Моя до последнего вздоха

Закончив, отодвигаю ее в сторону.

Ладони сами ложатся на икры Леи. Начинаю медленно массировать напряженные мышцы. Большие пальцы находят твердые узлы и осторожно разминают их. Постепенно ее ноги тяжелеют на моих коленях, расслабляясь под прикосновениями.

— Тебе нельзя покидать квартиру одной, — мой голос звучит глухо. — Здесь они тебя не найдут. Но там… — киваю в сторону окна. За стеклом мерцают огни ночного города. — Мир огромен, Лея. Ты никогда не знаешь, за какой маской скрывается предатель.

— Нейтан…

— Просто позволь мне защитить тебя, — продолжаю разминать ее икры, не поднимая глаз. — Если будешь сопротивляться — я запру тебя в этой квартире навсегда. Но не позволю снова вернуться в тот ад. Никогда, — из-за злости я сам не понимаю, как начинаю мять ее мышцы с удвоенной силой. — Я не могу контролировать себя, когда знаю, что тебе может угрожать опасность. Особенно, когда ты сама идешь навстречу этой опасности.

Ее рука накрывает мою. Тонкие холодные пальцы обхватывают запястье.

Я замираю и смотрю на нее.

— Спасибо, — тихо произносит Лея.

Не отвечаю. Только отвожу взгляд.

Внутри что-то сжимается — незнакомое, неконтролируемое. Что-то, чему я не могу дать название. И оно пугает меня сильнее, чем все угрозы отца.

— Ложись спать, огонек.

Осторожно убираю ее ноги с коленей и встаю. Наклоняюсь и касаюсь ее губ кротким поцелуем.

Поправляю одеяло и укрываю Лею до самого подбородка.

Она продолжает смотреть на меня, но я не позволяю себе задержаться.

Выхожу из спальни и тихо закрываю дверь. Прислоняюсь спиной к стене, запрокидываю голову и зажмуриваюсь.

Я теряю контроль.

И впервые не уверен, что хочу его вернуть.

***

Я сижу в полной темноте. Перед глазами пляшет лишь пламя зажигалки. Подставляю под него ладонь и смотрю, как кожа сморщивается, запекается от жара. Кабинет наполняется запахом горелой плоти.

«Чувства — это балласт. Они делают нас слабыми. Ты не должен плакать. Ты больше никогда не будешь плакать». Слова отца одно за другим всплывают в памяти.

После ухода матери я обещал себе, что больше никого не подпущу так близко. Никогда. Двадцать лет это обещание держало меня на плаву.

Но тогда я ещё не знал её. Не знал Лею.

Девушку, которую ломали куда страшнее, чем меня, но так и не смогли уничтожить. Я не знаю и половины того, что с ней делали. Однако она улыбается. Смеётся. И каждый вечер спокойно расчёсывает свои блестящие светлые волосы, словно ничего не произошло.

Лишь её сбившееся дыхание выдаёт правду. Напоминает, что смерть была бы милосерднее всего, что ей пришлось пережить.

Алая капля срывается с ладони и падает на брюки, расплываясь тёмным пятном. Я поворачиваю руку. Старые ожоги трескаются, обнажая живую плоть. Между разорванными краями кожи проступает кровь.

— Заменить чувства болью, чтобы она осела глубоко внутри и не давала мне покоя, — цежу сквозь стиснутые зубы, а затем срываюсь на крик. — Таким был твой план?!

— Нейтан…

Я резко оборачиваюсь на тихий женский голос.

Лея стоит в дверях — босая, в моей рубашке, едва прикрывающей бедра. Расширенные глаза прикованы к пламени, лижущему мою ладонь.

— Нейтан! — Она бросается ко мне и тянется к зажигалке.

Я зажимаю ее в кулаке. Пламя гаснет. Лея промахивается и падает мне на колени. Кресло с пронзительным скрипом откатывается к стене. Она растерянно мотает головой, пытаясь прийти в себя, а я успеваю отбросить зажигалку за монитор.

Лея перехватывает мою руку и принимается разжимать пальцы. Я лишь сильнее стискиваю кулак. Кровь выступает между костяшками и тонкими струйками стекает по запястью.

— Зачем? — Ее голос срывается на крик. — Зачем ты это делаешь? Люди страдают из-за боли, которую им причиняют другие. А ты… Ты сам причиняешь ее себе!

Она бьет по моей руке, пытаясь заставить меня раскрыть ладонь. Удары слабые, почти беспомощные, но в каждом чувствуется отчаяние.

Я перехватываю ее подбородок и заставляю посмотреть на меня.

— Лея. Тише. Успокойся.

Она замирает. Бездонные голубые глаза впиваются в мои, и слова застревают в горле.

— Нейтан, пожалуйста… — Ее губы дрожат. — Раскрой ладонь. Прошу тебя.

С ее ресниц срывается слеза. Она падает на мои брюки — туда же, куда несколько минут назад упала капля крови. Их следы сливаются в одно темное пятно.

Я отпускаю ее подбородок и медленно разжимаю пальцы.

Лунный свет скользит по изуродованной коже. В нем символ выглядит еще страшнее: выжженный круг с рунами внутри. Метка раба. Раба собственной боли.

— Кто? — едва слышно выдыхает Лея. — Кто сделал это с тобой?

Она склоняется и касается губами тыльной стороны моей ладони.

Я втягиваю воздух и медленно выпускаю его, пытаясь унять тяжелую дрожь в груди.

— Помнишь, я рассказывал тебе о своей матери? — Лея молча кивает. — Она не сама ушла. — Я замолкаю, все еще решая, стоит ли продолжать. — Отец отдал ее в обмен на выгодное сотрудничество для своей компании. Мне было семь, и я просто ничего не мог сделать. Скучал по ней, постоянно плакал… — Челюсть сводит от напряжения. — Тогда он и выжег эту метку.

Лея осторожно раскрывает мою ладонь шире и всматривается в ожог. Ее пальцы дрожат.

— Что она означает?

— Тот, кто ее носит, больше не имеет права на чувства.

Кожа натягивается от одного воспоминания. Рана снова раскрывается, и по ладони ползет тонкая алая струйка.

Лея мгновенно вскакивает, хватает меня за здоровую руку и тянет за собой.

— Идем. Быстро.

Она втягивает меня в ванную и подставляет обожженную ладонь под струю холодной воды. Рану начинает щипать, но для меня это чувство давно стало привычным. Я молча наблюдаю, как вода смешивается с кровью, окрашивается в бледно-розовый и исчезает в сливе.

Лея берет мыло и осторожно, почти невесомо проводит им по краям ожога. Пена розовеет. Она смывает ее и намыливает ладонь снова. Движения медленные, бережные. Лея касается меня так, будто я сделан из стекла и могу разбиться от малейшего нажима.

После всех манипуляций она перекрывает воду и осторожно промакивает мою ладонь чистым полотенцем. Каждое прикосновение отзывается пульсацией глубоко в груди — там, где, по словам отца, уже ничего не должно было остаться.

Мы возвращаемся в спальню.

— Садись, — она указывает на расправленную кровать.

Я подчиняюсь. Место, где спала Лея, еще хранит тепло ее тела и запах горького шоколада.

Она достает аптечку, открывает антисептик и смачивает им ватный диск. Когда Лея тянется к ране, я резко отдергиваю руку.

Ее пальцы замирают в воздухе.

— Нейтан, я хочу помочь. — Она поднимает на меня твердый взгляд и протягивает ладонь. — Дай сюда руку. Сейчас же. Иначе я выжгу на себе такой же символ.

Я застываю.

Еще несколько часов назад она ненавидела меня всем сердцем. Пыталась сбежать. Кричала, что я чудовище. А теперь готова причинить боль себе, лишь бы я позволил ей позаботиться о себе.

Медленно разжимаю пальцы и протягиваю ладонь.

Лея прижимает к ране влажный диск. Антисептик обжигает сильнее, чем вода, но я даже не морщусь. Тогда она наклоняется и тихо дует на ожог.

Ее дыхание прохладное, легкое. Оно скользит по коже, и напряжение понемногу оставляет мои плечи.

— Знаешь… — Лея не поднимает глаз. — Мне тоже говорили, что чувства — удел слабых. Но именно они тогда спасли меня из заточения. Я хотела увидеть отца, по которому очень скучаю, испытать чувства первой влюбленности и самой крепкой дружбы, побыть обыкновенным студентом и, может, выпить полтонны вишневого коктейля. Все это чувства, Нейтан. — Я не могу сдержать улыбку на упоминание вишневого молочного коктейля. Она действительно сметает с полок все со вкусом вишни. — Я продолжала чувствовать, а значит, могла сопротивляться тому, что мне хотели навязать. Потому что было ради чего, понимаешь?

Она откладывает диск и берет бинт.

— Чувства не всегда приносят что-то хорошее. Люди предают, причиняют боль. — Ее пальцы бережно оборачивают мою ладонь. — Но есть и те, кто готов пожертвовать собой ради тебя. И это бесценно. Те самые светлые, теплые чувства от которых хочется улыбаться, смеяться, которыми хочется делиться с другими.

Закончив перевязку, Лея осторожно сгибает мои пальцы, а затем касается повязки губами.

— Ты должен сопротивляться, Нейтан. Никто не вправе диктовать тебе, что делать с собой и своими чувствами.

Она поднимается и относит аптечку на комод. Рубашка задирается на ее бедрах, обнажая часть манящей кожи.

— Давай заключим договор. — Лея поворачивается ко мне.

— Какой еще договор? — Я медленно поднимаю на нее взгляд.

— Я больше не пытаюсь сбежать, а ты перестаешь жечь себя.

— Не припомню, чтобы разрешал тебе устанавливать правила в моем доме.

— Я не устанавливаю правила. — Она делает шаг ко мне. — Я не хочу, чтобы ты причинял себе боль. Пожалуйста, Нейтан. Сделай это ради меня.

Я смотрю на перевязанную ладонь. Ожог промыт и аккуратно обработан. Потом перевожу взгляд на Лею — в ее бездонные голубые глаза.

В них больше нет страха. Только беспокойство за человека, который однажды может стать самой большой ошибкой в ее жизни.

А я? Я больше не хочу существовать без этой девушки.

Медленно киваю, принимая наш договор.

Лея снимает рубашку и забирается на кровать. Устраивается рядом, кладет голову на мою вытянутую руку и прижимается к моему боку. Теплая. Живая. Настоящая.

И впервые мне не хочется отталкивать чужое тепло.

— Нейтан… — Ее тихий голос растворяется в темноте.

— Да, огонек?

Она медлит, водит пальцами по краю одеяла.

— Та колба в твоей коллекции… Она и правда предназначалась для меня?

Ответ уже вертится на языке, но врать ей не хочется.

— Изначально — да.

Лея напрягается в моих руках.

— А сейчас?

Я поворачиваю голову и всматриваюсь в ее лицо.

— Сейчас я хочу, чтобы ты стала единственным живым экспонатом в моей коллекции.

Уголки ее губ приподнимаются. Она утыкается носом в мой бицепс, и вскоре ее дыхание выравнивается.

— Но если еще хоть раз меня ослушаешься… — бросаю в темноту, крепче удерживая ее рядом, — я могу передумать.

В ответ раздается лишь тихое посапывание.

Не знаю, слышит ли она меня.

Если нет — тем лучше.

Я лежу, глядя в потолок. Перевязанная ладонь покоится на ее плече, ощущая ровное тепло кожи.

И впервые за двадцать лет я не чувствую боли.

Только ее тепло.

Глава 34. Экспонат.

— Лея!

Я уже собираюсь выйти из аудитории, но знакомый голос заставляет меня обернуться. По коридору, лавируя между студентами, ко мне спешит Николь. Распущенные волосы подпрыгивают на её плечах, сумка болтается на локте, а на лице застыло привычное возмущение, словно отмена занятий — личное оскорбление.

Она останавливается рядом и упирается ладонью в стену, переводя дыхание.

— У вас тоже пары отменили?

— А ты думала, только дизайнерам нужен туалет?

Николь морщит лоб.

— Не поняла.

Я усмехаюсь и поправляю ремень сумки.

— Воды нет во всём корпусе. Где-то прорвало трубу. Мистер Кривз предупредил, что поломка серьёзная и сегодня её точно не устранят. — Я киваю в сторону выхода, к которому уже стекается шумная толпа студентов. — Так что нас всех отправляют домой.

— Потрясающе. — Николь вскидывает руки. — Я специально ради них встаю рано утром, тащусь через половину города, покупаю кофе, который на вкус напоминает воду из лужи, а они отменяют занятия.

— Ты ведь ещё даже не вошла в аудиторию.

— Неважно. Я морально пострадала.

— И кофе всё равно выпила.

Она прижимает стакан к груди.

— Он был дорогой. Я не могла позволить ему умереть напрасно.

Я не выдерживаю и смеюсь.

Мы выходим из корпуса вместе с остальными студентами. Снаружи прохладно. Ветер проносится между зданиями, подхватывает сухие листья и бросает их под ноги прохожим. Я застёгиваю куртку и спускаюсь по широким каменным ступеням.

Николь идёт рядом, но уже через несколько шагов бросает на меня подозрительный взгляд.

— Только не говори, что ты сейчас отправишься в библиотеку.

— Хорошо, не скажу.

— Лея.

Я прибавляю шаг.

— Ты сама попросила.

— Я просила тебя не говорить, а не подтверждать мои худшие опасения.

Николь догоняет меня и преграждает дорогу. Я едва не врезаюсь в неё.

— У тебя внезапно появился свободный день, — напоминает она, загибая палец. — На улице прекрасная погода. — Появляется второй. — Рядом с тобой находится лучшая подруга, которую ты почти не видела целую неделю.

— Два дня.

— По ощущениям — год. — Она загибает третий палец. — Но вместо того чтобы провести время со мной, ты добровольно идёшь таскать пыльные книги.

— Они не пыльные.

— Ты сейчас защищаешь книги?

— У них нет никого, кроме меня.

Николь несколько секунд смотрит на меня, затем запрокидывает голову и стонет.

— Иногда мне кажется, что я дружу с восьмидесятилетней старушкой.

— Очень привлекательной восьмидесятилетней старушкой.

— С этим не поспоришь.

Я обхожу её и направляюсь в сторону библиотеки. Николь не отстаёт. Её каблуки звонко стучат по дорожке, выдавая каждый быстрый шаг.

— Я вот одного не понимаю, — тянет она.

— Только одного?

— Не испытывай моё терпение.

Я поворачиваю к ней голову и вопросительно приподнимаю бровь.

Николь какое-то время молчит, словно подбирает слова. Это на неё не похоже. Обычно она произносит всё, что приходит в голову, и только потом задумывается, стоило ли открывать рот.

— Ты живёшь с богатейшим человеком Нью-Йорка, — наконец выдаёт она. — Зачем тебе вообще работать?

Мои пальцы крепче сжимают ремень сумки.

От одного упоминания Нейтана по спине проходит неприятный холодок.

Я отвожу взгляд.

— То, что у Нейтана много денег, не означает, что они принадлежат мне.

— Ты живёшь в его квартире. Кстати говоря, никто даже не знает, где она находится.

— И что?

— Ладно, — сдаётся она. — Вернёмся к библиотеке. Зачем тебе тратить на неё свободное время?

Я благодарна ей за смену темы, хотя вслух этого не произношу.

— Меня не было там неделю. Элси трудно справляться одной, особенно сейчас. У них инвентаризация и новая поставка.

— Можно нанять грузчиков.

— Можно. Но у библиотеки нет на это денег.

— А у тебя есть богатый…

— Николь.

Она изображает, будто застёгивает рот на молнию.

— Продолжай.

— Я обещала Элси приходить во время поставок. Коробки тяжёлые, а она всё равно пытается поднимать их сама. В прошлый раз я провозилась почти четыре часа.

Я вспоминаю маленькую седую женщину, которая едва достаёт мне до плеча, но упрямо отказывается признавать собственный возраст. Элси всегда встречает меня тёплой улыбкой, заваривает слишком крепкий чай и ворчит, если я забываю поесть.

— Ты бы её видела, — продолжаю я. — Она самая милая женщина на свете. Я не могу оставить её одну с десятками коробок.

Николь косится на меня.

— Ты понимаешь, что нормальные люди, когда у них отменяют занятия, идут домой спать?

— Я не нормальная.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Я толкаю её плечом. Она в ответ цепляется за мой локоть, и мы вместе выходим за территорию кампуса.

— Значит, переубедить тебя невозможно? — уточняет Николь.

— Даже не пытайся.

— А если я предложу обед?

— После библиотеки.

— Кофе?

— После библиотеки.

— Шопинг?

— Николь.

— Всё, поняла. Старушка и книги важнее меня.

— Старушка и книги не устраивают драму каждые пять минут.

Она распахивает рот, собираясь возразить, но вдруг замирает. Её пальцы сильнее сжимают мой локоть.

— Подожди.

— Что?

Николь поворачивает меня к себе. Веселье исчезает с её лица, уступая место запоздалому потрясению.

— Мы ещё вернёмся к твоей благотворительной деятельности, — предупреждает она. — Но сначала ты объяснишь мне кое-что другое.

Я напрягаюсь.

— Что именно?

Она медленно набирает в лёгкие воздух. Так же медленно выдыхает, будто пытается успокоиться, но эта попытка заранее обречена.

— Что значит, ты живешь с НЕЙТАНОМ РИВЕРСОМ?!

Её голос взрывает шум дождя.

Я вздрагиваю, а Николь уже трясёт меня за плечи, выплёскивая один вопрос за другим:

— Когда это произошло? Почему ты мне не рассказала? Как вы вообще познакомились? Вы вместе? Он поэтому приезжал за тобой? Ты понимаешь, кто он такой? Хотя нет, конечно, понимаешь! Все знают, кто такой Нейтан Риверс! И ты всё это время молчала?!

Слова сливаются в непрерывный поток. Я различаю лишь обрывки. Дождевые капли барабанят по зонту, разбиваются о чёрную ткань и заглушают половину вопросов. Николь говорит всё громче и быстрее, не оставляя мне ни единого шанса вставить хотя бы слово.

— Николь, перестань…

Она не слышит.

— Ты переехала к нему? Или он тебя заставил? Нет, подожди, вы встречаетесь? Как давно? Он дарит тебе эти безумно дорогие подарки? Ты поэтому в последнее время ведёшь себя так странно?

На последнем вопросе внутри всё холодеет.

— Я не веду себя странно.

— Ещё как ведёшь! — Она встряхивает меня снова. — Исчезаешь, ничего не рассказываешь, вздрагиваешь от каждого звонка…

— Хватит!

Я вырываюсь и отступаю на шаг. Край зонта тут же уходит в сторону, и холодные капли ударяют меня по щеке. Николь замирает. Её руки остаются поднятыми, а на лице проступает растерянность.

Я слишком резко отреагировала.

Сжимаю ручку зонта обеими руками и отвожу взгляд. По мокрой дороге ползут тусклые отражения фар. Люди спешат мимо, пряча лица от дождя, но мне всё равно кажется, что каждый смотрит на нас.

Что каждый слышит имя Нейтана.

— Прости, — тише произносит Николь. — Я просто пытаюсь понять, почему моя лучшая подруга живёт с мужчиной, о котором обычно читают в деловых журналах, а не встречают за завтраком.

Если бы всё ограничивалось завтраками.

Я вспоминаю чёрную маску и холодный блеск глаз в прорезях. Вспоминаю тяжёлые шаги за спиной и руки, которые удерживают слишком крепко. Под одеждой ноют синяки — напоминания о том, что Нейтан не умеет касаться осторожно, когда злится.

И отпускать он тоже не умеет.

Я плотнее запахиваю куртку, словно ткань может скрыть не только следы на коже, но и всё остальное.

— Это долгая история.

— Отлично. — Николь скрещивает руки на груди. — Я никуда не тороплюсь.

— А я тороплюсь. Меня ждут в библиотеке.

Она прищуривается. Я вижу тот самый момент, когда возмущение на её лице сменяется решимостью.

Это плохой знак.

— Так, всё ясно.

— Что тебе ясно?

— Добровольно ты ничего не расскажешь.

Николь наконец отпускает меня и отходит на полшага. Несколько секунд она молчит, глядя куда-то мне за плечо, а затем коротко кивает собственным мыслям.

— Пойдём в твою библиотеку.

Я недоверчиво смотрю на неё.

— Ты же терпеть её не можешь.

— Я не говорила, что ненавижу библиотеку.

— Ты называешь её склепом для книг.

— Это было ласково. — Она поправляет сумку на плече. — Так уж и быть, помогу тебе с коробками. Но взамен ты расскажешь всё, что я должна знать.

— Николь…

Она поднимает указательный палец прямо перед моим лицом.

— Нет. Я слишком долго жила в неведении. Больше этот номер не пройдёт.

— Какой ещё номер?

— Тот самый. — Её палец опускается, но взгляд остаётся цепким. — Ты улыбаешься, уверяешь, что всё хорошо, а потом меняешь тему. Я знаю тебя, Лея.

— Там нечего рассказывать, — выдавливаю я.

— Тогда тебе будет нетрудно объяснить.

Я едва удерживаюсь от тяжёлого вздоха. Спорить бесполезно. Если Николь что-то решила, остановить её может разве что стихийное бедствие. Судя по тому, как она вцепилась в мою руку, обычного ливня для этого недостаточно.

Мы поворачиваем к библиотеке. Николь складывает свой зонт, прячет его в чехол и прижимается ко мне под мой. Наши плечи соприкасаются. Возможно, ей просто не хочется мокнуть, но её пальцы всё ещё обхватывают мой локоть.

Будто она всерьёз боится, что я сбегу.

Оставшуюся дорогу мы проводим в молчании.

Дождь продолжает стучать по зонту. Капли разбиваются о ткань и разлетаются сотнями мелких брызг — совсем как мои мысли, когда я пытаюсь сложить из них правдоподобную историю.

Красивую историю любви.

Без убийств. Без преследования. Без чёрной маски.

Без болезненной одержимости Нейтана, из-за которой я никогда не знаю, чем закончится его очередной всплеск ревности.

И уж точно без его работы. Николь, хоть и моя лучшая подруга, но в разведку я бы с ней не пошла. Самые горячие сплетни долго не задерживаются у нее в голове, так что эту часть его жизни я точно опущу.

Я должна придумать убедительную ложь. Такую, после которой Николь перестанет задавать вопросы и не попытается вмешаться.

Ради неё самой.

Я закрываю зонт под навесом и толкаю тяжёлую дверь. Над головой звякает колокольчик. Створка захлопывается за нашими спинами, отрезая нас от шума дождя.

Внутри все так же привычно тихо.

Влажная прохлада улицы сменяется сухим теплом и запахом старой бумаги. Обычно он успокаивает меня, но сегодня от тишины становится неуютно.

Я успеваю сделать лишь несколько шагов, когда Николь обгоняет меня. Она подходит к столу, берётся за спинку стула и с резким скрежетом отодвигает его.

— Садись.

Я останавливаюсь.

Что в последнее время происходит с людьми вокруг меня? Почему каждый считает, что может указывать, куда мне идти, что делать и когда говорить?

— Спасибо, я постою.

Я собираюсь пройти мимо, но Николь загораживает дорогу. Она упирается ладонями в спинку стула и смотрит на меня.

— Ты хочешь меня обидеть?

Я устало прикрываю глаза.

Начинается.

— При чём здесь это?

— Мы не виделись все выходные. Ты живёшь с самым загадочным мужчиной Нью-Йорка и даже не считаешь нужным рассказать об этом лучшей подруге. А теперь не можешь просто сесть и поговорить со мной?

— Я пришла сюда работать.

— Книги никуда не убегут.

— В отличие от тебя?

— Именно поэтому я и держу тебя в поле зрения.

Уголки её губ опускаются, взгляд становится мягче.

— Лея, я беспокоюсь. Ты почти ничего мне не рассказываешь. Я узнаю о твоей жизни случайно, по обрывкам. Неужели я не заслуживаю хотя бы одного честного разговора?

Она давит на жалость. Коронный приём, на который я обычно не ведусь.

Но сегодня слова попадают точно в цель.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри разрастается тяжесть. Николь действительно переживает. А я собираюсь сесть напротив и солгать ей в лицо.

Едва я опускаюсь на жёсткий деревянный стул, Николь придвигает второй, но садиться не спешит. Упирается ладонями в спинку и наклоняется ко мне, словно начинает допрос.

— Хорошо. Начнём сначала. Где вы познакомились?

Я устало выдыхаю и откидываюсь назад. Дерево впивается между лопаток.

— Николь, я уже рассказывала. Мы несколько раз виделись на лекциях. Потом он спас меня от тех парней.

— И после этого ты просто поехала к нему домой?

Её брови взлетают вверх. Я молчу, и она делает собственный вывод:

— Что это было, Лея? Секс в благодарность за спасение?

От возмущения меня подбрасывает на стуле.

— Ты сейчас серьёзно? — я прижимаю ладонь ко лбу. — Решила записать меня в проститутки?

— Я пытаюсь понять, как вы от пары встреч на лекциях дошли до совместной жизни!

— Мы общались и раньше. После занятий.

— Общались, — повторяет она с нескрываемым сомнением. — И о чём же?

— О разном.

Николь выжидающе смотрит на меня.

— Очень содержательно.

— О книгах, учёбе, работе… — я отвожу взгляд к ближайшему стеллажу. Названия на корешках расплываются перед глазами. — Оказалось, у нас много общего.

— А после нападения? — Николь не позволяет мне надолго погрузиться в мысли. — Как ты оказалась у него?

Я сжимаю руки на коленях, пряча под столом дрожащие пальцы.

— Не знаю. Я была пьяна и плохо помню тот вечер.

На лице Николь медленно проступает недоверие.

— Пьяна?

— Да.

— Ты выпила один безалкогольный коктейль.

— Ну…

— Что «ну»?

Она обходит стул и начинает мерить шагами узкий проход между столом и стеллажами. Каблуки глухо ударяют по полу. Каждый стук отдаётся у меня в висках.

— Позже выяснилось, что в коктейль подмешали ром.

Николь резко останавливается.

— Кто?

— Не знаю.

— Зачем кому-то это делать?

— Откуда мне знать?

Ответ получается резче, чем я хочу. Николь поджимает губы, и я торопливо добавляю: