Моя до последнего вздоха

— Возможно, перепутали заказ. Или бармен ошибся. Там было много людей.

— И одного глотка хватило, чтобы ты ничего не помнила?

Я опускаю глаза на собственные руки.

— У меня жуткая аллергия на алкоголь. Я сразу… — Если я буду говорить о моих приступах спящей красавицы, она еще больше усомнится. Это даже смешно: она не верит мне даже тогда, когда я говорю ей правду. — В общем, он очень плохо на меня действует.

Николь продолжает смотреть, ожидая подробностей.

Я провожу большим пальцем по ногтю, ощущая, как острый край царапает кожу.

— Предположим, я тебе верю.

— Как великодушно.

— Я ещё не закончила.

Она потирает переносицу, затем поворачивается ко мне. Её взгляд скользит по моему лицу и останавливается на шее. Я машинально поправляю воротник, сама не зная почему, ведь синяка там уже давно нет.

— А след на шее?

По спине проходит холодок.

— Ты писала мне о нём все выходные. Неужели мы до сих пор не закрыли эту тему?

— Я писала, потому что внятного ответа так и не получила.

— Я ответила.

— Ты сменила тему.

Я заставляю себя усмехнуться.

— Это всего лишь засос.

Николь не улыбается.

— Такой огромный?

— Так бывает.

— Серьёзно?

Теперь уже я потираю переносицу. В висках пульсирует боль, но отступать некуда.

— Да, Николь. Иногда в порыве страсти люди не рассчитывают силу.

— Не рассчитывают?

— Когда мужчина и женщина любят друг друга, они могут увлечься и…

— Стоп. Стоп-стоп-стоп.

Николь машет руками перед моим лицом, обрывая меня на полуслове. Я замолкаю, не сразу понимая, что именно её встревожило.

Она медленно опускает руки. Глаза расширяются, губы приоткрываются. Несколько секунд Николь молча изучает моё лицо, будто впервые видит сидящего перед ней человека.

— Вы любите друг друга?

Любим?

Я что, так и сказала?

Какая же я дура.

То, что происходит между мной и Нейтаном, меньше всего напоминает любовь. Скорее кораблекрушение, после которого два утопающих цепляются друг за друга, хотя каждый способен потянуть второго на дно.

Может и так, но за эти выходные что-то изменилось.

Мы разговаривали каждый день. Сначала осторожно, обходя опасные темы — затем всё откровеннее. Нейтан рассказывал о том, что на четвёртом курсе изучал психологию. Правда, я не уверена, что это был обычный интерес. Порой кажется, будто он пытается разобрать человеческий разум на части.

Он задавал мне слишком много вопросов. Я старалась отвечать честно, правда, об эпизоде «жизнь в лаборатории» все же пришлось умолчать.

А потом мы пекли лимонный пирог.

До сих пор не понимаю, как Нейтану удалось уговорить меня на это. С его кулинарными навыками и моим умением хорошо мыть посуду мы стали отличной командой.

Из-за моей неуклюжести половина муки оказалась на его чёрной футболке. Но вместо напряжения я получила лишь едва заметную улыбку.

Я впервые видела его таким.

Нейтан вообще редко улыбается. Почти всегда он собран и серьёзен, словно даже в минуты покоя продолжает просчитывать сотни вариантов своей засекреченной работы.

Наверное, иначе он просто не умеет.

Его отец годами издевался над ним. Нейтан потерял мать и брата, а человек, который должен был защищать маленького мальчика, превратился в его худший кошмар. Иногда мне кажется, что часть Нейтана так и осталась там — в доме, где любовь всегда соседствовала с болью.

Вот что у нас общего. После того как я покинула Галандию, в моей семье поселилась та же проблема. Любовь всегда шла рука об руку с болью. Только, в отличие от Нейтана, меня она не смогла сломать.

Нейтан пытается меня защитить. По-своему: грубо, жестоко, не спрашивая, нужна ли мне вообще эта защита. Он окружает меня заботой так плотно, что порой она больше напоминает клетку. И всё же он делает то, чего я никогда не могла дождаться от матери.

Он замечает меня.

Следит, поела ли я. Укрывает пледом, если я засыпаю в гостиной. Запоминает, какой напиток я люблю. Оказывается рядом ещё до того, как я успеваю признаться в том, что мне нужна помощь.

Возможно, его жестокость никуда не исчезнет. Возможно, она уже стала частью него — такой же неотделимой, как шрамы на теле и тьма во взгляде. Но иногда его почти чёрные глаза снова становятся карими.

Живыми.

Я вижу это. Я точно вижу.

Господи.

А что, если я действительно влюбляюсь?

От этой мысли в груди становится тесно. Я резко хлопаю себя ладонями по щекам, словно могу вытряхнуть её из головы вместе со всем безумием последних дней.

— Лея! — Николь бросается ко мне и перехватывает мои запястья. — Ты что делаешь?

Я моргаю, возвращаясь в библиотеку. Перед глазами снова возникают коробки, стеллажи и испуганное лицо подруги.

— Ничего.

— Люди обычно не бьют себя по лицу, когда у них «ничего».

Она продолжает держать меня за руки, не позволяя повторить этот жест.

— Николь?

— Да.

Она приближается ко мне, словно я сейчас расскажу ей самую страшную тайну. Хотя так и есть.

— Что, если я и правда влюбилась?

Признание повисает между нами.

Произнесённое вслух, оно уже не кажется случайной мыслью.

Николь придвигает соседний стул и опускается рядом. Её колено касается моего, пальцы нервно перебирают цепочку сумки.

— Лея, я должна тебе кое-что рассказать.

От серьёзности её тона в животе образуется холодный узел.

— Что?

Она медлит, глядя куда-то поверх моего плеча.

— Я слышала, что Нейтан помолвлен.

Мир вокруг не рушится. Никакого грома, звона разбитого стекла или треска ломающихся стен.

Просто воздух внезапно перестаёт попадать в лёгкие.

Я смотрю на Николь, замечая, как шевелятся её губы, но смысл сказанного доходит не сразу.

— Что ты сейчас сказала?

— Ходят слухи, что у него есть невеста.

Мои пальцы сжимаются на краю стула.

— Откуда ты это знаешь?

— Не помню точно. — Она отводит взгляд и убирает волосы за ухо. — Ты же знаешь, я вращаюсь в определённых кругах. На приёмах постоянно обсуждают чужие помолвки, свадьбы и разводы. Кто-то упоминал Риверса и его будущую жену.

— Кто?

— Лея, я правда не помню.

— Постарайся.

В моём голосе появляется резкость. Николь вздрагивает и поворачивается ко мне.

— Это было несколько месяцев назад. Возможно, на благотворительном вечере у Кларков или на ужине у семьи Монтгомери. Там было много людей.

— И ты уверена, что речь шла именно о Нейтане?

— Сколько ещё Нейтанов Риверсов ты знаешь?

Я отворачиваюсь.

В ушах нарастает гул, а в памяти вспыхивают обрывки последних дней.

— Что, если это неправда? — мой голос звучит глухо.

— А если правда?

— Он бы мне рассказал.

Даже я слышу, насколько неубедительно это звучит.

Николь горько усмехается.

— Зачем? Чтобы ты сразу от него ушла?

— Нейтан не стал бы…

Я осекаюсь, не зная, чем закончить фразу.

Не стал бы обманывать?

Он похищает меня, запирает в своём доме и скрывает половину правды. Почему мысль о невесте кажется мне невозможной?

— Ну же, Лея, — Николь наклоняется ближе. — Представь, что он приходит к тебе и признаётся: «Да, я помолвлен. Скоро женюсь на женщине из своего круга, но до свадьбы хочу развлечься с тобой». Ты бы согласилась?

Я резко поворачиваюсь к ней.

— Я для него не развлечение.

— Ты уверена?

Вопрос режет глубже, чем должен.

Я опускаю голову, и волосы скрывают моё лицо.

Что, если она права?

Что я вообще знаю о мужчинах вроде Нейтана? Они получают желаемое, а когда интерес угасает, просто переходят к следующей цели. Для него я могу быть очередной странностью, временной одержимостью. Игрушкой, которая случайно оказалась достаточно труднодоступной, чтобы привлечь его внимание.

Но если я всего лишь развлечение, почему он готов уничтожить любого, кто ко мне прикоснется?

Почему одно предположение о его невесте заставляет меня чувствовать, будто кто-то вскрывает грудную клетку тупым ножом?

Николь кладёт ладонь мне на плечо.

— Не расстраивайся. У каждого своя дорога. Просто кому-то везёт немного меньше, чем остальным.

Я поднимаю на неё глаза. В её голосе появляется странная отстранённость, которой раньше не было.

— Что это значит?

Её пальцы медленно сжимаются на моём плече.

— Иногда полезно помнить, где твоё место.

Она пожимает плечами, однако её взгляд остаётся напряжённым. — Мы не всегда можем делать то, что хотим. Чаще наши поступки продиктованы чужими решениями. А чтобы выжить в этом дерьмовом мире, иногда приходится подчиняться.

Я всматриваюсь в её лицо.

— Николь, о чём ты говоришь?

На мгновение в её глазах появляется робкая слезинка.

— Ни о чём. Не бери в голову.

— Ты сейчас совсем не похожа на себя.

— Я просто беспокоюсь о тебе. — Она расправляет складку на юбке. — Этот мужчина не для тебя, вот и всё.

Я хочу согласиться. Это было бы разумно и безопасно.

Но вместо этого перед глазами снова возникает редкая улыбка Нейтана. Мука на его чёрной футболке. Тёплая ладонь у меня на затылке. Карий оттенок глаз, который появляется лишь на несколько мгновений.

— Может, ты права, — выдыхаю я. — Но я всё равно поговорю с ним.

Николь хмурится.

— После всего, что я рассказала?

— Именно поэтому. Я не собираюсь делать выводы на основании слухов. Хочу услышать ответ от него.

— Думаешь, он признается, если действительно тебя обманывает?

— Я пойму, если он солжёт.

— Ты неисправима.

Николь внезапно тянется ко мне и заключает в объятия. Её руки смыкаются вокруг моей груди с такой силой, что рёбра протестующе ноют.

— Николь, мне нечем дышать.

Я упираюсь ладонями ей в плечи и с трудом отстраняюсь. Подруга отпускает меня не сразу, будто ей требуется усилие, чтобы разжать руки.

Поднявшись, я отхожу на безопасное расстояние и поправляю одежду.

— Что на тебя нашло?

— Соскучилась. — Она улыбается, но улыбка не касается глаз. — Ладно, начинай тусоваться со своими книгами, а я сбегаю за кофе.

Николь окидывает взглядом холл. Почти всё свободное пространство заставлено коробками с новой партией книг.

— Хотя, глядя на это, стоит прихватить бутылку вина. Без алкоголя я столько пыльной макулатуры не переживу.

Я поднимаю ладонь.

— Только не…

— Знаю, знаю. — Она направляется к выходу. — Тебе возьму молочный коктейль.

— Ты просто чудо.

Я посылаю ей воздушный поцелуй.

Николь толкает дверь, и над ней звенит колокольчик. В библиотеку врывается порыв сырого воздуха, шевелит мои волосы — и тут же исчезает вместе с ней.

Что ж, мы снова остаёмся вдвоём.

Я и бесконечные коробки с книгами.

Элси возится в архиве с накладными, поэтому первый этаж погружается в непривычную тишину. Только дождь стучит по высоким окнам, и старые часы над стойкой отсчитывают секунды, словно намеренно напоминая: время до возвращения домой неумолимо сокращается.

До встречи с Нейтаном.

Я опускаюсь перед коробкой с надписью «Фантастика», разрезаю скотч канцелярским ножом и достаю первую стопку. Шершавые обложки скользят под пальцами, но мысли остаются далеко от книг.

Неужели Нейтан действительно помолвлен?

В груди неприятно тянет.

Я ставлю на полку один роман, затем второй. Перепроверяю корешки, хотя прекрасно понимаю: дело не в порядке расстановки. Мне просто нужно занять руки.

Нейтан совершенно не похож на человека, который собирается жениться.

Впрочем, откуда мне знать, как должен выглядеть такой мужчина? Вероятно, накануне собственной свадьбы он останется таким же холодным и собранным. Будет отдавать распоряжения, просматривать отчёты и смотреть на людей так, будто заранее знает каждый их шаг.

Даже невеста вряд ли что-то изменит в его расписании.

Я слишком резко задвигаю книгу на полку. Корешок ударяется о деревянную стенку.

Если Николь права, тогда зачем нужны все эти преследования? Зачем Нейтан врывается в мою жизнь, запирает меня в своём доме и расправляется с теми, кто причиняет мне боль? Зачем разыгрывает это безумное представление, заставляя поверить, будто я для него что-то значу?

Мог бы сразу обозначить моё место.

Временная игрушка.

Удобное развлечение до свадьбы.

От этой мысли к горлу подкатывает тошнота. Я захлопываю пустую коробку и отталкиваю её ногой.

Нет.

Мне нужно поговорить с ним. Не строить догадки, не верить слухам, не мучить себя до самого вечера. Я посмотрю ему в глаза и задам прямой вопрос, а дальше будь что будет.

Я переношу следующую коробку к стеллажу. На боку чёрным маркером выведено: «Физика». Учебники один за другим занимают свободные места, но слова Николь продолжают звучать в голове.

Светское общество живёт сплетнями. Я читала об этом, видела в фильмах. Одно неосторожное появление мужчины рядом с женщиной — и к вечеру им уже назначили свадьбу, выбрали дом и придумали имена будущим детям.

Вполне возможно, Николь ошибается.

Мне очень хочется в это верить.

Я вытираю ладони о джинсы и берусь за очередную коробку.

— Психология, — читаю надпись. — Где же у нас психология?

Прижав коробку к груди, прохожу вглубь зала. Здесь темнее: свет от окон почти не проникает между высокими стеллажами, а несколько настенных ламп не справляются с густыми тенями.

Я разглядываю таблички на полках: медицина, философия, социология. А, вот и психология.

Увидев нужный раздел, поворачиваю за стеллаж — и замираю.

На большом деревянном столе стоит уже знакомая мне керосиновая лампа.

Пальцы сами собой разжимаются.

Коробка ударяется об пол. Книги с глухим стуком рассыпаются у моих ног, но я почти не слышу их падения.

В горле становится сухо.

Я медленно приближаюсь к столу. Каждый шаг даётся тяжелее предыдущего.

Пальцы касаются холодного стекла.

В нашу прошлую встречу оно было тёплым.

Я обхватываю основание лампы и поднимаю её ближе к лицу. В тот день я почти ничего не замечала вокруг. Сразу же как он ушел, побежала домой, только бы не встретиться с ним еще раз. Не рассмотрев как следует орудие моих пыток.

Тонкий стеклянный стержень тянется минимум на восемнадцать сантиметров и заканчивается плотной круглой каплей у основания. Так вот что так больно растягивало мышцы. Он что, и правда думал, что я смогу поглотить весь этот сосуд?

Низ живота сводит фантомным спазмом.

Я едва не выпускаю лампу из рук.

Входная дверь хлопает.

Колокольчик над ней захлёбывается резким звоном.

Я вздрагиваю и едва удерживаю лампу.

— Николь, ты уже вернулась?

Ответа нет.

Наверное, она держит в руках кофе. Или снова злится на зонт, который выворачивает ветром при каждом удобном случае.

Я поспешно ставлю лампу на стол и несколько раз провожу ладонями перед лицом, пытаясь остудить горящие щёки.

— Ты хотя бы молочный коктейль не забыла?

За спиной раздаётся тяжёлый шаг.

Улыбка исчезает с моих губ.

Я резко оборачиваюсь — и лбом врезаюсь в твёрдую мужскую грудь. От неожиданности отступаю, но край стола упирается в поясницу, не позволяя увеличить расстояние.

Передо мной возвышается мужчина.

Я поднимаю голову, надеясь увидеть чёрное беззвёздное небо глаз Нейтана, но встречаюсь с вязкой зеленью.

Эти глаза я узнаю сразу.

— Итан…

Имя срывается с губ вместе с воздухом.

Он улыбается. Почти по-доброму, если не знать, что за этой улыбкой скрывается.

— Сюрприз, сюрприз, Офелия.

— Не называй меня так.

— Почему? — Итан склоняет голову набок, внимательно разглядывая меня. — Это же твое имя.

Его тёмные волосы влажные от дождя. Несколько прядей прилипли ко лбу, на плечах чёрного пальто блестят капли. Он выглядит почти так же, как при нашей последней встрече: огромный, спокойный и пугающе уверенный в своём праве распоряжаться моей жизнью.

Я делаю шаг в сторону.

Он повторяет движение, преграждая проход.

— Ты извини, что не появился раньше. — Итан снимает кожаную перчатку, аккуратно расправляя каждый палец. — На твой день рождения я был на задании. Абраму пришлось отправить за тобой тех остолопов. Как видишь, они не справились.

Кровь отливает от лица.

— Передай Абраму, что я не вернусь.

— Сама передашь. — Итан стягивает вторую перчатку. — Он очень ждёт встречи.

Я отталкиваюсь от стола и поднимаю подбородок, хотя внутри всё дрожит.

— Не смей ко мне прикасаться. Ты больше не моя нянька.

Его тихий смех расползается между стеллажами.

— Нянька? Как грубо, дорогая Офелия. Я воспитывал тебя лет с десяти.

— Ты за мной следил.

— Мне больше нравится — защищал от глупостей.

— Не позволял ни с кем общаться. Проверял мои вещи, читал переписки, решал, куда мне можно идти и с кем разговаривать. — Я отступаю к соседнему проходу. — Твоя единственная задача заключалась в том, чтобы я не сбежала.

Улыбка Итана меркнет.

— И, как видишь, я с треском её провалил.

Ещё один шаг назад.

Он пока не двигается, но я знаю его слишком хорошо. Итан позволяет мне почувствовать надежду, прежде чем отнять её.

— Что ты собираешься делать?

— Реабилитироваться.

Я оглядываюсь. До стойки слишком далеко. Элси в архиве и вряд ли услышит меня через два этажа.

Сейчас меня волнует только одно: только бы Николь задержалась в кофейне. Меня они не тронут, а вот ее… Она явно займет место одной из погибших во время экспериментов девушек.

— Я никуда с тобой не пойду.

— Офелия, — Итан устало выдыхает, — ты всё ещё думаешь, что у тебя есть выбор?

— У меня всегда есть выбор.

— Именно поэтому ты постоянно выбираешь глупости.

Он делает первый шаг.

Я хватаю с полки тяжёлую книгу и бросаю ему в лицо.

Итан отклоняется. Твёрдый переплёт задевает его скулу и падает на пол. Я швыряю вторую, затем третью и бросаюсь к проходу между стеллажами.

Его рука смыкается на моём запястье.

Я вскрикиваю и всем телом дёргаюсь вперёд. Бесполезно. Итан тянет меня к себе так легко, словно я ничего не вешу.

— Отпусти!

Ногти скользят по грубой коже, оставляя кровавые отметины.

Я пытаюсь ударить его локтем, но он перехватывает мою вторую руку и выворачивает её за спину.

— Ну уж нет, дорогая. — Его дыхание касается моего уха. — Второй раз я тебя не потеряю.

— Ты никогда меня не терял. Я сама ушла.

— Не льсти себе.

Я наступаю ему на ногу и резко откидываю голову назад. Затылок попадает в подбородок. Итан ругается и на мгновение ослабляет хватку.

Этого хватает, чтобы вырвать одну руку.

Бью его по лицу, но он перехватывает меня поперёк талии и прижимает спиной к своей груди. Ноги отрываются от пола.

— Отпусти меня, верзила!

Итан замирает, а затем тихо смеётся.

— Как мило. Ты и в детстве меня так называла.

— В детстве я ещё не понимала, какое ты чудовище.

— А сейчас понимаешь?

Я извиваюсь, пинаюсь и ногами сбрасываю книги с ближайшего стеллажа в надежде отвлечь его.

— Тебе действительно больше нечем заняться? — Я задыхаюсь от усилий. — Десять лет ходить по пятам за девчонкой — жалкая карьера.

— Видимо, нечем, раз я всё ещё здесь. — Его рука сильнее сдавливает мою талию. — К тому же после твоего побега меня едва не убили. — Я замираю. — Впечатляет, правда? — В его голосе звучит горечь. — Ты исчезаешь, а расплачиваться приходится мне.

— Я не просила тебя служить ему.

— Зато теперь ты поможешь мне вернуть его расположение.

Я с силой отталкиваюсь ногами от стеллажа. Он качается. Несколько книг падают, ударяя Итана по плечу. Одна задевает стол.

Керосиновая лампа дрожит на краю.

Я вижу, как она наклоняется, на короткое мгновение застывает — и срывается вниз.

Стекло разбивается с оглушительным звоном.

По полу разлетаются сотни прозрачных осколков.

— Мне следовало бы выпороть тебя, — бросает он. — Но Абрам настоял оставить это удовольствие ему.

Холод пробирается под кожу.

Я перестаю вырываться.

— Нет.

Он направляется к двери, обходя рассыпанные книги.

— Не отдавай меня ему, — шепчу я.

— Что?

— Пожалуйста, Итан.

Моя просьба заставляет его замедлиться. Но через мгновение помутнение доброты и сочувствия проходит и он вновь направляется к выходу.

— Не отдавай меня Абраму, — повторяю я. — Ты знаешь, что он сделает.

— Нехорошо заставлять его волноваться, Офелия. Он очень по тебе скучает. Ты ушла, даже не попрощавшись.

— Он не скучает. Он хочет меня убить.

— После того, что ты натворила, не исключено.

Я опускаю свободную руку к карману. Медленно, стараясь не привлекать внимания. Кончики пальцев нащупывают телефон.

Слова Нейтана вспыхивают в памяти.

«Если не сможешь позвонить, зажми кнопку уменьшения громкости. Не отпускай, пока телефон не завибрирует дважды».

Тогда я лишь закатила глаза. Его требование казалось очередным проявлением паранойи и болезненного желания контролировать каждый мой шаг.

Теперь понимаю, зачем все это.

Я достаю телефон ровно настолько, чтобы нащупать боковую кнопку. Зажимаю её большим пальцем.

Одна вибрация.

Сердце бьётся так сильно, что мне кажется, Итан слышит его.

Вторая.

Сигнал отправлен.

— Эй.

Итан резко разворачивает меня к себе. Телефон выскальзывает из пальцев и падает экраном вниз.

— Невежливо пользоваться телефоном, когда с тобой разговаривает взрослый.

— Пошёл ты!

Я набираю воздух.

— Помогите!

Крик разносится по библиотеке. Где-то в глубине хлопает дверь. Кажется, я слышу голос Элси, но Итан уже зажимает мне рот ладонью.

Я впиваюсь зубами в его ладонь.

— Дикая, — цедит он, удерживая меня. — Абрам был прав: город окончательно тебя испортил.

Что-то холодное упирается мне в бок.

Раздаётся короткий щелчок.

Кожу обжигает укол.

— Что ты…

Комната сразу кренится. Стеллажи расплываются, свет тускнеет, а ноги перестают меня слушаться.

— Тише, дорогая. — Его голос доносится, будто сквозь толщу воды. — Мы выходим в свет. Нужно, чтобы ты вела себя прилично.

Я пытаюсь позвать Нейтана, но язык тяжелеет, а перед глазами вновь встает беспросветная тьма.