ИЛЛЮЗИИ В МИРЕ ЦИНИЗМА

— Для самки старается, — ворчит дед. — Всю ночь будет тренькать, заливаться и спать не даст.

— Дед, — говорю я. — Расскажи об Экклезиасте. Почему он написал книгу, в которой вся человеческая жизнь, все, что происходит, происходило и будет происходить, — все суета? Ведь он был царем, богатым и успешным. Значит, жизнь его удалась?

— Считается, что Экклезиаст — это царь Соломон. Себя он называл «сыном Давида» и царем Иерусалима. Он написал прощальную речь, и она есть в Ветхом Завете. Это мысли человека, который достиг всего, о чём могут мечтать люди, но неожиданно осознал, что жизнь его — суета сует. «И оглянулся я на дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я… все суета… и нет от них пользы под солнцем!»

— Ты тоже так считаешь?

— Когда тебе будет столько лет, сколько мне, возможно, и ты согласишься с этим. На земле из века в век происходят одни и те же события, но нет среди них новизны. Везде все одинаково — те же человеческие пороки, те же чувства, те же отношения, все неизменно: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки».

— Если все уже было, работа не приносит удовлетворения, а познание мира и достижение мудрости лишь усугубляет печаль, веселье бессмысленно, то в чем смысл человеческого существования?

Мой вопрос озадачил деда и соловья. Старик молчит, глядя куда-то вдаль, будто ищет ответ в звездах, спрятанных за густыми ветвями деревьев. Соловей, словно чувствуя важность момента, внезапно оборвал свою песню, оставив после себя странную пустоту, полную ожидания. И только цикады не желали подчиняться этой странной тишине. Их резкий, оглушительный хор заполнял ночной воздух, отзываясь в ушах и усиливая напряжение.

Дед наконец, медленно вздохнув, продолжает. Его голос тих, но глубок, словно из самых недр его памяти, где правда и боль переплелись неразрывно.

— Знаешь, — говорит он, не глядя на меня, — ответы не всегда там, где их ждешь. Иногда они в том, что ты чувствуешь, когда их нет. Взгляни на этих цикад: поют о своем, не спрашивая, кто мы с тобой и зачем здесь сидим. А мы, люди… Мы всегда все хотим понять, назвать, рассудить. Но в жизни важно понять другое: зачем ты сам здесь, чего ищешь и что оставишь после себя. Вот и соловей, может, не поет, потому что понял твой вопрос. Ему, знаешь ли, тоже нужно подумать.

Дед улыбается краешком губ, но в этой улыбке есть что-то такое, от чего внутри становится одновременно легче и тяжелее. А цикады все трещат, как будто мир, который не знает ответа, продолжает жить своим простым, но вечным ритмом.

— А разве в военном училище вам не растолковали, в чем смысл жизни? — дед смотрит на меня с любопытством, прищурив глаза, словно старается заглянуть глубже, за слова.

— Нас учили Родину любить, защищать, а если понадобится, отдать за нее жизнь, — отвечаю я, чуть выпрямившись, как будто снова оказался перед строгим взглядом командира. В этих словах было что-то привычное, словно повторял заученную клятву, которую произносил много раз, но не задавался вопросом, что за ней стоит.

— Да, любить Бога сегодня не учат. Не учат бояться его, как боялись когда-то люди, и жить, соблюдая заповеди, словно тонкую нить, связывающую их с чем-то выше. Никто не говорит, что другие пути ведут в пропасть — туда, где заканчивается человек и начинается пустота. Где нет больше духа, только животный страх и жадность. А зачем это нужно, когда есть другой бог, вырезанный на холодном камне, — моральный кодекс строителя коммунизма? Он звучит громко, но глухо, как звон стали. Он велит быть добродетельным, но лишает души. Как если бы вам дали новое сердце, сделанное из железа, и сказали: «Дыши этим».

Дед усмехается — не злобно, но с оттенком грусти, будто мои слова пробудили в нем что-то из далекого прошлого. Он качает головой и, кажется, на мгновение задумывается, прежде чем продолжить:

— Родину любить, защищать… Звучит хорошо, верно. Но знаешь, парень, жизнь — она больше, чем форма и приказы. Вот ты говоришь: «отдать жизнь». А жить-то ради чего учили? Задумывался? Или и это осталось на усмотрение совести? — его голос становится мягче, говорит тихо, но от этого слова звучат еще более весомо.

Я молчу. Все, чему нас учили, сводилось к действию: дисциплина, долг, честь. А вот ради чего все это… никто особо не говорил. Я вдруг чувствую, как эти простые вопросы начинают тянуть за собой целую череду других, сложных, неудобных.

Дед снова продолжает:

— Любить Родину — дело хорошее. Но разве Родина — это только флаг да земля? Разве она не в людях? В тех, кого ты защищаешь? А люди эти, они ведь все разные. У каждого своя правда, свои радости и боли. Жить ради Родины — это жить ради них. А если ты не знаешь, как жить для них, что защищать тогда? Тень? Образ?

Я чувствую, как внутри что-то переворачивается. Его слова остаются со мной, как камешки в кармане: простые, но тяжелые, напоминая о том, что некоторые вопросы имеют не один, а тысячи ответов.

Вокруг стоит тишина, такая густая, что можно услышать, как бьются сердца тысяч пчел, скрытых в деревянных ульях. Воздух напоен ароматом меда и воска, словно сама природа дышит здесь тихо и осторожно, чтобы не потревожить этот хрупкий мир. Мой Санчо лежит неподвижно, будто часть этого странного и невообразимого уравнения — между землей и звездами, между прошлым и вечностью.

— Дед, и последний вопрос: что такое счастье?

— Счастье, как мне кажется, — это состояние гармонии с собой и окружающим миром. Оно не всегда громкое, не обязательно сопровождается яркими эмоциями или событиями. Счастье может быть в тихом утре с чашкой кофе, в тепле любимого взгляда, в чувстве, что ты идешь своим путем.

Для кого-то это момент свободы, для кого-то — глубокая связь с другими, для третьих — ощущение смысла, когда каждый день складывается в единую картину жизни. Счастье, наверное, не цель, а процесс, когда ты умеешь замечать красоту в обыденном, принимать сложное и благодарить за то, что есть.

Но запомни — никто не обязан делать тебя счастливым. Это твоя ответственность перед самим собой. Счастье — это тишина и покой в душе. В этой тишине и покое душа находит умиротворение. Она, словно океан в безветренную погоду, хранит в себе множество тайн и загадок. В этой глубине можно разглядеть отражение прошлого, настоящего и будущего, которые сливаются в единое целое. Прислушайся, в этой тишине и покое можно услышать шепоток ветра, который ласково касается лица. Можно почувствовать тепло солнечных лучей, которые нежно греют кожу. Можно увидеть, как капли дождя танцуют на стекле, создавая неповторимые узоры. В этой тишине и покое душа раскрывается, словно цветок, который тянется к солнцу. Он наполняется светом и радостью, которые излучают любовь и гармонию. В этом состоянии можно найти ответы на самые сложные вопросы, обрести внутреннюю силу и мудрость. Тишина и покой — это не просто отсутствие шума и суеты. Это состояние души, когда она находит гармонию с собой и окружающим миром. В этом состоянии душа становится открытой для новых впечатлений, для новых возможностей. Она готова принять все, что преподносит жизнь, и превратить это в источник вдохновения и роста.

Пронзительный крик совы — звук, словно срывающийся с самых небес, где тихо витает смерть, — вдруг прерывает монолог старика. Он переворачивается на бок, и я слышу, как он вдыхает воздух. В этот момент что-то в его дыхании напоминает мне старую, изношенную книгу, страницы которой, безжалостно переворачивая, мы теряем часть смысла. Я мысленно шепчу: «Доброй ночи». Тишина обволакивает нас, но я уже не могу быть уверен, что она настоящая. В ней, в этом молчании что-то есть — нечто, что не сходит с ума от времени, не умирает, но вечно живет, скрытое от глаз. Я вслушиваюсь в этот голос тишины, пытаясь понять, что она мне шепчет. Но слышу шум ветра, проходящего через деревья, шелест и шорох листьев и громкое стрекотание цикад.

Утром мы идем на рыбалку. Идем лугом. Пахнет разнотравьем. Проходим мимо высокого холма, старинного кургана, под которым, говорят, покоятся древние воины. Могильный холм возвышается над равниной, словно молчаливый свидетель прошлого, укрытый травой и временем. Утренний ветерок пробегает по его склонам, шепча что-то древнее, едва различимое. Интересно, какую тайну он скрывает? Что за истории навсегда остались там, под этой холодной землей?

Слышал, что под такими насыпями хоронили не только воинов, но и тех, кто должен был сопровождать их в ином мире: рабов, жен, порой даже коней. Это был их последний путь, без права на отказ, веление обычая. Место для погребения выбирали с особым трепетом, чтобы духи умерших могли смотреть вдаль, на родные земли, любоваться ими, как в жизни.

Мне кажется, в этом есть что-то печальное, но величественное. Под холмом — не просто кости, а целая история, сцепившая живых и мертвых. Быть может, здесь, в этой вечной тишине, хранится не только боль утраты, но и мечты тех, кто верил, что жизнь продолжается за пределами нашего мира. Каждый курган — это маленькая загадка, запечатанная веками, которую никто не может полностью разгадать.

Приготовив снасти и закинув удочку в прозрачную воду, я невольно вспоминаю о Марике. Почему евреи вдруг срываются с места, бросают привычный быт и эмигрируют? Этот вопрос тревожит меня, и я, немного поколебавшись, озвучиваю его.

— Почему евреи уезжают, дед? — спрашиваю я, глядя, как поплавок раскачивается на воде.

— Я думаю, сынок, причина в том, что каждый ищет свое место под солнцем. Их издавна гнали с места на место, а где оседали, там часто чувствовали себя чужими. И вот, когда появляется возможность уйти, люди хватаются за нее, как за соломинку.

Он останавливается, смотрит на меня с лукавой усмешкой, но в глазах его сквозит усталость.

— Ты ведь знаешь, как это бывает. Не все уезжают от бедности. Многие бегут от страха. От того, что завтра их могут лишить и того немногого, что есть. А Израиль для них — как дом, пусть и чужой для многих, но обещающий защиту и понимание. Еще малышом я слышал эту историю: в восемнадцатом веке константинопольским патриархом был Григорий V — человек мудрый, ревностный в вере. Во время пасхального богослужения его потребовали к султану, обвинив в восстании, подвергли пыткам, предлагали отречься от веры. А потом повесили на воротах патриархии. Помогали палачу в приготовлениях несколько константинопольских евреев, искавших случая показать ненависть к христианам. Трое суток он висел — тело было измождено воздержанием и иссушено старостью. Ему не хватало веса, чтобы смерть могла наступить мгновенно. Затем привязали на шею камень и бросили в бухту Золотой Рог. В водах Босфора его заметил капитан русского торгового судна. Тело тайно доставили в Одессу. Слух о том, что евреи причастны к убийству патриарха, быстро распространился по городу. От причала процессия направилась к месту погребения. Когда проходили мимо синагоги, евреи, ничего не подозревая, из любопытства, высыпали поглядеть на процессию. И весь гнев был обрушен на них. Разгромлены еврейские шинки, лавки, дома, пострадала и синагога. К счастью, обошлось без человеческих жертв. Царь Александр I прислал комплект епископского облачения для погребения и совершения чина погребения в греческой церкви во имя Святой Троицы. Спустя много лет греческое правительство обратилось с ходатайством о переносе мощей святителя из Одессы в Афины. Было разрешено перенести мощи. Процессия пошла той же дорогой, что и прежде, и бойня с евреями повторилась. Но ее якобы инициировали греческие купцы в отместку за то, что евреи отняли у них контроль над большинством банков и перехватили торговлю зерном. На почве торговой конкуренции.

Слова деда зависают в воздухе. Я смотрю на поплавок, но не вижу его, утонув в своих мыслях. Может быть, он прав. Может быть, люди уходят не потому, что хотят, а потому, что жить иначе уже не могут.

— Ирония судьбы: виновны одни, а страдают другие, – задумчиво произносит Санчо, и тут же, словно очнувшись, резко подхватывает удилище, заметив, как поплавок внезапно скрылся под водой.

– Есть!

***

Завтра я лечу в Москву. Билет у меня в кармане, — и каждая его складка словно напоминает, что впереди новая жизнь. Но сегодня — прощальная вечеринка. Я собрал друзей со двора: ребят, с которыми рос, одноклассников, с которыми делил и парты, и драки. И мы поехали в ближайший ресторан. Шумно, весело, как бывает только на таких встречах, когда все знают, что завтра все изменится, и мы расстанемся, но стараются не думать об этом.

В зале были еще какие-то незнакомые парни. Как началась ссора, я не видел. Это произошло мгновенно, словно вспышка, когда разговоры, смех и выпивка вдруг срываются в крик. Кто-то схватил кого-то за грудки, кто-то крикнул что-то резкое — и понеслось. Драка, настоящая, жесткая, без жалости. Я бросился разнимать, хватал за руки, за плечи, пытался кричать, что это не место и не время, но голос мой никто не слышал. В этой суматохе я только и успел получить подбитый глаз и разорванную рубашку, как вдруг за нами приехала милиция.

Меня и еще одного бедолагу, которому досталось больше всех (он из чужой компании), доставили в участок. Там, в холодном, пахнущем табаком и пылью кабинете, я сижу напротив старшины — пожилого милиционера с тяжелым взглядом и привычкой поправлять фуражку каждый раз перед новой фразой. Узнав, что я офицер, только что окончивший училище, он читает нравоучения. Говорит, что конфликт может навредить моей карьере, что офицер должен быть примером. Его слова звучат не как упрек, а скорее как сожаление — будто он действительно желает, чтобы я понял свою ошибку.

В этот момент дверь распахивается, и входит подполковник. Высокий, подтянутый, с уверенным шагом. Его взгляд цвета холодного металла скользит по кабинету, задерживается на мне, а затем на старшине.

— За что задержан? — коротко спрашивает он.

Поднявшись с места, старшина отвечает:

— Офицер. В этом году окончил военное училище, устроил драку в ресторане. Все разбежались, а его и еще одного задержали. Сидит в соседнем кабинете.

— Так он офицер, говоришь? — подполковник вытаскивает из кармана пачку «Беломора», вынимает папиросу, медленно разминая ее в пальцах. Затем берет мою объяснительную, пробегает взглядом по строчкам и, кивнув старшине, говорит:

— Оставь нас. Поговорим с лейтенантом о жизни.

Старшина, бросив на меня прощальный взгляд и поправив фуражку, выходит. Подполковник садится на край стола и предлагает мне папиросу.

— Нет, спасибо, не курю, — отвечаю я.

— Это хорошо, — кивает он, затягиваясь и выпуская густой сизый дым. — Значит, голова у тебя ясная будет. Ну что мне с тобой делать?

Он задает вопрос, но сам не спешит отвечать, давая мне возможность подумать. Через минуту спрашивает:

— В какой школе учился?

Я отвечаю.

— Ирину Квакину знал?

— В одном классе учились, — говорю я, немного удивившись.

Подполковник усмехается.

— Моя дочь, — говорит он, разглядывая меня так, будто искал в моем лице что-то знакомое. — От нее слышал, что ты человек справедливый. Она говорила, что ты всегда за своих заступался. Видимо, и сегодня за это в драку полез.

Он прячет бумагу в ящик стола, встает:

— Свободен. Желаю успешной службы. И постарайся больше не попадать в подобные истории, лейтенант.

На улице меня ждет Илья.

— Ну как? — спрашивает он.

— Отпустили, — отвечаю, поправляя растрепанную рубашку.

Илья улыбается.

— Повезло: вовремя подоспел отец нашей одноклассницы.

Я останавливаюсь и смотрю на него.

— Это я попросил ее вмешаться.

— А я-то думал, счастливый случай.

— А разве не чудо, что ее отец оказался начальником именно этого отделения? — подмигивает он.

Я киваю, и мы идем дальше. Ночь уже почти закончилась, но в ней еще было место для чудес.

Глава 7

В Москве идет дождь. Тяжелые серые тучи нависли низко над городом, и капли, крупные и холодные, стучат по крыше терминала. Я выхожу из Шереметьевского аэровокзала. Воздух влажный, сырой, пахнет бензином и мокрым асфальтом. На площадке перед входом длинной цепью выстроились такси, их фары и фонари дробятся в лужах. Люди грузят чемоданы, открывают двери.

Я подхожу к одной из машин, водитель, хмурый и молчаливый, кивает в ответ на мой адрес. Сажусь, и автомобиль мягко трогается с места. В пути окна покрываются каплями, через которые Москва кажется размытой, словно акварель. Я думаю о предстоящей службе, о том, что ждет меня за этими серыми днями, и гляжу, как город постепенно исчезает, уступая место пригородным пейзажам.

Дорога в Солнечногорск кажется бесконечной, но вот за очередным поворотом открывается знакомая картина: серое здание КПП с высокой надписью «Высшие офицерские курсы «Выстрел». Машина останавливается, я выхожу под мелкий дождь, расплачиваюсь с водителем и оглядываю территорию. У ворот — сверхсрочник, коренастый, подтянутый, с порывистыми движениями. Его форма аккуратна, кожаная портупея покрыта дождевыми каплями, а пистолет в кобуре кажется чуть больше, чем нужно для человека его роста.

— Документы, — коротко бросает он, едва взглянув на меня.

Я протягиваю предписание, он долго изучает его.

— Пройдете прямо до административного корпуса, там увидите указатель. Вам в штаб полка обеспечения учебного процесса.

Он кивает на ворота, а затем уходит к своему посту, оставляя меня под дождем. Я поправляю ремень чемодана и шагаю внутрь, туда, где меня ждет начало нового этапа. Ветер холодный, капли бьют по лицу, но мне кажется, что это уже не важно. Впереди ждет работа, люди, которых мне предстоит узнать, и жизнь, которой еще предстоит наполниться.

Моложавый подполковник с густыми, сросшимися бровями внимательно окидывает меня взглядом с ног до головы. Его глаза цепкие, словно сканируют каждую деталь — от блеска пуговиц на кителе до осанки и выражения лица. Я ощущаю себя под его пристальным вниманием так, будто стою на плацу под сотнями взглядов.

— Лейтенант Бахтин, прибыл для прохождения службы, — четко докладываю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он молчит несколько секунд, словно оценивает не только мои слова, но и то, что за ними скрывается. Затем садится, хмыкает, откидывается на спинку стула и, медленно открывает папку с документами, изучает мои бумаги.

— Ладно, посмотрим, что ты из себя представляешь, — бросает он сдержанно, убирая бумаги обратно.

Он поднимается, расправляет плечи и поворачивается к ротному, который стоит неподалеку. Ротный — мужчина лет тридцати пяти, коренастый, с суровым взглядом, такие обычно скупы на слова и имеют привычку говорить коротко и по делу.

— Вот, товарищ капитан, передаю вам новенького, — говорит подполковник. — Это ваш взводный. Пусть привыкает к тяготам службы.

Ротный кивает с легкой полуулыбкой, которую сложно назвать дружелюбной.

— Пойдем, лейтенант, покажу тебе твое царство, — произносит он, глядя прямо мне в лицо.

Я чувствую, как груз слов «тяготы службы» ложится на мои плечи. Да, впереди — долгие военные будни, заботы о взводе, тренировки, подготовка, разбор полетов и сотни вопросов, которые придется решать. Но несмотря на это, внутри теплится какая-то тихая решимость. Все-таки это тот путь, который я выбрал, и теперь отступать некуда.

Вечером ждет сюрприз. Меня разместили в офицерском общежитии, в комнате на двоих. А сосед — лейтенант Мазур, мой однокашник, приехавший на пару дней раньше, чем я. Он доволен, что меня подселили к нему. Предлагает отпраздновать встречу. У меня с собой бутылка особой водки «Московская» за 3.62 с пробкой из фольги и с козырьком, кусок вкуснейшего домашнего сала, купленного перед отъездом на Привозе. У Мазура из припасов: килька в томате, хлеб, банка с солеными огурцами и початая бутылка водки «Экстра». Разливаем водку в граненые стаканы. Выпиваем.

— Куда мы попали?! — говорит Геннадий, закусывая соленым огурцом и вытирая губы. — Кого здесь только нет!.. Сирия, Пакистан, Индия, Кампучия, Мадагаскар, Куба, почти вся Африка. Я не поленился, посчитал. Всего – 73 страны. Но знаешь, кому труднее всех? Не поверишь! Труднее всех музыкантам оркестра. Они обязаны в день независимости каждой из этих стран играть гимн.

Наше застолье продолжается не один час. За это время мы вспомнили учебу в училище, преподавателей, поход на Эльбрус, сокурсников, которые разъехались служить по всей стране.

— Скажу по секрету, — наполняя рюмки остатками водки, говорит Мазур, неожиданно переходя на шепот. — Я здесь не задержусь. У меня есть цель. Дядя служит на Лубянке, в «Детском мире». Ну, ты меня понимаешь? – намеками говорит он. – Обещает забрать к себе в «контору».

Утром, не выспавшись, быстро привожу себя в порядок. К моему удивлению, Геннадий уже на ногах и выглядит свежо и отдохнувшим. Он успел принять контрастный душ и снисходительно наблюдает за мной. «Возьми, — говорит он, подавая стакан с жидкостью соломенного цвета. — Да не бойся. Это отвар из мяты, пустырника и ромашки. Проверенное средство. Как рукой снимет».

Прохожу мимо плаца. Играет военный оркестр. Слышна барабанная дробь и звуки флейт. Необременительная для мозга работа на свежем воздухе, с завистью думаю я, глядя на оркестрантов. Под аккомпанемент военного оркестра невпопад, но старательно вышагивают слушатели специального факультета. От выпитого и недосыпа тупо гудит голова, хочется пить. Вдруг кто-то меня окликает. Оборачиваюсь. Высокий, стройный капитан в полевой форме, начищенных генеральских сапогах с голенищами, плотно обхватывающими его ноги. С офицерским планшетом, висевшим на плече. Я мельком видел его, когда меня представляли батальону. Лицо его показалось мне знакомым.

Подходит. Отдаю честь, принимая строевую стойку.

— Вольно! Не напрягайтесь, товарищ лейтенант. Вам не кажется, что мы знакомы?

— Кажется. Но где мы познакомились — не помню, — честно признаюсь я.

— Поезд «Москва – Одесса» ... ни о чем не говорит?

— Как же, помню. Вышел в Киеве. И не один.

— Было такое... Капитан Борис Кротов, — напоминает он.

Вот так дела! Это был мой попутчик-лейтенант, по примеру которого я, можно сказать, стал военным.

— Два года как здесь, — продолжает он. — Обучаю военным и политическим наукам будущих революционеров, полководцев, представителей элиты арабских, африканских и других стран… Женат?

— Нет.

— Где остановился? – допытывается он.

— В офицерском общежитии.

— Предлагаю после проведения батальонных тактических учений отметить встречу... На моей территории.

***

Встреча молодых офицеров с руководством курсов назначена в Доме офицеров. Заместитель начальника «полевой академии» (так называли курсы «Выстрел») полковник Тарханов, невысокий, крепкий мужчина с пронзительным взглядом и аккуратно подстриженной сединой, подходит к микрофону и знакомит нас с историей части, в которой нам предстоит служить, рассказывает о Солнечногорске, о Екатерининском канале, по которому сплавляли камень для строительства храма Христа Спасителя. «Остатки этого канала есть и сейчас в Солнечногорске. А название Солнечногорск — Солнечная Гора восходит к дохристианским языческим временам… Вы знаете о том, почему озеро Сенеж является памятником в честь победы в войне 1812 года?» Но появляется начальник курсов генерал-полковник танковых войск Драгунский, он дважды Герой Советского Союза, и полковник подает команду: «Товарищи офицеры!» Поднимаемся. Генерал приветливо окидывает внимательным взглядом зал и предлагает сесть.

Из биографии генерала я кое-что знал. Он проявил себя в годы войны. Был командиром бригады танковой армии Рыбалко. В ходе ожесточенных боев в конце июля 1944 года его бригада вышла к Висле. Средства переправы задерживались в пути, и он, проявив находчивость, приказал собрать плоты из бревен и досок, на которых удалось переправить танки. Благодаря этому был захвачен Сандомирский плацдарм на противоположном берегу Вислы.

Встреча прошла быстро и без лишних слов. Нас познакомили с руководством курсов, объяснили основные требования и пожелания, которые сводились к одному: стремиться к совершенству, быть дисциплинированными и готовыми к службе. В конце нам показали фильм «Офицеры», который, несмотря на свою известность, всегда оставляет особенное впечатление. Смотрели его молча, понимая, что впереди нас ждут серьезные испытания и этот фильм о том, что значит быть настоящим офицером, будет сопровождать нас в дальнейшей службе.