До печати

– Уже можно читать, – поинтересовался Виктор, – или ты мне еще что-то сказать хочешь?

– Читай, – усмехнулась Миранда, с удовольствием жуя только что отрезанный тончайший ломтик.

Пока Виктор молча, но красноречиво гримасничая читал роман Миранды, та вскипятила воду, налила себе чашку чая и, не спеша, пила его, вприкуску с сыром.

За всё время чтения Виктор лишь однажды сказал: «Неожиданно» и дважды «Еще более неожиданно». Потом сложил все листы и выжидательно посмотрел на сестру.

– Тебе тоже сыра отрезать? – в ответ на его взгляд поинтересовалась она.

– Нет, спасибо, я сегодня сыт впечатлениями, – ответил тот. – Тебе как такое вообще в голову пришло? Это точно ты писала?

– А что тебя смущает? – не поняла Миранда.

– Меня смущает, что ты пишешь подобные вещи, и тебя, – он сделал ударение на последнем слове, – это не смущает.

– Я просто записывала за Хельгой, – простодушно ответила Миранда. – А она девушка без смущения, как ты понял.

– В психологии это именуется «девушка без комплексов», – просветил Виктор Миранду.

– Пусть так, – легко согласилась она.

– Но ты-то не она, – недоумевал Виктор.

– Я этому очень рада, – веселилась Миранда.

– Я, честно говоря, тоже, – поддержал её Виктор. – И с этим Эдвином твоим я в себе сходства больше не нахожу.

– Хотя мог бы, – подзадорила его Миранда. – Ты, я помню, тоже в детстве много кричал и плакал. Покоя от тебя не было. Да и сейчас нет.

– Ты меня так поражаешь сегодня весь вечер, что я даже стоящую шутку придумать не могу, – расстроился Виктор. – Нужно это всё в голове уложить, смириться с этим, принять как-то. Утро вечера мудренее. Пойду лучше лягу и физику защитных покрытий поизучаю. Если удастся сосредоточиться.

– Иди-иди, – поддержала его намерение Миранда. – Спокойной ночи.

Глава 13.

Выпив чай и посмотрев с родителями окончание какого-то музыкального фильма по телевизору, Миранда в хорошем настроении легла спать. Но долго не могла заснуть. Ворочалась в кровати, вставала то закрыть окно, чтоб не слышать лай возмущенных чем-то соседских собак, то снова открыть окно, чтобы впустить в комнату уже свежий ночной воздух. Даже сходила на кухню, нашла в холодильнике в миске холодные котлеты и съела две штуки. Снова легла, но сон не шёл. В какой-то момент она почувствовала себя сидящей у костра, в тишине ночи, и поняла, что готова к серьезному разговору.

Однако все остальные в квартире спали, поэтому шуметь печатной машинкой было бы бессовестно. Миранда включила ночник, взяла чистые листы бумаги, нашла карандаш и стала быстро писать не очень ровным почерком. Бретелька ночной сорочки то и дело спадала с худого плеча Миранды, она поправляла её, возвращая на место, и неотрывно переносила на бумагу разговор, возникший у неё в голове.

«Вечером в какой-то момент, уже после ужина и коллективного тихого пения разных песен, Грэг задержался у костра, когда все пошли устраиваться на ночь в поставленной палатке. Он думал о прошедшем дне, о том, как провалился в снег, о песнях Мелины и каком-то новом взгляде Эдвина, которым тот стал смотреть на неё. Грэг пытался представить себя самого: каким он выглядел тогда, в те счастливые две недели с Ольгой – в глазах окружающих. Наверное, влюбленным и счастливым. А сейчас, как он слышал, его прозвали бурым медведем. Ему это даже нравится. Хорошо, что бороду отрастил. Но вечно прятаться за неё нельзя. Только что же делать?

Так рассуждал сам с собой Грэг, когда к нему подошла Хельга.

– Хорошо здесь, – сказала она, присаживаясь у костра недалеко от Грэга.

– Да, хорошо, – согласился он.

– Я очень рада, что ты это замечаешь. Что снова становишься живым человеком, – сказала Хельга, вытянув ноги поближе к костру.

– А до этого я был неживым? – усмехнулся, посмотрев на Хельгу, Грэг.

– Нет, до этого ты был раненым зверем, – ответила она серьезно.

– Вот как? – тихо проговорил Грэг, глядя на огонь.

– Видимо, рана была очень глубокой, раз ты так долго не мог снова стать собой. И кажется мне, что это не физический перелом твоей ноги, а какая-то душевная рана, – высказала свое предположение Хельга.

– Так и есть, – согласился Грэг.

Хельга лишь молча смотрела на него, не желая торопить. Огонь красиво облизывал ночной воздух жадными языками пламени, отбрасывал блики на снег, рисовал причудливые картины теней на палатке. Грэг сидел, положив руки на колени. Смотрел на огонь, слушал тишину гор. Слова сами неторопливым шагом сошли с его губ, а он просто не стал им мешать.

– Я влюбился в девушку. И она ответила мне взаимностью. А потом погибла на моих глазах. Из-за меня погибла, – сказал Грэг и поднял на Хельгу полные тихой боли глаза. – Понимаешь?

Но понять это было невозможно, а представить просто страшно, поэтому Хельга и не пыталась. Природное хладнокровие часто выручало ее в трудных ситуациях. После минутного молчания она нашла нужные слова.

– Понимаю, – спокойно сказала она. – Ты чувствуешь себя виноватым, и таким образом наказываешь себя. Тебе от этого якобы легче, но на самом деле плохо и больно. Прошло уже много времени. Пора уже эту ситуацию отпустить. И простить себя.

– Простить? Отпустить? – вдруг разозлился Грег. – Что за ерунду ты говоришь?

Он подскочил с места, будто под ним загорелся снег. Костер выплюнул в ночную темноту несколько злых искр.

– А почему ты возомнил себя богом, по воле которого умирают люди?! – пошла в наступление Хельга.

Но говорила она спокойно и даже несколько снисходительно.

– Она погибла из-за меня, – сквозь зубы ответил ей Грэг, продолжая метаться из стороны в сторону на участке снега длиной в два-три метра.

– Возможно, – согласилась Хельга. Помолчала, а потом добавила: – Уже ничего не исправить. Но ты подумай, – призывала Хельга. – Она умерла, но ты-то жив! Ты можешь радоваться жизни, этим горам, этому снегу, людям, которые с тобой рядом, а ты выбираешь злиться на себя и всех вокруг за то, что она умерла, а все остальные живы.

Она встала и отошла немного в сторону, стала, сложив руки на груди, и, глядя в темноту, тихо сказала:

– У меня погибла сестра, когда ей было всего пять. Утонула. Мне тогда было восемь. Родители почернели от горя. И тоже себя винили. Мама поседела в одну ночь. Отец не поседел, потому что облысел еще в годы, когда был молодым, зато похудел сильно. Недели две не ел почти. Они чуть не разошлись тогда. Но я помешала. Сперва они не знали, что со мной делать. Стелла всеобщей любимицей была. Маленькая, миленькая, красивая, всегда смеющаяся. Она и не плакала почти никогда. Я её плачущей не помню. Словом, с месяц мои родители горевали, а потом я как-то по неосторожности кастрюлю с кипятком на себя опрокинула, до сих пор на животе и ногах следы от ожогов, – хохотнула Хельга. – Но это здорово моих родителей в чувство привело. Они взяли себя в руки и продолжили жить дальше, вместе. Еще и брат у меня родился. Вот тот уже крикун и рева! По малейшему поводу в плач бросался. Стеллу им не заменил, но болел много, и заботы о нем и обо мне вытеснили память и боль. Я так думаю.

Хельга подошла к Грэгу. Он смотрел на неё в некотором смятении, не зная, что сказать.

– Просто нужно жить дальше, – Хельга положила руку на предплечье Грэга. – И любить кого-то. Заведи себе собаку. Для начала. В качестве терапии. Большую, лохматую. Тебе большая и лохматая подойдет, как ты сам, – рассмеялась Хельга, похлопала Грэга по плечу и направилась к палатке.

– Спасибо, – коротко, но искренне поблагодарил ее Грэг.

Хельга в ответ только ободряюще улыбнулась.»

Дописав, Миранда перевернула листы записями вниз. Отложила карандаш. Легла в постель и быстро, крепко уснула.

Глава 14.

Следующим утром, еще на подступах к зданию машинописного бюро, на Миранду налетела взволнованная Лена.

– Ты должна помочь мне разработать план, – выпалила Лена.

– План захвата вражеских территорий? – уточнила Миранда.

– Почти, – уклончиво ответила Лена. – Я таких высокомерных людей в своей жизни еще не встречала!

– Ты сейчас про кого? – пыталась выяснить Миранда, двигаясь в сторону входа в здание.

Но Лена удерживала подругу за локоть и заговорщицки шептала ей на ухо:

– Эта Катя, Екатерина Ильинична, как она просит её величать, хотя она не старше меня! Но из-за своей прически и сжатых губ выглядит… лет на сорок восемь! – в сердцах выпалила Лена. – Она, видите ли, абсолютно уверена, что её распрекрасный брат не станет водить знакомства с такими как я!

– А ты ей прям с порога сказала, что хочешь с её братом познакомиться? – опешила Миранда.

– Нет, – шептала дальше Лена. – Я полтора часа расспрашивала её о книгах, об ассортименте магазина, о том, как проводят вечера продавцы книг, какую литературу они предпочитают и пользуются ли возможностью читать всё, что угодно, пока книги не приобретены кем-то за деньги. Словом, мы говорили об очень многом. Вернее, это я говорила и спрашивала, спрашивала и говорила, а она только как-то сдержанно и односложно, но вежливо мне отвечала, – Лена перевела дух, сделала глубокий вдох и продолжила: – А потом я, как бы между прочим, обратила внимание, что у неё фамилия такая же, как у Костика. Сказала, что на концерте вчера была, что он там играл прекрасно. Слово за слово. Говорю, что, как прекрасно быть сестрой такого талантливого человека, как замечательно было бы познакомиться с ним. И тут её как взорвало! – вращала плохо подведенными глазами Лена. – Она мне такого наговорила, а потом взяла под руку, вот так, – и Лена больно сжала руку Миранды в области локтя, – и вывела меня из книжного магазина, захлопнула дверь и повесила табличку «ЗАКРЫТО». Я до сих пор в себя прийти не могу.

– Понимаю, – участливо сказала Миранда, едва сдерживаясь от смеха, представляя ту лавину слов, которые вылились на бедную Катю за полтора часа «общения» со словоохотливой завоевательницей сестер виолончелистов Леной. – Может, мы всё-таки на работу пойдём. Чего мы здесь стоим?

– Я не могу в таком состоянии работать! – воскликнула Лена. – Всё внутри меня клокочет и бушует. Я ночь не спала.

– И ты тоже? – удивилась Миранда.

– Тебя что, тоже выставили из магазина? – в свою очередь изумилась Лена.

– Нет, конечно, – пошла на попятную Миранда, - просто долго уснуть не могла.

– Счастливица! – позавидовала ей Лена. – А я всю ночь глаз не сомкнула. Вся постель кувырком, одеяло в пододеяльнике сбилось. Я его утром еле в порядок привела. Встала всклокоченная, лицо горит. Мама велела температуру измерить. Думала, что у меня жар, что я заболела. Но температура оказалась предательски нормальной. Пришлось на работу идти. Может, мне взять день за свой счёт и опять к этой Кате сходить? Показать этой Екатерине Ильиничне Елену Багратионовну, а?

– Боюсь, будет только хуже, – осторожно предположила Миранда.

– Вот и я боюсь, – как-то разом сникла Лена. – И ты понимаешь, что самое главное? Что время-то уходит! – начинала снова горячиться Лена. – Каждая новая минута падает в канализацию времени безвозвратно, а я еще с Костиком не познакомилась. А ему скоро по городам и весям разъезжать, а он даже письма мне написать не может, потому что ни адреса, ни имени моего не знает.

– Ни тебя саму, – в тон подруге поддержала Миранда.

– Вот именно! – воскликнула Лена. – Значит так, мы сейчас идем к князю Облонскому, ты ему меня показываешь, говоришь, мол, вот Фёдор Игнатьич, посмотрите на нашу Калымакину, ей плохо совсем, а она домой идти не хочет, говорит, раз температуры нет, значит, нужно работать, а как же она будет работать в таком состоянии? Давайте мы её домой отправим, пусть отлежится денек, вернее, там же выходные впереди, отдохнет, выздоровеет, а в понедельник уже как огурчик будет. Она же наш самый бесценный сотрудник, нам её беречь нужно.

– Погоди, – прервала горошинами катящийся поток слов Миранда. – Я так быстро не успеваю всё запомнить, ты мне напиши, я всё выучу, порепетирую, тогда, может, у меня так и получится.

– Некогда репетировать, – потащила Миранду к дверям Лена, – импровизировать будешь! Подругу спасать надо!

– Постой! – остановила её Миранда. – У тебя вид слишком боевой! Кто мне поверит? Ты хоть умирающей притворись, а то импровизации моей будет грош цена.

– А, да! Ага, – согласилась Лена, – я сейчас.

И в одну секунду стала закатывать глаза, бледнеть лицом и сползать по стенке на тротуар.

– Переигрываешь, – шептала Миранда Лене на ухо, подхватывая подругу за руку.

– Понятно, – отряхнулась Лена. – Тогда так.

И она взялась одной рукой за голову, второй за сердце и, продолжая бледнеть лицом, натужно вздыхала.

– Уже лучше, – одобрила Миранда, и они направились к директору.

Яблонский сидел за своим рабочим столом, протирал вспотевшую лысину не совсем свежим носовым платком. Перед ним на столе среди бумаг и ручек стоял стакан недопитой минеральной воды и сифон с каплями конденсата на металлической потертой поверхности.

– Фёдор Игнатьич, – обратилась к нему Миранда, кивком головы указывая на искусно умирающую Лену, – наша Калымакина, похоже, сознание сейчас потеряет. Наверное, съела что-то не то вчера. Или переутомилась. Идти домой отказывается. Говорит, что материал не допечатала еще. Боится, что вы рассердитесь, и от этого еще больше сознание потерять готова. Может, вы её домой отпустите? Нет, отправите! А то она сама не решится.

Яблонский с крайним беспокойством усадил Лену на стул, потом протянул ей свой стакан с недопитой минералкой. Лена взяла его дрожащими руками. Но Яблонский выхватил стакан, поставил на стол, взял с подноса на подоконнике другой, налил в него свежую порцию минеральной воды из сифона и подал Лене. Она взяла стакан и, активно стуча по нему зубами, сделала несколько маленьких глотков. Газы тут же ударили ей в нос, и она громко икнула.

– Вам лучше, деточка? – по-отечески участливо спросил Лену директор.

– Не очень, – активно плохо чувствовала себя Лена.

– Я отвезу вас домой, – положа руку ей на плечо, успокоил её Яблонский.

Глаза Миранды расширились от испуга. Директор, сосредоточенный на Лене, видеть этого не мог, а Лена вынуждена была играть свою роль до конца и смиренно приняла перспективу поехать домой в пятницу утром на автомобиле директора.

Помогая Лене сесть, вернее, почти лечь на заднее сиденье директорской «Волги», Миранда успела только шепнуть подруге:

– Дальше выкручивайся сама. Удачи тебе, Калымакина.

– Я тебе это не прощу, – одними губами ответила ей почти бездыханная Лена.

Миранда села на своё рабочее место с улыбкой на губах. Этот маленький спектакль Лены напомнил ей, что в палатке без её внимания остались Эдвин с Мелиной. Ей стало интересно заглянуть и подсмотреть, что же там у них происходит. Она деловито взялась за печать, изображая, что перепечатывает текст из лежащей рукописи рядом.

«Тем временем между Мелиной и Эдвином тоже состоялся разговор.

– У тебя красивый голос, – заметил Эдвин, как только Хельга выбралась из палатки.

– Спасибо, – ответила обрадованная Мелина. – Я рада, что тебе хотя бы голос мой нравится.

– Что значит «хотя бы»? – не понимал Эдвин.

– Тебе еще что-нибудь, кроме голоса, во мне нравится? – в свою очередь поинтересовалась Мелина.

Эдвин на минуту задумался, вздёрнув брови.

– Я мог бы сказать банальность, – начал растягивать слова он, - что у тебя красивые глаза, которых за очками толком не видно, но, если быть честным, то мне нравится твой рот. Линии рта, – уточнил Эдвин. – И голос, которым ты разговариваешь, тоже приятный. Властности в нём нет. Мне это больше всего в тебе импонирует.

– Я же твоя аспирантка. Разве может быть иначе, – спросила Мелина.

– Может. Поверь мне, – заверил Эдвин и чему-то улыбнулся.

– У меня цепочка на шее за волосы зацепилась. Не поможешь? – обратилась к Эдвину Мелина, терзая серебряную цепочку, запутавшуюся в волосах на затылке.

– Ты хочешь её снять?- спросил Эдвин, перемещаясь ближе к Мелине.

– Нет, просто распутать, – ответила та, отбросила волосы на одну сторону, склонила голову на бок и подставила Эдвину голую шею с цепочкой. Шея была тонкой и нежной, серебряная цепочка тоже тонкой, а руки Эдвина большими. Действовать приходилось аккуратно, чтобы не порвать цепочку и не сделать больно Мелине, дергая за волосы. От прикосновений горячих пальцев Эдвина по телу Мелины пробегала дрожь, и ей хотелось продлить эти минуты. Но Эдвин справился быстрее, чем ей хотелось бы, поправил цепочку так, чтобы застежка не цепляла волосы.

– Что ты носишь? – спросил Эдвин. – Крестик?

– Нет, образок, – ответила Мелина и достала из-под рубашки маленький образок Девы Марии.

Цепочка была короткой, и чтобы рассмотреть изображение Святой Эдвину пришлось приблизить своё лицо к груди Мелины.

– Простой, но красивый, – обдал горячим дыханием кожу Мелины Эдвин. – А у меня простой крестик, – добавил он, чуть отстранившись и достав из-под свитера медный крестик на простой цепочке. – Мне его дед подарил. Снял с себя перед смертью, протянул мне и сказал: «Пусть тебя бережет. Мне он уже не поможет». И молитвенник свой отдал. Но я оказался плохим внуком. Крестик ношу, а молитвы редко читаю. И в костёле давно не был.

Мелина излишне долго рассматривала простую вещицу. Потом подняла глаза на Эдвина, совсем близко к его лицу и сказала:

– Он тебе дорог, как память. Но его почистить надо. И цепочку тоже. Когда в университет вернемся, я тебе расскажу, как почистить. Или хочешь, сама это сделаю. Я свои раз в неделю чищу.

– Да зачем? – ответил Эдвин, пряча крестик за шиворот. – Я же не девица. Это не золото и не серебро даже.

– Ну и что? – не соглашалась Мелина. – Это дорогая тебе вещь. Нужно содержать её в чистоте.

– Грязнулей меня считаешь? – усмехнулся Эдвин.

– Нет, что ты, – смутилась Мелина. – Я просто читала где-то, что на украшениях, которые мы носим, накапливаются не только частицы кожи, сальные жиры, бактерии, микробы и прочее, но и негативная энергия. И вот это всё нужно регулярно смывать.

– Про энергию не знаю, а про частицы кожи ты, наверное, права, – признал Эдвин. – Расскажешь мне потом.

– Да это просто. Можно в мыльном растворе хотя бы подержать. В горячей воде. Щеточкой простой, хоть старой зубной щеткой потереть, под проточной водой промыть – и достаточно будет. Можно и прокипятить, конечно. Но это не обязательно.

– А ты, Фальк, оказывается, умеешь быть полезной, – усмехнулся Эдвин. – И поёшь красиво, и советы полезные даёшь.

– Хельгу ты по фамилии не называешь, – не упрекнула, а заметила Мелина.

– Почему же? Иногда называю, – хохотнул Эдвин. – А тебе неприятно, что я тебя по фамилии назвал?

– Немножко, – искренне ответила Мелина.

– Это я стараюсь дистанцию держать. А то мы здесь с тобой вдвоем, в неформальной обстановке. Сидим, понимаешь, слишком близко друг к другу. А излишне сближаться нам с тобой не стоит. И симпатию друг к другу проявлять тем более, – многозначительно посмотрел на Мелину Эдвин.

– Почему? – не соглашаясь, спросила Мелина.

– Понимаешь, – начал Эдвин и пересел в другой край палатки, – одна моя аспирантка так и не написала диссертацию, даже ушла из аспирантуры именно потому, что мы с ней слишком сблизились. Не смогли работать вместе. Над её диссертацией работать не смогли. И она, видимо, предложения руки и сердца от меня ждала, а, не дождавшись, ушла – и от меня, и из аспирантуры. Сейчас, я слышал, она уже замужем и ждёт ребенка.

– Странно, – задумчиво сказала Мелина. – Я об этом ничего не слышала.

– Так она же не от меня ребенка ждёт, – усмехнулся Эдвин. – Тогда бы это был скандал. А так – ничего. Было и прошло. Но я для себя теперь твёрдо знаю, что в аспиранток мне влюбляться нельзя. Для их же блага.

– Я не помешала? – с бодрым голосом Хельги в палатку ворвался холодный воздух заснеженных гор.

– Конечно, нет, – улыбнулся Эдвин Хельге и подмигнул Мелине.»

Глава 15.

Директор вернулся только через два часа. Миранда хотела уделить больше внимания своему роману, но в отсутствии директора девушки в кабинете устроили активное обсуждение того, чем же закончится этот визит Яблонского к Лене домой, и это очень мешало не то что сочинять что-то своё, но даже перепечатывать чужое.

Миранда высказала своё авторитетное мнение – «Крепость не покорится. У неё новая любовь. Все маневры бесполезны» – и пыталась сосредоточиться на работе. Безуспешно. Даже отсутствуя, Лена была центральной фигурой их недружного женского коллектива.

Когда дверь распахнулась и в кабинет вошел директор, все резко притихли и молча уставились на него. Его затравленный вид говорил сам за себя. Лысая макушка отчаянно потела, галстук сбился, левое ухо многозначительно алело и было несколько больше правого.

«Почему ухо?» – задавалась вопросом Миранда и не находила ответа.

– Можно выйти позвонить? – вслух произнесла Миранда.

Но директор мстительно ответил:

– Нельзя. Работайте, Васнецова. Вам еще за подругу её материал на сегодня перепечатывать. Она меня заверила, что вы и свою, и её работу, – он сделал многозначительную паузу, – с удовольствием выполните.

– Спасибо, Калымакина, – сквозь зубы почти бесшумно процедила Миранда.

– А как там Лена? – в спину уже отвернувшегося директора бросил кто-то из девушек.

Директор обернулся и вопросительно посмотрел на спросившую. Ею оказалась Лида, тридцатилетняя высокая и крупная, но нескладная девушка, очень стесняющаяся и роста своего, и комплекции. В ответ на взгляд директора она заёрзала на стуле и ляпнула:

– Вас долго не было. Мы волновались.

Остальные девушки переглянулись и закивал головами в подтверждение слов Лиды.

– Пришлось приводить Калымакину в чувства, – пояснил директор. – Это заняло время.

Он опять отвернулся и сделал шаг из кабинета, а потом, будто передумал, подошел к Лиде очень близко и сказал прямо в лицо:

– Настоятельно рекомендую вам за Калымакину не волноваться. И впредь, девушки, – он обвел всех грозным взглядом, – если кто-то из вас почувствует недомогание, позаботьтесь о бюллетне.

И решительным шагом покинул кабинет.

Девушки, многозначительно глядя друг на друга, только пожимали плечами, а потом взялись за работу.

В обед Миранда первым делом побежала звонить домой Лене. Но телефонный аппарат отвечал ей долгими длинными гудками. Тогда она всё же сходила в столовую, наспех пообедала рисом с овощами, прихватила несколько пирожков с капустой и снова поспешила к телефону-автомату. На этот раз он оказался занят. Миранде пришлось ждать, пока толстая тетенька даст своему, видимо, проголодавшемуся отпрыску инструкции о том, как разогреть картофельное пюре и говяжьи отбивные на одной сковороде. Терпение Миранды было на исходе, а желание узнать, что приключилось с подругой, только набирало обороты. Масла в огонь подливали любопытные взгляды проходящих мимо девушек из машинописного бюро.

Наконец телефонный инструктаж закончился, и Миранда вновь набрала простой номер. Долгие длинные гудки всё-таки оборвались коротким «Алло». Это был голос заживо похороненной Лены.

– Что случилось? – не церемонясь, выпалила Миранда.

– Мне конец, – голосом Лены произнесла погибающая Офелия.

– Почему ухо? – задала свой главный вопрос Миранда.

– Сапогом попала, – не сдавалась Офелия в голосе Лены. – Промазала. Метила в макушку.

– Ты бросалась сапогами в директора? – опешила Миранда. – Я даже от тебя такого ожидать не могла.

– А чего он меня за руку держал, – вырвалась живая Лена из почти умершей героини Шекспира, – чаем всё поил, мокрым полотенцем всю чёлку мне измочалил?! Я его просила?! У меня план! У меня Костик вот-вот уедет, а тут этот недокнязь со своими участием! Я не выдержала, вскочила, и говорю ему такая: «Фёдор Игнатьич, вы меня простите, но мне пора. У меня очень важные дела. А вы идите уже на работу».

– Так и сказала? – обреченно зачем-то поинтересовалась Миранда.

– Я целый чай его сердобольный уход за больной терпела. Или даже больше, – продолжала оправдываться подруга.

– А сапоги почему в ход пошли? – решила прояснить главное Миранда.

– Понимаешь, он захотел узнать, какие такие у меня дела важные, что я симулированием занимаюсь. Я ему про Костика всё и рассказала. Что у нас любовь, что он великий виолончелист, души во мне не чает, но его семья против нашего брака, потому что я платья ношу не в того размера горошек. Что его сестра меня ненавидит и всячески мешает нашим встречам. Что как раз сегодня её не будет в городе, Костик назначил мне свидание, и всё должно решиться. Что, возможно, уже завтра, нет, сегодня я стану его женой.