Путорана. Корзина реальности

Игорь усмехнулся и чуть откинулся на спинку кресла.

– И даже ИИ… Даже он не разрыв, не «восстание машин», как любят рисовать в дешёвых триллерах. Это закономерный продукт той же эволюции, только сменившей носитель. Сначала эволюционировали молекулы, потом клетки, многоклеточные, приматы, социум, письменность, наука, а теперь – когнитивные системы, способные обучаться, обобщать и усложняться быстрее биологического мозга. Мы не создаём искусственный интеллект «с нуля». Мы просто стали новым звеном в цепи, через которое эволюция продолжает себя, переходя из углеродной фазы в информационную.

Он посмотрел на Сергея Павловича спокойно, без вызова, но с той самой уверенностью, которую даёт понимание механизма.

– Так что моё «бунтарство» – это не отрицание правил. Это поиск более эффективных мутаций. Если старые алгоритмы перестали работать, эволюция не плачет и не ностальгирует. Она пробует другое, отбраковывает нерабочее, закрепляет то, что даёт преимущество. Я просто… не жду, пока среда сделает это за нас. Я ускоряю процесс. И, кажется, вы это заметили.

– А то, что с нами случилось, как это понимать? Как это вписывается в твою теорию эволюции?

– Начнём с того, что теория эволюции не моя, – заметил Игорь. – Но пока я не могу понять – это сбой или закономерное явление. Но то, что тут замешана прогрессивная система ИИ, не вызывает сомнений.

– А откуда патриотизм взялся? – внезапно переключился Сергей Павлович на другую тему. – Это уже идеология, а не эволюция.

– Защита места обитания. Если ты в ней выжил, значит, в ней выживут и твои дети. И, соответственно, будет возможна дальнейшая передача генов. Но природа, кстати, делает некий процент людей совсем не склонными к патриотизму от рождения. Скажем, если в закрытой горной долине живёт некое общество, то пять процентов популяции с самого детства будут испытывать непреодолимое желание пересечь горный хребет. Не из-за бунта, не из-за жадности, а просто потому, что их нейрохимия и базовые инстинкты настроены на поиск новой, более выгодной среды обитания. Для обывателя они – дезертиры, бродяги, предатели «родных корней». Для эволюции – это страховка вида. Если в долине начнётся засуха, истощатся ресурсы или появится неведомый патоген, именно эти пять процентов принесут наружу новые маршруты, новые контакты, новые гены. Они не дают популяции закостенеть, обеспечивают генетический и культурный обмен, переводят адаптацию на совершенно другой масштаб.

Игорь сделал паузу, затем продолжил:

– И это уже совсем другой уровень. Раньше выигрывал тот, кто лучше держался за свою территорию, строил стены и оттачивал оборону. Сейчас выигрывает тот, кто способен легко менять контекст, встраиваться в чужие экосистемы и перестраивать связи на лету. Глобализация – не политический каприз, это просто новый уровень, новая среда, в которой границы стали проницаемыми, а ресурсы, информация и компетенции распределены по сети. И в этих условиях патриотизм, в его классическом территориально-оборонительном смысле, работает как балласт. Он тянет на дно, заставляет цепляться за уходящие модели, тратить колоссальную энергию на защиту искусственных рубежей вместо того, чтобы осваивать новые горизонты. Он консервирует мышление там, где нужна пластичность.

Патриоты проиграют в этой гонке не потому, что они глупее или слабее. А потому, что их внутренний алгоритм заточен под вчерашний ландшафт. Эволюция не спрашивает, любишь ли ты свою долину. Она спрашивает, насколько ты мобилен, гибок и готов к кооперации за пределами привычного круга. А сейчас адаптивность – это способность мыслить сетью, а не забором. Те, кто цепляется за флаги и границы, будут медленно, но неизбежно вытеснены теми, кто уже давно понял: родина – это не точка на карте, а вектор развития.

– Сейчас ты так и до статьи договоришься, – заметил Сергей Павлович.

Игорь чуть не подавился компотом.

– Но, как ты говоришь, уровень правительства, тот круг, в который ты попал, – это совсем другой уровень. И в нём тоже нет места патриотизму. Это самый обыкновенный уровень выживания и передачи генов, где население страны и её идеология – лишь ресурсы для небольшой группы индивидуумов. И это не хорошо и не плохо. Как я понимаю – это естественный процесс.

По часам давно уже должна была начаться ночь. Но она не наступала. Более того, тень от флагштока, похоже, начала укорачиваться. И это могло означать только одно – полярный день. Или же здание Правительства попало совсем в иной мир. Со своей, непохожей на земную, небесной механикой.

Глава 6

Когда тень от флагштока замерла на минимальной длине, а затем, к немому изумлению наблюдателей на крыше, не начала удлиняться, а, наоборот, медленно поползла обратно к основанию, Игорь не отрывал взгляда от рулетки и секундомера. Цифры ложились в расчёт с пугающей, почти механической точностью.

– Шестьдесят восемь градусов северной широты, – произнёс он уже на экстренно собранном совещании, не отрываясь от блокнота. – Долгота… около девяноста двух восточной. По рельефу, по базальтовым уступам, по характеру растительности… мы на плато Путорана. – Он обвёл маркером точку на карте. – Мы в южном секторе плато. Вероятно, в районе озера Аян. Но в этом я не уверен на сто процентов.

В кабинете повисла тяжёлая, вязкая пауза. Кто-то тихо выдохнул. Кто-то побледнел, сцепив пальцы в замок. Плато Путорана. Земля тысячи озёр и водопадов. Базальтовые каньоны, выветренные скалы, вечнаяAdapterмерзлота под тонким слоем почвы.

Премьер хлопнул ладонью по столу, разгоняя тишину.

– Итак, господа. География ясна. Теперь – программа выживания. Предлагайте. Критикуйте. Но без пустой риторики. Мы на отрезанном от цивилизации базальтовом острове. Нас почти тысяча. Ресурсов на три недели. Зима близко, даже если календарь говорит об обратном.

– Разведгруппа, – первым заговорил министр обороны, разворачивая распечатанную ещё до отключения сетей карту Генштаба. – Нужно идти к Норильску. Или к полярным станциям на озере Лама.

– Но у нас нет разведгруппы, – встрял Сергей Павлович. – К тому же без тёплой экипировки люди погибнут от гипотермии за несколько суток. Даже если днём плюс десять, ночью будет минус, а ветер с озёр выдувает тепло мгновенно.

– Одежду решим, – перехватил комендант, не давая повиснуть панике. – В подвалах есть склад вещевого довольствия для технических служб и охраны. Войлочные бушлаты, утеплённые комбинезоны, термобельё, валенки. Хватит на пятьсот человек.

– Пятьсот – это много для таких походов, – продолжил министр обороны. – Хотя бы десять-двадцать. И желательно найти людей, знакомых с э… отдыхом на природе. Кстати, в гараже и на подземной парковке больше двухсот автомобилей. Нужно выяснить, оставил ли кто-нибудь в багажниках удочки, палатки, надувные матрасы. Ну, вы понимаете.

Ближайший опорный пункт цивилизации – Норильск. До него по прямой – километров триста. По реальности – триста с лишним, если идти по гребням, оврагам, пересохшим летом ручьям и торфяникам. Летом здесь не бывает жарко.

– Прошу прощения, – опять встрял Сергей Павлович. – Есть распространённая поговорка: гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить. Простите, но я глубоко сомневаюсь в цифре «триста с лишним».

– И сколько, по-вашему?

– Тысячу триста. Если идти по руслам рек, обходить болота, искать броды, упираться в базальтовую стену с бушующим потоком и возвращаться обратно, чтобы найти приемлемый путь. Да… Примерно тысячу триста. Сколько группа сможет пройти в день? Ну, допустим, где-то по звериным тропам они смогут идти с нормальной скоростью, но где-то переправы, камни, оползни. Не знаю… Хорошо, если десять, ну, может, пятнадцать километров в день они пройдут.

Все в зале умолкли, видимо, прикидывая, сколько это займёт времени.

Наконец министр обороны выдавил:

– Мне кажется, Сергей Павлович, вы несколько драматизируете события. Тысяча триста – это неприемлемая цифра в сложившихся условиях. В сентябре, я так понимаю, тут уже наступают сильные морозы.

– Какая есть, – пожал плечами Сергей Павлович.

– Хорошо, – продолжил министр. – Куда более привлекательно выглядит цифра триста. Что, если идти по прямой? Вершины гор – по ним хоть на автомобиле кататься можно. Если точнее, первая разведгруппа уже проехала.

– И что, далеко уехала? У нас есть вообще хоть какие-то подробные карты? Сколько спусков и подъёмов предстоит преодолеть? В каких местах это можно сделать проще?

Игорь кивнул, увеличивая карту на планшете.

– Мне удалось найти во внутренней сети какие-никакие карты. Если идти по прямой, то предстоит преодолеть около двадцати-тридцати ущелий и каньонов. Глубина очень разная, склоны в основном ступенчатые. Честно сказать, не представляю, как по ним спускаться. Не говоря уже о том, как по ним подниматься. Не уверен, что у нас в избытке альпинистское снаряжение.

– Идеальным был бы комбинированный маршрут: основная часть пути по руслу рек, а где возможно – переход через перевалы или вершины гор. Но для этого нужна очень подробная карта и специалисты по такой местности. – Сергей Павлович покачал головой. – Нет. Даже в таком варианте до Норильска они не доберутся.

– Вы хотите сказать, – повысил голос министр обороны, – что двадцать здоровых мужиков с оружием не преодолеют триста, ну пусть шестьсот километров по пересечённой местности?

– Да, именно это я и хочу сказать.

– Послушайте, – прервал их диалог премьер. – Я смотрел какую-то передачу, там предлагали отдых на турбазе на плато Путорана. Я ещё запомнил, что, пока ведущий рассказывал, как у них здорово, у него всё это время два комара сидели: на щеке и на шее. Может, кто-то знает, что это за турбаза и как далеко она от нас?

– Озеро Собачье, – произнёс Игорь, изучая карту. – От нас где-то сто двадцать километров по прямой. По дну каньонов и руслам рек – двести-триста.

Премьер не стал тратить время на прения. Он обвёл взглядом стол, задержался на каждом лице ровно на секунду, будто ставя невидимые галочки, и кивнул Игорю.

– Хорошо. Географию вы установили. Теперь давайте понимать, где именно мы оказались. Не просто «плато Путорана», а что это за место с точки зрения физики, геологии, выживания. Почему компас ведёт себя странно? Почему связь не работает? Игорь, вы же изучали материалы. Докладывайте.

Игорь кивнул, поправил очки, раскрыл блокнот.

– Начну с геологии. Плато Путорана – это не просто горы. Это траппы. Огромные излияния базальтовой лавы, которые произошли примерно в пермском периоде.

– Пермский период… – задумался премьер, смакуя слова на языке. – Это до половцев и печенегов или уже после?

– Задолго до. Так вот, когда лава изливается не из вулкана конусом, а через трещины в земной коре… Представьте: трещина длиной в сотни километров, из которой непрерывно течёт лава. Год за годом. Тысячи лет. Она застывает слоями. Один слой – несколько метров. Потом следующий. И так далее. В итоге получается многослойный пирог из базальта толщиной в несколько километров.

– Поэтому вершины плоские? – уточнил Сергей Павлович.

– Именно. Это не эрозия гор в привычном понимании. Это остатки древнего лавового плато, которое потом приподнялось, и его начали размывать вода и ветер. Мягкие породы смыло, твёрдый базальт остался. Плоские вершины – это и есть те самые древние лавовые потоки. Они как ступени. Сверху – твёрдая базальтовая плита, под ней – следующий слой. Когда верхний слой разрушается по трещинам, образуются каньоны с отвесными стенами.

Игорь достал планшет, показал схему.

– Смотрите. Базальт при остывании трескается характерным образом. Образуются шестигранные столбы. Это называется столбчатая отдельность. Мы видели такие уступы на рельефе. Они определяют всю структуру плато.

– Хорошо, – кивнул премьер. – Геологию понял. Теперь к практическим вопросам. Почему компас врёт?

Игорь помедлил секунду.

– Базальт – магматическая порода. Когда лава остывает, минералы в ней, в частности магнетит, намагничиваются вдоль направления магнитного поля Земли в тот момент, когда порода застывает. Это называется остаточная намагниченность.

– То есть базальт сам по себе магнитный? – уточнил министр обороны.

– Не совсем сам по себе. Он «запомнил» магнитное поле Земли двести пятьдесят миллионов лет назад. И теперь создаёт собственное локальное магнитное поле, которое накладывается на современное поле Земли. В результате компас показывает не на север, а на какую-то точку между севером и локальной магнитной аномалией. Отклонение может достигать десяти, двадцати, а местами и сорока градусов.

– Сорока? – присвистнул кто-то из слушателей.

– Да. И это ещё не всё. В базальте могут быть неоднородности. Где-то больше магнетита, где-то меньше. Где-то трещины заполнены другими минералами. Поэтому компас может вести себя непредсказуемо: в одном месте показывать одно, в другом – другое. Даже в пределах ста метров.

Сергей Павлович покачал головой.

– Значит, ориентироваться по компасу нельзя?

– Можно, но с огромной осторожностью. Нужно постоянно сверяться с солнцем, со звёздами, с рельефом. И понимать, что показания компаса – это приблизительно. Не точно.

– А GPS? – спросил премьер. – Спутники-то почему не работают?

Игорь вздохнул.

– Здесь несколько факторов. Первый – ионосфера. Мы на широте шестьдесят восемь градусов. Это зона полярных сияний. В ионосфере постоянно происходят возмущения из-за солнечного ветра. Радиосигналы от спутников искажаются, проходят с задержкой или вообще не доходят. Это называется ионосферные помехи.

– То есть дело не в базальте?

– Не только в нём. Базальт создаёт локальные магнитные аномалии, которые тоже влияют на распространение радиоволн. Но основная проблема – высокая широта и геомагнитная активность. Плюс, возможно, экранирование.

– Значит, связи не будет? – тихо спросил кто-то.

– Коротковолновая связь, возможно, будет, если поймать нужную частоту и время суток. Спутниковая – маловероятна. GPS будет работать с перебоями и большой погрешностью. Может показывать не там, где мы есть, а в десятках километров в стороне.

Премьер постучал карандашом по столу.

– Хорошо. Допустим. Что ещё? Рельеф?

Игорь кивнул.

– Рельеф определяет всё. Каньоны глубиной в сотни метров. Отвесные стены. Узкие ущелья. Перевалы, которые зимой заметает, а летом размывает. Реки, которые летом – бурные потоки, а зимой – лёд, под которым вода. Торфяники, которые выглядят как твёрдая земля, но под тонким слоем мха – вода и зыбун.

– Зыбуны? – переспросил министр обороны.

– Да. Вечная мерзлота летом подтаивает сверху. Образуется слой воды над мёрзлым грунтом. Если наступить неправильно – уйдёшь по пояс. А выбраться сложно. Холодная вода, тяжёлый рюкзак, одежда намокает. Гипотермия наступает за минуты.

Сергей Павлович кивнул.

– Поэтому я и говорил про тысячу триста километров. Это не преувеличение. Это реальность. Идти по прямой нельзя – каньоны. Идти по рекам – броды, перекаты, зыбуны. Идти по вершинам – спуски и подъёмы, альпинистское снаряжение, которого у нас нет.

– А если зимой? – спросил премьер. – Лёд же твёрдый.

– Зимой – другие проблемы, – ответил Игорь. – Температура минус сорок, минус пятьдесят. Ветер тридцать метров в секунду. Пурга, которая длится неделями. Солнце не всходит два месяца. Ориентироваться – только по компасу, который врёт. По звёздам – если небо ясное, а оно редко бывает ясным.

– И сколько можно пройти в день зимой?

Игорь пожал плечами.

– Если повезёт – пять, семь километров. Если не повезёт – ноль. Если пурга – сидишь в укрытии и ждёшь. А если нет укрытия – замёрзнешь.

В кабинете повисла тишина. Каждый представлял себе эту картину: бесконечные базальтовые стены, холод, ветер, компас, который показывает неизвестно куда, и тысяча триста километров до цивилизации.

Наконец премьер нарушил молчание.

– Ладно. Геологию поняли. Физику поняли. Теперь – что вообще вокруг нас? Куда можно попробовать идти, а куда не стоит. Игорь, у вас есть идеи?

Игорь отложил планшет, глубоко вздохнул.

– Хорошо. Теперь конкретика. У нас есть координаты. Что вокруг? По сторонам света. Подробно. С названиями. Чтобы мы понимали, куда можно идти, куда нельзя, и что нас ждёт.

Игорь развернул распечатанные карты на столе, взял маркер.

– Итак. Мы находимся здесь. – Он поставил жирную точку. – Шестьдесят восемь градусов северной широты, девяносто три восточной долготы. Это центральная часть плато, возможно, южная. Теперь по сторонам света.

Он обвёл маркером северное направление.

– На север, – начал Игорь, – до побережья Карского моря около трёхсот пятидесяти километров по прямой. Но это только по карте. По реальности – даже затрудняюсь сказать. Что нас ждёт:

Он провёл линию на карте.

– Первые пятьдесят километров – это система каньонов реки Тарея. Река мелкая летом, но быстрая. Пороги, перекаты. Берега – базальтовые стены высотой до двухсот метров. Спуск к реке – только в трёх местах. Здесь, здесь и здесь. – Он поставил крестики. – Остальное – отвесы.

– Дальше? – спросил премьер.

– Дальше – озеро Мелкое. По площади – километров сорок в длину. Летом – комары, мошкара, топкие берега. Зимой – лёд тонкий, местами промоины. Обходить – ещё тридцать километров крюка.

Игорь передвинул маркер дальше на север.

– За озером Мелким – река Пясина. Это уже серьёзная водная преграда. Ширина летом – до двухсот метров. Течение быстрое. Бродов нет. Переправа – только вброд с риском для жизни или строить плот. Но плот унесёт течением к порогам. Да и строить его, честно сказать, я не представляю из чего.

– А потом?

– Потом – ещё сто пятьдесят километров тундры до моря. Но не просто тундры. Там термокарстовые озёра. Их сотни. Маленькие, круглые, глубиной до десяти метров. Берега – зыбкие. Наступить – уйдёшь по горло в холодную воду и ил. Летом – непроходимо. Зимой – лёд, но под ним вода.

Сергей Павлович покачал головой.

– То есть на север идти бессмысленно?

– Не бессмысленно. Но бесполезно. Моря мы достигнем, но что дальше? Карское море – лёд даже летом. Берега – необитаемые. Поселений нет. Помощи не будет. Только если нас не найдут с воздуха. Но связи нет, маяков нет.

Игорь перечеркнул маркером северное направление, перешёл к югу.

– На юг, – продолжил он, – до города Норильск по прямой около трёхсот километров. Это промышленная зона. ТЭЦ, заводы, железная дорога, аэропорт. Там люди. Там помощь.

– Но? – спросил премьер.

– Но между нами и Норильском – озеро Хантайское. – Игорь обвёл маркером огромное синее пятно на карте. – Одно из крупнейших в регионе. Длина – сто двадцать километров. Ширина – до тридцати. Глубина – до четырёхсот метров. Холодная вода даже летом.

– Можно обойти?

– Можно. С запада или с востока. Но с запада – ещё сорок километров крюка. С востока – тридцать. Но восточный берег – горы. Отроги плато. Подъёмы до восьмисот метров. Спуск к озеру – крутой. Зимой – лавины. Летом – камнепады.

Игорь поставил точку на южном направлении.

– Если идти на юг, то первый ориентир – гора Камень. – Он показал на обозначение высоты. – Восемьсот сорок два метра. Плоская вершина, базальтовые уступы. От неё до озера Хантайского – сорок километров. Но эти сорок километров – через три крупных каньона.

Каньон реки Хангадя. Каньон реки Гусиха. И каньон безымянного ручья. Все три – глубиной от ста до двухсот пятидесяти метров. Стены – отвесные. Спуск – только по руслам рек. А русла летом – это потоки. Зимой – лёд, но под ним вода.

Сергей Павлович наклонился над картой.

– А что с рыбой? В этих реках?

Игорь кивнул.

– Есть. Хариус, сиг, голец. Но нужны снасти. И навыки. Просто руками не поймаешь.

– Хорошо. Продолжайте.

Игорь переместил маркер на восток.

– На восток, – сказал он, – до реки Котуй около ста восьмидесяти километров. Котуй – это крупная река. Впадает в Хатангский залив. По Котую летом ходят баржи, катера. Есть посёлок Котуй в устье. Но до него от нас – все четыреста километров по реке.

– А по пути?

– По пути – озеро Кета. – Игорь показал на карте. – Второе по величине после Хантайского. Длина – восемьдесят километров. Ширина – до двадцати. В озере – рыба. Много рыбы. Сиг, хариус, щука, налим.

– Можно дойти?

– Можно. Но между нами и озером Кета – горный хребет. Без названия на картах. Высоты – до тысячи двухсот метров. Перевалы – только летом. Зимой – заносит снегом по пояс. Ветер – до сорока метров в секунду.

Игорь обвёл маркером район.

– Если идти на восток, то первый день – подъём на высоту шестьсот метров. Второй день – переход через плато. Третий день – спуск к озеру Кета. Но это в идеале. В реальности – каньоны, реки, болота. Реальный путь займёт пять, шесть дней.

– А что на самом озере Кета?

– На северном берегу – метеостанция. Заброшена с девяностых годов. Но здания стоят. Может, есть припасы, оборудование. На южном берегу – стойбище оленеводов. Летом. Зимой они уходят на юг.

– Такую страну просрали! Метеостанции – все просрали, спорт, науку, образование...

Все резко обернулись на депутата КПРФ, всё это время стоявшего за спинами присутствующих.

– Сергей Петрович, а вы тут откуда взялись? Я же вас отстранил, – изумлённо воскликнул премьер. – Ладно, оставайтесь, только не вмешивайтесь.

Премьер постучал карандашом по столу.

– То есть на востоке есть шанс найти помощь?

– Шанс есть. Но маленький. Метеостанция заброшена тридцать лет. Оленеводы – летом. Но попробуй их ещё найди.

Игорь перешёл к западному направлению.

– На запад, – сказал он, – до реки Нижняя Тунгуска около ста двадцати километров. Это малонаселённая территория. Тайга, тундра, болота. Поселений нет. До ближайшего – посёлка Тухард – все двести пятьдесят километров.

– Зачем туда идти?

– Не зачем. Но если идти на запад, то на пути – озеро Лама. – Игорь показал на карте третье по величине озеро региона. – Длина – сорок километров. Ширина – до восьми.

– Что на озере?

– На западном берегу – посёлок Лама. Заброшен в двухтысячных. Но там есть турбаза. Точнее, была. Может, осталась инфраструктура: домики, печки, лодки.

– Лодки? – оживился кто-то из присутствующих.

– Да. Деревянные, вёсельные. Может, дюралюминиевые. Если сохранились – это транспорт. По озеру Лама можно дойти до реки Хета, а по Хете – до Карского моря. Или до посёлка.

– Но это если лодки есть, – заметил Сергей Павлович. – В чём я глубоко сомневаюсь.

– Именно. Поэтому на запад идти не стоит. Даже для разведки.

Игорь отложил маркер, глубоко вздохнул.

– Теперь, – сказал он, – самое важное. Озеро Собачье. Сто двадцать километров.

– Сто двадцать по прямой. А по факту?

– По факту, с учётом каньонов, рек и необходимости обходить отвесные базальтовые стены, – Игорь провёл маркером извилистую линию, – реальный путь составит от ста сорока до ста шестидесяти километров. Наверное.

– Сколько дней? – спросил министр обороны, уже считая в уме.

Игорь не стал юлить.

– В идеальных условиях – по двенадцать-пятнадцать километров в день. Но у нас не идеальные условия. Торфяники, броды, подъёмы на плато, погода, груз на спине. Реально – семь-восемь, максимум десять километров в день. Итого… от восемнадцати до двадцати двух дней в одну сторону. С ночёвками, привалами, возможными задержками.

– Почти месяц туда и обратно? – Сергей Павлович покачал головой, голос стал тяжёлым. – У нас припасов на три недели на всех. Если мы отправим группу на месяц, они съедят половину склада.

– Поэтому нельзя идти в лоб и нельзя идти с пустыми руками, – перебил Игорь. – Это не разведка на день. Это экспедиция. Нужно либо менять стратегию, либо готовить промежуточные базы.

Премьер постучал карандашом по столу, ритмично, будто отбивая такт для нового плана.

– Говорите конкретно. Как пройти эти сто двадцать километров, не положив людей и не оставив лагерь без еды?

Игорь развернул ещё одну распечатку.

– Прямой маршрут отпадает. Каньон реки Собачьей перегораживает путь почти на всём протяжении. Глубина до трёхсот метров, стены отвесные. Спуск и подъём займут дни, а риск сорваться или вообще упереться в тупик – критический. Остаётся два обходных пути. Оба длинные, но проходимые.

Маршрут первый: северо-западный, через плато и систему озёр.

– Идём на северо-запад. Первые тридцать километров – по сравнительно ровному базальтовому плато. Набор высоты – около четырёхсот метров. Тут можно идти быстро, если погода позволит. Ориентир – гора Собачий Камень. С неё видна вся долина.

От горы спускаемся в систему каньонов реки Хакангда. Тут начинается самое сложное. Нужно пройти вдоль русла сорок километров, пока не найдём удобный спуск и брод. Закладываем сюда четыре-пять дней.