ИЛЛЮЗИИ В МИРЕ ЦИНИЗМА

И вот он, как пушечное ядро, летит ко мне. Глаза горят, волосы вихрем, будто торнадо. «Кирилл, мой фееричный герой, — восклицает он, разводя руки, как дирижер, — да у вас вид… ну, прям как у маршала Карамелько! Такой солидный, такой… грозный! Почему вы еще здесь, в тылу, а не участвуете в штурме крепости? Там ведь у них, как говорят, печенье завезли — «Наполеон», а вас нет! Вы чего ждете, как унтер-офицерская вдова на смотре? Или, может, генеральский бутерброд дома завалялся, а? Надо ж успеть, пока печенье не разобрали! Давай-давай, в атаку, вперед! И не забудьте с собой кастрюлю прихватить!»

Он умолкает, словно забывает, что хотел сказать, и тихим, заговорщическим голосом, будто шепча тайну, произносит: «А водосточные трубы починили! Представляешь? И мы сможем сыграть ноктюрн! И пригласить красивых дам в нарядных платьях! Как думаешь, сможем обсудить с ними жизнь на Марсе? Он пристально смотрит мне в глаза: — Скажу по секрету, они никогда там не были. Они родом с Венеры, а здесь, на Земле, им нужны наши души…» Его глаза, горящие странным, почти потусторонним светом, смотрят сквозь меня, как будто пытаясь разглядеть что-то в моей душе. В его словах клокочет беспокойная энергия, переплетающаяся с отчаянной надеждой. Я чувствую, что сегодня он опасен для меня, и, попрощавшись, быстро удаляюсь, не понимая, почему меня так тянет к нему.

***

Ура! Школа позади, я прошел этот важный этап. Теперь буду поступать в Московский литературный институт имени Максима Горького. Чтобы готовиться к экзаменам, еду в деревню к деду. Автобус останавливается возле продуктового магазина — сельпо. Помня мамин наказ не приходить с пустыми руками, я захожу в магазин. Здесь пахнет свежеиспеченным хлебом. Беру железную лопаточку, выбираю свежий хлеб, а к чаю покупаю пряники и халву.

Дом деда виден издалека. Это большой беленый саманный дом с соломенной крышей. Чтобы срезать путь, я иду напрямик через луг.

Дед живет с Груней, она намного моложе его. Остра на язык, всегда любит подтрунивать, но с ним не шутила. Знала, что он всегда даст отпор. На него где сядешь, там и слезешь. Задирала и меня, но, когда я стал старше, перестала.

Открываю калитку и вхожу во двор. Куры ходят по двору, отыскивая зерна, в огороде пасется коза. Она тупо смотрит на меня, как будто пытается узнать. Я показываю ей язык. В это время из дома выходит Груня. Ее длинные темно-каштановые волосы собраны в толстую косу. Подбоченившись и мило улыбаясь, говорит: «А, как вам это нравится! Маня, смотри, кто к нам приехал!»

«М-е-е-е…» — звонко блеет коза, высунув розовый язык.

— Как мы выросли! — продолжает Груня, беря у меня гостинцы. — Чем тебя мать кормит? Как на дрожжах растешь... А деда нет. Он с пчелками на вольном выпасе.

— На старом кочевье?

— Стояли в полях, за фермой, а вчера, должно быть, переехали ближе к озеру. Километров пятнадцать отсель, что ли. Он, как всегда, со своим приятелем дедком Свиридом. Бери велосипед. Сгоняй. Заодно проверишь, чем там деды занимаются.

Несмотря на разницу в возрасте, она ревновала Санчо даже к пчелам, которых он в шутку называл своими девчонками.

Подкачав колеса, я выезжаю со двора.

— Кирилл! — кричит она вдогонку. — Скажи деду, что соседка просила забить кабанчика. Дочка замуж выходит.

Я люблю ездить к деду на пасеку. И не только потому, что меня манит жизнь на природе: можно собирать грибы, ловить рыбу, купаться в реке или озере. Но и потому, что от деда я узнаю много интересного. Он рассказал мне о нашем предке, который был артиллеристом на бриге «Меркурий» и прославился в бою с турками. Турецкие линейные корабли настигли медленный русский бриг. На бриге было всего 20 пушек против 220 турецких. Но капитан-лейтенант Казарский не растерялся. Он приказал принести на палубу бочку с порохом и положил сверху свой пистолет. Все поняли: либо победить, либо погибнуть. Бриг продолжал сражаться с турками, маневрируя и отступая. Турки понесли потери, не смогли заставить русских сдаться и прекратили бой. Бриг продолжил путь. После сражения офицер подошел к пороховой бочке, взял пистолет и выстрелил в воздух. Экипаж вздохнул с облегчением. За подвиг все матросы были награждены Георгиевскими крестами, а бриг «Меркурий» заслужил право нести Георгиевский флаг на корме.

С дедом я могу поговорить о чем угодно. Он не боится углубляться в философские вопросы, интересуется историей и вечными темами, которые заставляют задуматься. Наши беседы о смысле жизни — это особое удовольствие. Однажды я спросил: «Что происходит с человеком после смерти?» Он, покачав головой, ответил: «Никто точно не знает. Кто-то из христиан верит в реинкарнацию, что после трех удачных перерождений ты попадешь в совершенно иной мир, в место без страха и боли. Но есть и другая мысль: если ты проживешь достойную жизнь, тебе не нужно будет перерождаться. Ты вернешься домой — на ту звезду, с которой мы когда-то упали».

Я помолчал, удивленный его словами, и спросил: «Ты тоскуешь по своему дому, мечтаешь вернуться?»

Он ответил спокойно, как всегда: «Не знаю… что будет — того не миновать. Сократ, постигший мудрость жизни, верил, что теперь-то он точно попадет на звезды. Он больше не нуждался в перерождениях». И с улыбкой процитировал рубаи великого персидского поэта Омара Хайяма: «Я пришел — не прибавилась неба краса. Я уйду — будут так же цвести небеса. Где мы были, куда мы уйдем — неизвестно. Глупы домыслы всякие и словеса».

Как-то я спросил: «Деда, какого мы роду-племени?» И его рассказ по-настоящему впечатлил меня. Он рассказал мне о князе Олеге, которого называли Вещим. Олег мог предсказывать будущее, и именно ему принадлежат слова, что Киев будет матерью городов русских. Олег покорил многие племена, собирая с них дань. Он даже побывал в Византии, в Царьграде. Греки, чтобы помешать его войскам, закрыли вход в залив цепями. Но Олег оказался хитрее. Он велел своим воинам поставить корабли на колеса, и, подхваченные попутным ветром, они мчались к Царьграду. После победы Олег повесил свой щит на ворота города, а вернувшись в Киев, привез золото, шелка и вина. В его землях установился мир.

Дед рассказал мне еще одну историю. Олег, после победы, вспоминал своего боевого коня, которого любил. Когда он готовился к походу, он спросил у кудесников, от чего ему предстоит умереть. Один из них ответил, что смерть ему принесет конь. Олег велел кормить коня, но не приводить его к себе. Спустя годы он спросил, где же тот конь. Конюх ответил, что конь умер. Олег смеялся: «Конь умер, а я жив!» Он поехал к месту, где лежали кости коня, и насмешливо пнул череп. И вдруг из черепа выползла змея и ужалила его в ногу. Олег заболел и вскоре умер.

Мне было жалко Олега. «Значит, он не был таким уж пророком, если не смог видеть свою смерть?» — спросил я. Дед, не говоря ни слова, продолжил рассказ.

После смерти Олега его сын Игорь стал править. Он был отважным воином, как и его отец. У него была жена Ольга. Когда Игорь погиб, власть перешла к Ольге, и она жестоко отомстила за мужа. Потом власть перешла к Святославу, сыну Ольги и Игоря. Он вел много войн и однажды плыл с дружиной в Киев, имея с собой множество богатств, но было мало воинов. Напал на него печенежский князь Куря, и Святослав был убит. Его голову взяли, из черепа сделали чашу и пили из нее. Узнал я от деда и о крещении Руси. Владимир, сын Святослава и Ольгиной ключницы, крестил Русь. Перед тем как принять христианство, Владимир изучал различные религии. Он спросил у магометан, какие обычаи у них. Они говорили, что почитают одного бога, не едят свинину и не пьют вина. Владимиру понравилась идея семидесяти красавиц после смерти, но смущала необходимость обрезания и отказа от свинины. Потом пришли посланники папы римского, которые утверждали, что у них единственный бог. Владимир же не согласился, так как его предки такого не признавали.

После этого пришли хазары, исповедующие иудаизм. Владимир спросил, где их земля. Они ответили, что в Иерусалиме. Владимир удивился: «Как вы учите нас, если вас самих бог рассеял?» Но самые хитрые были греки. Они прислали философа, который показал Владимиру картины Страшного суда: праведники восходят в рай, а грешники идут в ад. Владимир был поражен. Он сказал: «Хорошо тем, кто справа, горько тем, кто слева», и, собрав бояр, спросил их мнение. Бояре предложили отправить послов в разные страны, чтобы узнать, как служат своим богам. Вернувшиеся послы были в восторге от того, как красиво и величественно проходили богослужения у греков. Они сказали: «Если бы эта вера была плохой, то твоя бабушка Ольга не приняла бы ее, она была мудрее всех нас». Владимир, все еще не решив, повел поход на греческий город Корсунь. Он осадил город и пообещал креститься, если возьмет крепость. Когда город был взят, Владимир все равно не крестился, а потребовал выдать за него сестру византийского царя. Ему отказали, сказав, что не отдают христианок за язычников. Но Владимир настоял, чтобы прислали не только сестру, но и тех, кто его крестит. В Корсунь приехала греческая царица. В это время у Владимира заболели глаза, и он не мог видеть. Царица предложила: «Если исцелишься, крестись». Владимир согласился и, когда епископ возложил на него руку, он сразу прозрел. Вскоре он женился на царевне, и многие из его дружины тоже приняли христианство.

Несмотря на свой возраст, дед продолжает работать. Он высок и крепок, всегда выделяется своей осанкой. Его не беспокоят проблемы здоровья — у него их нет. Его волнуют только судьбы близких и события в стране и за рубежом.

Зимой дед работает на мельнице, изготавливая подсолнечное масло. Оно пахнет так вкусно, что хочется выпить его. Мама часто угощала соседей этим маслом. Соседка-кондуктор тетя Цива говорила: «Такого в Одессе не купишь!» и спрашивала: «Почему не продаете на рынке? Можно бы заработать!» Мама отвечала: «Не хочу этим заниматься, как-то неудобно, я не спекулянтка, это не по-людски».

Мамина щедрость была замечена всеми. Соседи любили ее, и отношение к ней переносилось и на меня. Когда я заходил в парикмахерскую, тетя Сима, которая работала там до Сони, не брала с меня денег за стрижку. «Скажи маме, что тетя Сима помнит добро», — говорила она.

Вот и кочевье. Знакомые пчелиные домики, синие и зеленые. Синие — у моего деда, зеленые — у деда Свирида, его друга. Я спешиваюсь с велосипеда и иду по примятой траве к выцветшей палатке. Пчелы, как маленькие бомбардировщики, летают над головой — фью, фью. Одни возвращаются с нектаром, другие летят в поле. Пчел я не боюсь. Помню совет деда: «Когда пчелы садятся на тебя, не кричи и не маши руками. Они просто летят домой. Подойдешь к ульям — улетят».

Пасечников застаю во время обеда. Старики сидят за самодельным деревянным столом, на нем хлеб, сало, соленые огурцы и казан с борщом, запах которого слышен за версту. Я голоден и охотно соглашаюсь разделить с ними трапезу. Дед Свирид, управившись первым, надевает сетку, уходит к ульям. Мы остаемся сидеть за столом, чтобы посудачить о моем поступлении в институт. Но поговорить нам не удается. Слышится звук мотора, подъезжает мотоцикл с коляской. Дед приосанивается. Говорит: «Гости пожаловали». Подходят двое мужчин в кепках-аэродром и хромовых сапогах — знакомые кооператоры. Интересуются урожаем, ценами на мед. Тот, что постарше и с пшеничными усами, спрашивает: «Вроде бы у деда Свирида день рождения? Сколько ему годков?» — «Восемьдесят четыре». — «Возраст серьезный», — говорит он. — «Возраст — дело относительное. Несмотря на годы – голова светлая. Помнит, как австрияк и немцев били в первую мировую».

— Хоть и не юбилей, но старого вояку нужно поздравить, — говорит усатый, хитро улыбаясь: – Подарок за нами. Вечерочком заедем. Пусть готовится. Кот вылизывает, а наш дед… — он игриво смеется, не договаривая; и они уходят.

Дед Свирид возится поблизости, но не слышит, о чем говорят, — глуховат. Контузию он получил еще в Первую мировую на Юго-Западном фронте. За участие в Брусиловском прорыве был награжден солдатским Георгиевским крестом IV степени и медалью «За усердие». Правда, в советское время награды ему аукнулись. Его забрали. К счастью, все обошлось благополучно. В начале Великой Отечественной войны классовые ограничения сняли. Защищать Родину мог каждый, и он пошел на войну добровольцем.

Мотоцикл затарахтел — гости уехали.

— Смотайся в сельпо за водкой, — говорит дед. — Продавщице Валентине скажешь: для меня.

Я догадываюсь, зачем понадобилась водка. Дед Свирид, принимая «подарок» ко дню рождения, всегда просил присовокупить к нему бутылку водки. Ее он употребит не вовнутрь, а зачем-то обмоет свои причиндалы (мужские гениталии. – Авт.).

Дед смотрит на часы: «Чтобы не стать антисемитом, поторопись», — говорит он. (Так в Одессе называли того, кто не успел купить водку до семи вечера, а того, кто успел, — семитом).

Повесив сумку на руль, я еду в деревню. По обе стороны дороги поля, засаженные кукурузой, пшеницей. Пахнет сочными травами. Вокруг дивное многоголосье певчих птиц. Стрекот кузнечиков сливается со свистящими звуками цикад, образуя певучий мир. А в небе ястреб с коротким загнутым клювом — рябой дневной хищник летит стремительно, высматривая острым взглядом жертву. «Ки-и-и, ки-и-и» — доносятся вслед протяжные звуки.

Купив водку и пряников к чаю, возвращаюсь на пасеку. Смеркается. Подъезжает знакомый мотоцикл. «Кого еще на ночь глядя принесло? — интересуется дед Свирид, сощурившись и вглядываясь в приезжих. Первой из коляски вылезает круглолицая женщина в нарядном голубом платье с копной темных волос на голове и в белых босоножках. Одернув платье и поправив волосы, громко здоровается: «Издрасьте вам! Где мой жених?» — спрашивает она, остановив взгляд на моем деде. Он тут же открещивается: не по адресу, вот наш именинник, — и жестом кивает в сторону деда Свирида, который светло улыбается беззубым ртом.

Вскоре мотоцикл укатывает. Женщина остается. Она недурна собой. Зовут ее Люся. Бойкая, в карман за словом не лезет. Такая отбреет – мало не покажется. Она доярка из ближайшей деревни.

Мой дед, узнав, что она доярка, решает пошутить:

— Заходит доярка в коровник, пьяная в дымину. Корова не доеная укоризненно мордой качает: «Опять нажралась?!» Доярка, растягивая губы в глупой улыбке: «М-м-у-у…» Корова: «Ну ладно. Держись за сиськи, сама попрыгаю».

Тетя Люся качает головой и смотрит на деда строгими глазами.

— Ты, дед, не дури, — холодно говорит она.

Взрослые выпивают. Оживляются, посмеиваются и подшучивают. Мой дед вспоминает еще одну байку. «Мадам Зипперович, что вам больше подходит для здоровья: горячий чай или горячий мужчина?» — «А мне абы хорошо пропотеть».

Деда Свирида доярка очаровала. Он оживлен и, как бравый солдат, пускается в воспоминания о войне. «На войну меня не брали. Помехой был возраст. Взяли добровольцем. По блату. Помог знак «За отличную стрельбу из винтовки». Боялся лишь одного: война закончится, и я не успею совершить подвиг».

— Ой, а я в оккупацию в Одессе была. Не дай бог кому такое видеть, что немцы и румыны творили!.. А сейчас живем хорошо. Грех жаловаться. Главное, чтобы не было войны.

— Если бы не Хрущев, мы жили бы еще лучше, — говорит мой дед. — Наиглупейший руководитель. Чего стоят его сельхозреформы?! Он запретил домашний скот, вырубил сады, урезал размеры пособия одиноким матерям, создал кризис и дефицит муки. Пришлось покупать ее за золото и влезать в долги перед Западом.

Потом дед Свирид припоминает, как в двадцатых годах во времена нэпа он зашел в публичный дом, что в Одессе в начале улицы Польской, в помещении, построенном как доходный дом Моисеева. Мне наскучило сидеть со стариками и теткой с яркой помадой на губах, которая постоянно их подкрашивала, глядя в маленькое зеркальце. Я беру одеяло и ложусь неподалеку в траву. До моего слуха доносятся слова именинника, как он стал невольным свидетелем разговора владельцев публичного дома, которые обсуждали, как сделать дом доходным. Одни предлагали сменить антураж: купить новую мебель, поставить пианино, другие — покрасить стены в красный цвет. А старый еврей предложил сменить девочек… и оказался прав. Когда появилась шансонетка Нелля, от желающих не было отбоя. «А как она пела! Вы бы слышали ее голос. А какая манера речи!» — восхищенно перечисляет дед Свирид достоинства шансонетки.

Женщина прыскает со смеху.

— Вы туда песни слушать ходили или по другой нужде?

Дед Свирид молчит. Он в замешательстве, как школьник, который не выучил урок и не знает, о чем говорить. На помощь приходит мой гренадер. «Эх, в советское время проституция не исчезла, как пережиток проклятого царского прошлого, — говорит он то ли сожалея, то ли радуясь. — А какие были мечты! Люди, освобожденные от пережитка эксплуататорского общества — брака, должны проживать в домах-коммунах.

— Так я вам и поверю, — говорит Люся. — А как сексуальные потребности решать собирались?

— Об этом тоже подумали. Удовлетворение сексуальных потребностей членов коммуны планировали осуществлять по предварительным заявкам. Тело захотело — пишешь на бланке соответствующее заявление, передаешь его сотруднику управления домового комитета. А тот – по своему усмотрению – из числа жаждущих любовных утех мужчин и женщин определяет пары для интима, то есть кто, с кем и когда.

— А детей, появившихся на свет от такой «коммунальной» любви, куда?

— А что дети?! Они с самого рождения обобществляются. Живут сначала в ясельном, потом в дошкольном доме. И никаких тебе мам и пап, едрит тя в корень.

— Ну ты, дед, едри твою мать, вымочил, — говорит она сердито. — Хорошо, что проекты ваши заглохли. А то бы натворили глупостей.

Она не может согласиться с тем, что дети должны были «обобществляться». И поет негромким голосом банальный куплет:

«Улица, улица,

Улица веселая,

Эх, ты время – времечко,

Времечко тяжелое».

— Браво! — восхищается мой дед.

В молодости он был неравнодушен к шансону. Но отец его, будучи купцом 2-й гильдии, не мог представить сына артистом, паяцем. Хотел, чтобы сын выбрал более серьезную профессию: стал присяжным поверенным – адвокатом. Добился больших успехов в политике. Ездил по городу как он, в коляске. Сына, окончившего гимназию, определил в Одесский университет на философский факультет. И кто знает, как сложилась бы судьба моего деда, если бы не революция. Старик умер. И купечество аукнулось на его детях. Семья прошла через раскулачивание. Все потеряли: доходные дома, магазины. Карьерный рост деда был долог и тернист. Побывал у Котовского. Под белыми. Жил бедно и честно. Чтобы выжить, стал путейцем. Затем портовым грузчиком. Одно время работал нюхачом в парфюмерной промышленности: имел отличную память на ароматы. Ретушером – по желанию клиента улучшал фотографию – исправлял овал лица или закрашивал морщинки. Перед тем как стать пенсионером и увлечься пчелами, работал на Одесском железнодорожном узле снабженцем.

— Эх, — восклицает дед. — До революции Одессу называли не только южной Пальмирой, но и «фабрикой куплетистов». Город был главным поставщиком эстрадных гастролеров для Петербурга, Москвы и Киева. И кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы я стал артистом, — говорит он и в голосе его слышится легкая грусть.

На темно-синем небе молчаливо висит луна. Женщина поднимается, слегка потягиваясь. «Засиделись мы. Пора баиньки», — говорит она поеживаясь.

«Молодые» уединяются в палатке. А мы с дедом спать ложимся на свежем воздухе. Две железные кровати стоят среди пчелиных домиков. С любопытством вглядываюсь в темное небо, усеянное россыпью звезд. Они загадочно мерцают. Таинственная красота ночного неба! Оно манит и пугает своей непостижимой загадочностью. Временами, прочерчивая небо, к земле несется метеорит, оставляя на мгновение след. Меня переполняет необыкновенное чувство единения с природой. Как все чудно устроено?! Откуда все взялось? Такие же чувства испытывал древний человек, который хотел знать, что там над небом, во вселенной. Это ли не великая тайна и загадка для людей?!

Я прислушиваюсь к легкому успокаивающему жужжанию пчелиного роя. Пчелы ночью не летают, потому что цветы меньше выделяют нектар. Но и ночью они работают: кормят личинок, чистят улей, строят соты. Протягиваю руку и прикасаюсь пальцами к пчелиному домику, ощущая тепло. Теплая энергетика проникает в мое тело, и я чувствую прилив сил.

У пчел четкая иерархия. Мать всех пчел и трутней в улье — матка. Она круглосуточно весь сезон — с апреля до сентября — откладывает яйца. Пчелы ее чистят, кормят, ухаживают и оберегают. Матка выделяет феромоны, которые пчелы слизывают и передают другим пчелам. Феромоны связывают пчел. Делают их семьей. Матка — королева. Но дед считает, что по сути она раба пчел. И ей не стоит завидовать. Спаривается она один раз в жизни, погулять не выпускают, если матка перестает отвечать требованиям семьи (количество откладываемых яиц сократилось), ее могут принудить отложить яйца для новой будущей королевы, а после ее оплодотворения убить.

Мне жаль пчелиную мать. «Разве это не жестоко?» — спрашиваю. — «Закон жизни — слабые уходят. Сильные остаются, — говорит дед, – но у нее есть преимущества перед другими пчелами».

— Какие? – допытываюсь.

— Бурная молодость. Она может себе позволить хорошенько погулять во время брачного периода. Та еще горячая штучка! Спаривается с трутнем до 30 раз в день.

— Какая польза от трутня? Зачем он нужен? Гнездо не охраняет. Ест много. Намного больше, чем рабочая пчела. За медом не летает. Только для оплодотворения?

— И не только. Трутень выделяет много тепла. Это помогает пчелам поддерживать температуру в гнезде. Для выращивания потомства нужна стабильная температура 34-36 градусов, независимо от температуры на улице. Но век его недолог. Как только оплодотворит матку, он тут же склеивает крылья. Помирает.

— А если все пчелы исчезнут?

— Тогда не будут опыляться растения... Гибель пчел — это начало конца!

Скрипят пружины кровати. Ворочается во сне дед. Говорит о молоке, о надоях. И кого-то ругает. Интересно, что ему снится? Мне тоже снятся сны. Но я их не запоминаю. Шумно вздохнув, дед переворачивается на другой бок, и раздается храп. Ему не до моих метафизических исканий. Слышен кашель. Из палатки выходит дед Свирид и семенит к кустам. По нужде он будет выходить еще не раз. Вспоминаю, что он жаловался на здоровье — «простата шалит».

Свежий ночной воздух, напоенный ароматом акаций, лип, гречихи, клевера, кипрея, убаюкивает меня, и я впадаю в состояние дремоты.

Утром примчит знакомый мотоцикл и увезет тетю Люсю. Она будет молчалива, задумчива и уставшая. Прощаясь, дед Свирид галантно поцелует ей руку, промурлыкав: «Ну а женщины Одессы — все скромны, все поэтессы, в крайнем случае красивы».

— Что ж вы, мужики, так охочи до баб? — спросит она.

— Без женщины мужчина, что вода без плотины, — ответит повеселевший дед Свирид.

— Будет юбилей, не забудь позвать, — скажет смешливо и уедет. Пасечники пойдут к ульям, а я, взяв учебники, сяду на велосипед и поеду к озеру. Там, спрятавшись в высокой луговой траве, среди пряных ароматов благоухающих цветов, начну готовиться к вступительным экзаменам.

Глава 5

В институт я не поступил. Был ли я огорчен? Не знаю. Скорее, испытал смешанные чувства. Значит, не судьба, — успокаивал я себя. Зато побывал на Красной площади. В Мавзолей не попал — километровая очередь. Меня поразило количество ворон в небе. Черные, огромные — они жили своей жизнью, не обращая внимания на людей. Вдруг они собирались в стаю и зловеще кружили над крышами домов, издавая грубый крик «кар-кар!» Я чувствовал себя одинокой белой вороной в этом огромном городе.

Я еду домой в поезде «Москва-Одесса». В купе — женщина с дочерью, моей ровесницей. Девушка светлая, стройная, с золотой цепочкой на белой шее. Она не поступила в театральное училище, и в ее глазах читается печаль, смотрит задумчиво и отрешено. Рядом с ними — офицер, выпускник военного училища, высокий брюнет в форме, которая сидела на нем как влитая. Я заметил, как мать с дочерью переглянулись, когда он вошел в купе. Вдруг глаза дочери засветились, а на лице появилась легкая улыбка.

— Лейтенант Кротов, — сказал он, ставя на столик портативный радиоприемник «Спидола». — Борис.

— Маргарита Витальевна, — ответила женщина улыбаясь. — А это моя дочь Алла. — Затем она попросила офицера помочь достать сумку с верхней полки. Я едва успел моргнуть, как он уже исполнил ее просьбу. Женщина открыла замок баула, взяла маленькую сумочку и попросила вернуть чемодан обратно. Забросив его на полку, офицер повернулся ко мне, подмигнул и с улыбкой сказал: