительная, как трактор, и красивая, как закат над полем пшеницы. И как положено принцессе, её похитил дракон.

Дракон был классический. Трехглавый с чешуёй, которая жутко скрипела при ходьбе. Звали его Гоша. Он утащил Маргариту в пещеру, усадил в уголок и приготовился страшно рычать.

— Ну, — сказала Маргарита, оглядывая пещеру. — И долго ты тут живёшь?

Гоша опешил. Средняя голова уже набрала воздуха для рёва, но левая растерянно сказала:— Лет двести, а что?

— А то, — принцесса ткнула пальцем в паутину, — что у тебя тут бардак. Кости не убраны, факелы криво висят, а от тебя несёт дымом, как от пепельницы.

Правая голова обиделась, левая засмущалась, а средняя забыла, что хотела рычать.

— Я вообще-то страшный дракон! — напомнил Гоша. — Меня бояться положено!

— Ага, конечно, — кивнула Маргарита. — Лучше бойся меня. Я тебе сейчас тут такой график уборки составлю взвоешь!

К вечеру пещера была выметена, кости сложены аккуратной пирамидкой, а Гоша сидел и пил чай с ромашкой, потому что принцесса сказала, что от дыма у неё аллергия.

На следующий день прискакал принц Эдуард. Такой красивый, в блестящих доспехах, с мечом наперевес.

— Я спасу тебя, Маргарита! — крикнул он, врываясь в пещеру.

Гоша лениво приоткрыл один глаз.

— Маргарита, там к тебе какой-то железный пришёл.

Принцесса вышла, уперев руки в боки.

— Эдик, ты зачем приехал?

— Как зачем? — растерялся принц. — Спасать!