ИЛЛЮЗИИ В МИРЕ ЦИНИЗМА

— Юноша, запомните: под лежачего лейтенанта коньяк не течет.

Мать с дочерью улыбаются — шутка явно пришлась им по вкусу. Из шуршания бумаги возникает чай, и на столе появляется снедь. За чаепитием атмосфера меняется: все становятся более разговорчивыми. Лейтенант спокойно и уверенно рассказывает о себе: окончил Московское общевойсковое училище, едет в Киев по назначению. Холост. Говорит он неторопливо, с легкой улыбкой, словно заученный урок.

— Какой обаятельный молодой человек, — замечает женщина, когда лейтенант выходит из купе, не обращая внимания на меня. — Кому-то повезет. Завидный жених.

Ее слова задевают меня. Где-то внутри что-то ёкает. «Что, я не весел? Я не красив? Или тебе не нравится мой аккредитив?» — чуть не вырывается из меня. Вовремя сдерживаюсь. Девушка мне понравилась, но я ей — нет. Она смотрит на меня холодно, все свое внимание направив на офицера. На губах играет улыбка, а глаза искренне сверкают, когда она кидает на него взгляды, то поправляя челку, то широко распахивая глаза.

Узнав, что Алла пыталась поступить в театральное училище, а я — в литературный институт, Борис с удовольствием декламирует строки Есенина, впечатляя нас своими знаниями и эрудицией.

— А почему не поступил в институт? — спрашивает он меня.

— Завалился на «Крейцеровой сонате» Толстого. Высказал свое мнение о героях романа, которые были несчастливы в браке, и экзаменаторам это не понравилось.

Борис насмешливо улыбается:

— Вопросы брака, семьи, отношение к женщине не для юношей, не постигших азы жизни, — говорит он поучительно.

— Мы тоже читали книгу. И обе не высокого мнения о герое. Не правда ли, Алла? — говорит Маргарита Витальевна, явно заинтересовавшись нашим с Борисом разговором.

— Почему он вам не понравился? — спрашиваю я.

— Он успел вдоволь нагуляться с не слишком красивыми женщинами, а затем решил жениться. В жены выбрал хорошенькую юную девушку. Понравилась внешне, плюс неопытная и юная, — отвечает Маргарита Витальевна.

— Может, душевные качества разглядел или любовь такая с первого взгляда? — продолжаю я интересоваться.

— Нет. На протяжении всей семейной жизни жена, по сути, не интересовала его как человек, как личность – ему нужно было ее тело, ее красота. Он ставил себе в огромную заслугу, что не изменял ей, хотя на самом деле ему просто в то время было уже банально лень волочиться за женщинами и его устраивало наличие рядом привлекательной жены… Жаль только, что финал трагичный.

Я решаю поумничать, чтобы раззадорить маму с дочерью и раздуть их любопытство.

— То есть кем была для него жена? Сексуальным объектом и инкубатором для вынашивания детей, но не личностью? А была ли возможность у женщины того времени и того круга получить развитие? Умеет вышивать, играть на рояле, танцевать на балах, говорить по-французски и наряжаться – все! Этого достаточно. Воспитание такое было. И героя это устраивало, когда он в жены такую девушку брал! К тому же он был старше нее и намного опытнее. Он мог повлиять на ее развитие, но ему это было не нужно. Да и к тому же, может, у нее характер был плохой, капризная, духовно неразвитая.

— Не согласна, — говорит Маргарита Витальевна, — дело не в ней, а в герое, который не уделял ей должного внимания, даже не замечал порой. А она была еще молода и привлекательна. Не видя от мужа внимания, комплиментов и даже особого уважения, она позволила себе увлечься другим мужчиной. И герой, никогда, в сущности, не любивший жену, сходит с ума от ревности. Ведь это его жена, его собственность!

— Вы правы, — соглашаюсь я. — Во всем виноваты музыка и муж. Вы спросите, при чем тут музыка? Музыка разбудила фантазии и ее романтическую натуру, позволила увлечься другим мужчиной. Муж выбрал себе жену как красивую и удобную вещь, но она для него не стала близким человеком и другом, потому что он считал ее ниже и глупее себя. Жена тянула лямку скучного, безрадостного брака, не видя от мужа ни ласки, ни заботы… А потом такой муж стал беситься от ревности… И получил то, что заслужил… Да, он жалел о содеянном прежде всего потому, что убил человека. Но в жене увидел человека, только когда нанес ей смертельное ранение. И свое поведение за все годы брака вспомнил, понял, что сам толкнул жену на измену. И хоть суд его оправдал, он сам себя строго судит… А что касается Толстого, то он женоненавистник. Он был бабником, не пропускал ни одной юбки, а от жены требовал рожать ему обильно. Ревновал Софью Андреевну ко всему. В романе он описал себя, свои комплексы и страхи, душевный мир больного человека. Толстой не справился с подростковыми комплексами.

Мои попутчики явно ошеломлены. В купе наступает пауза, которую прерывает Борис. Он, прищурив глаза, с усмешкой произносит:

— Значит, Толстой виноват? Как и в «Анне Карениной», мораль одна и та же: не изменяй мужу — попадешь под поезд?

— Это очевидно, — отвечаю я.

Алла искоса смотрит на меня, губы ее играют капризной улыбкой, а в глазах — лед. Мне кажется, что они словно пронизывают меня.

— Теперь ясно, почему тебя не приняли в вуз, — говорит она.

— Классик не заслужил такого отношения, — добавляет Борис, соглашаясь с ней.

Честно говоря, я ожидал такой реакции и был готов продолжить, но тут проходящие мимо нашего купе молодые офицеры останавливаются. Это сокурсники Бориса. Через некоторое время они уходят, оставляя лишь одного лейтенанта с гитарой. Его зовут Жора. Алла, не теряя времени, просит его сыграть что-нибудь. Он начинает гнусавить «Пару гнедых», потом еще несколько песен и решает выйти покурить. Я прошу гитару, и Жора охотно передает мне инструмент, покидая купе. Я начинаю петь дворовую песню, которую выучил под руководством Драного:

«Над Одессой небо голубое,

В парках скоро будут карусели,

Это ничего, что мы с тобою, Боря,

К армии жениться не успели».

Я подмигиваю соседу по купе, усмехаясь.

Неизвестно, сколько бы продолжался мой импровизированный концерт, если бы не проводник, который попросил прекратить шуметь, так как уже поздно, а не всем пассажирам нравится наше веселье.

Забравшись на верхнюю полку, я стал прокручивать в голове наш разговор. Женщины прикидываются или действительно не понимают? Но я точно знаю: похоть с нами с самого рождения и уходит, как говорил дед, только когда забьют последний гвоздь в крышку гроба. «Чувственность! — подчеркивал он. — Животное всегда сидит в нас, но нужно уметь его обуздать».

Однажды случайно увиденный в парикмахерской пупок Сони долго не выходил из головы. Как-то я взял лак для ногтей, который привез отец из-за границы, и пошел в парикмахерскую. Соня спросила: «Где взял?» — «Дома. Отец с плавания пришел». — «Еще есть?» — «Да». «Принесешь?» Я кивнул. Она достала из ящика рубли. «Не надо», — сказал я. «Бери, так не бывает», — улыбнулась она. Я ушел, не взяв денег.

Через пару дней я снова принес несколько флаконов. Когда уходил, она вдруг спросила: «Чем занимаешься вечером?» — «Готовлюсь к экзаменам. А что?» — «Приходи. Никого не будет». Я пришел. Она опустила занавески, включила торшер у кровати и набросила на него свое красное платье. Я смог рассмотреть не только пупок. Налитая грудь ошеломила меня. От ее щедрости захватывало дух. Это было мое первое грехопадение.

Физиология! Это то, что нам досталось от обезьян, подумал я. А Толстой — сексист и фанатик. К тому же он не переносил Бетховена.

Поезд проезжает станцию, и огни освещают висевший у меня в ногах офицерский китель с золотыми погонами. Мои мысли перескакивают от Аллы к соседу по купе. Что я знаю об офицерской жизни? Это кочевая жизнь, вдали от дома, строго регламентированная уставами. Я перебираю в памяти все, что знал о службе.

Раннее утро. Поезд прибывает на вокзал Киева. Соседи по купе уже собраны. Мы прощаемся как старые друзья. Лейтенант, в строгой форме и скрипучей портупее, берет с верхней полки чемодан и сумку, Алла — его «Спидолу», и они направляются к выходу. Я решаю подшутить и цитирую вдогонку старое брачное объявление: «Унтер-офицер желал бы сочетаться брачными узами с девицей, имеющей свой капитал. Свадьба за счет невесты». Лейтенант Кротов, проходя мимо окна, широко улыбается и машет мне рукой. Он понимает юмор. Я тоже поднимаю руку в ответ. Глядя им вслед, думаю, что они встретились не случайно, и ловлю себя на мысли, что завидую молодому лейтенанту. Вспоминаю анекдот: «Симочка, доча, тебе просто надо немножечко влюбиться!» — «Я вас умоляю, мама, в кого сейчас можно влюбиться?» — «Ой, неужели сложно найти жертву…» Анекдот меня развеселил. Я чувствую голод и набрасываюсь на остатки еды, которую дамы любезно оставили мне.

В купе входит молодая пара с плаксивым ребенком. Я забираюсь на свою полку и снова думаю о лейтенанте Кротове. Он произвел на меня впечатление не только тем, что легко цитировал стихи и мог поддержать разговор о литературе, но и тем, что в нем было что-то такое, чего мне не хватало. И еще от него веяло романтикой, приключениями и опасностью. По радио звучит хриплый голос Высоцкого, его песня о переселении душ: «… Пускай живешь ты дворником, родишься вновь прорабом, а после из прораба до министра дорастешь, но если туп, как дерево, – родишься баобабом. И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь».

Песня возвращает меня к реальности с ее проблемами и заботами и вызывает грустные мысли: я не поступил в институт. Кем буду я?.. Разве что баобабом?..

Ритмично стучат колеса, и в голове начинают звучать слова, которые я часто слышал на Молдаванке: «… Али я не весел? Али некрасив? Аль тебе не нравится мой аккредитив? Красивее парня в мире не найдешь. Ну и черт с тобою, плевал я на тебя! Раз меня не любишь – люби сама себя».

В те годы эгоизм переполнял меня.

Приехав домой, я в тот же день принимаю мгновенное решение — иду в военкомат. Пожилой майор с утомленным лицом грешника, охочего до вина, выслушав меня с безразличным видом, говорит, что помочь мне он ничем не может – поздно. Я иду на выход, и уже у двери слышу.

— Есть одна разнарядка: Орджоникидзевское высшее общевойсковое командное училище. Пойдешь?

— Пойду! — говорю я.

Глава 6

Поступив в военное училище, я ощутил душевный подъем, но уже на втором курсе у меня возникли сомнения: ту ли профессию я выбрал? Караулы, полигоны, стрельбы, работа с техникой — все это начинало тяготить. Тогда я увлекся альпинизмом. Во время каникул мы выезжали на Кавказ, где участвовали в восхождениях. Мы побывали в «Приюте одиннадцати» — гостинице для альпинистов на Эльбрусе, расположенной на высоте 4050 метров над уровнем моря. В годы войны этот приют был захвачен немецкими егерями и использовался как база для восхождения на вершину Эльбруса. На вершине они установили свой флаг, символизируя победу над Кавказом. Но в 1943 году советские альпинисты достигли приюта и сняли нацистскую символику с горы.

Впереди был выпуск. Я знал, что мне светит диплом с отличием, и предстояло выбрать место службы. Большинство товарищей стремились попасть за границу, а я попросил направление поближе к Москве. Курсовой офицер удивился. Но я не мог ему сказать, что на самом деле мечтаю учиться заочно в литературном институте. И вот, о чудо! Мне выдали направление в «полевую академию» в Солнечногорск на курсы «Выстрел».

Первый офицерский отпуск. Еду домой. Выхожу из вокзала и глубоко вдыхаю знакомый запах родного города. Иду пешком, наслаждаясь чудесным теплым днем. На мне новенькая офицерская форма, и приятно поскрипывает портупея. Вот и Молдаванка. Сворачиваю за угол и оказываюсь в атмосфере, знакомой с детства. Маленький дворик. На одном из подоконников — сонный кот. Знакомая картина: пока жара, коты дремлют. Вдоль зеленого забора развешено белье, а под кустом еще двое расслабленных ленивцев. В воздухе сильный запах жареной рыбы. Под старым кленом — шумная компания. На Молдаванке соседи живут одной семьей. По принципу: «Хороший сосед лучше плохого родственника». Дружеская компания поможет зарядиться позитивной энергией и расслабиться. Подхожу. Удивительный симбиоз. Стол сервирован с жгучей еврейской скромностью и цыганской помпезностью. Меня узнают. Белоголовый мужчина, чтобы лучше меня оглядеть, поднимается. «Так это же наш Кирилл, — говорит он, присматриваясь. — Конечно, он… Присоединяйся. Давно не виделись… Поздравляем! — раздаются голоса. — Ты теперь вон какой — офицер!»

Здороваюсь со всеми. Меня усаживают и подносят стакан с водкой, приговаривая: «Водка наш враг. Но разве офицеры боятся своих врагов?» Понимаю: не отвертеться и под одобрительный гул осушаю стакан. Сидевшая рядом женщина в ситцевом платье с глубоким декольте, обнажавшим загорелую грудь, заботливо предлагает закусить жареным бычком.

Наконец меня оставляют в покое.

— Продолжай, Миша, что было дальше? — обращается лоснящийся здоровяк, заросший рыжеватой щетиной, к тщедушного вида мужичку с маленькими короткими усиками.

— А что было?.. Поджарили пяточки и забрали бочонок с золотом...

Я понимаю: разговор вернулся к прежним легендам, к воспоминаниям о славных одесситах. Сейчас начнут вспоминать Мишку Япончика, и всегда найдется тот, кто хорошо знал его маму Добу Зельмановну или супругу Цирлю Аверман. А затем обязательно «забьют козла». И вот наступает момент, когда я могу уйти. Поднимаюсь и говорю: «Родители заждались». Но никто не обращает на меня внимания. Рыжий гармонист в тельняшке, с волосатыми плечами играет марш «Прощание славянки», растягивая и сжимая меха. Мелодия звучит ярко и многозначительно. «Не забудь зайти к Русале, чтобы узнать военную судьбу», — кричит кто-то мне в след. И все вместе начинают петь: «Есть город, который я вижу во сне... О, если б вы знали, как дорог! У Черного моря явившийся мне в цветущих акациях город!»

Цыганка Русала, жгучая брюнетка, была настоящей звездой Молдаванки, считаясь первой красавицей района. К ней выстраивалась очередь желающих узнать свою судьбу. Цену за гадание она не брала, считая, что деньги — это нечистая сила, а сила уходит из руки, как только она получает оплату. Как-то раз мы с Ильей тоже решили заглянуть к Русале. Она раскинула карты, сосредоточенно в них вглядываясь, как будто пыталась разобрать какой-то тайный код.

Мне она пообещала казенный дом — ну да, то есть судьба привела бы меня к армейской жизни, а еще сказала, что я люблю правду, всегда хочу быть полезным и стараюсь помочь всем, кто в этом нуждается. А вот карта, которую она показала, была туз пик. Хм, к чему бы это?

Илье она предсказала, что он — душа компании, что деньги к нему потекут рекой, а если он решит пойти на охоту, то вернется с кабаном. Мы с ним едва не рассмеялись. «Ну да, повезло человеку», — подумал я. Но, если честно, мне такое предсказание совсем не понравилось. Я понял, что жизнь и будущее слишком сложны и многогранны, чтобы их можно было свести к простым, предсказуемым фразам. И после этого я решил: больше к гадалкам не пойду.

Дни проводил на морском пляже, среди бронзовых тел и бесконечного волейбольного турнира на песке — шумного, азартного, полного эмоций. Людей было столько, что это напоминало одесскую баню перед Новым годом.

Мама уговорила меня надеть военную форму и сходить с ней в Одесский театр оперы и балета на «Щелкунчика» Чайковского. Изысканный интерьер театра — лепнина, мрамор, позолота — создавал ощущение праздника еще до начала представления. С первых нот увертюры зрителей захватывает музыка, наполняющая зал волшебством, а «Танец феи Драже» и «Вальс цветов», погружают в сказочную атмосферу.

С Ильей мы посетили клуб моряков на Приморском бульваре. Там за кружкой пива, обсуждали старые дела, а потом отправились «вспомнить молодость» на танцы в парк Шевченко. Танцплощадка кипела жизнью, напоминая муравейник: приезжие из деревень, с их звонким украинским говором, танцующие пары и музыканты, отдающие на полную катушку.

К моему удивлению, среди множества извивающихся тел меня узнала рыжеволосая девушка, с которой я когда-то танцевал. «Где пропадал?» — спросила она деловито, без лишних сантиментов, и сама пригласила меня на белый танец. Только теперь я узнал ее имя — Виолетта. Она успела побывать замужем дважды: первый муж — моряк, второй — инженер. «Оба не любили танцевать, а я не могу без движухи», — с улыбкой призналась она, оставляя мне номер телефона. Я взял, хотя не был уверен, что когда-нибудь воспользуюсь этим приглашением.

На обратном пути домой Илья вспомнил о Елене — той, которая когда-то была «мечтой всей моей жизни», но так и не узнала об этом.

— Слышал, — спросил он, — Ленка вышла замуж за Беса. Родила дочь, но брак быстро распался. Бес загремел в колонию за разбойное нападение на иностранца. Она теперь работает на круизном судне, в основном общается с зарубежными мужчинами. Злые языки говорят, что она мечтает найти жениха и уехать за границу.

— Имеет право, — безразлично ответил я, но слова Ильи задели что-то внутри. На следующий день я нашёл ее новый номер и решился позвонить. Она согласилась встретиться.

Мы встретились на «старом месте», у входа в городской парк. Как преступник и жертва возвращаются на место преступления, так и меня тянуло туда, где я когда-то осрамился, так и не объяснившись в любви.

Играет духовой оркестр. Проходим мимо танцевальной площадки и мимо городского фонтана, шум воды которого действует расслабляюще. Вот и скамейка, на которой мы когда-то сидели. «А что было бы, если бы тогда все прошло гладко?» – думаю я. Но в душе не екнуло, не защемило. Я ничего не испытываю. Может, и не было ничего. Придумал?! Как говорят, все, что ни делается, — к лучшему.

Уже поздно. Пора возвращаться. Идем к выходу из парка. Она приглашает «на чай» к себе домой.

— А дочь где? – спрашиваю.

— У родителей.

Берем такси и едем. Она живет в пятиэтажном доме на третьем этаже. Поднимаемся по лестнице и входим в квартиру. И вдруг я слышу знакомую фразу: «Хочу шампанского!».

Ах, старый злодей, радуюсь я.

— Кеша у меня вместо собаки. Охраняет квартиру.

— А кто ухаживает за ним, когда тебя нет?

— Соседка-старушка. Она от него без ума.

Теплое чувство овладевает мной. Мне кажется, попугай узнал меня. Поприветствовал. Несмотря на возраст, он такой же жизнерадостный и веселый. Я подхожу к клетке, всматриваясь в блестящие черные бусинки. Открываю клетку. Попугай выпархивает и, сделав круг по комнате, садится мне на плечо. Пока хозяйка стряпает на скорую руку на кухне, я разговариваю с птицей. Когда учился в школе, я вслух проговаривал домашнее задание. «Так легче запомнить, — советовала мама. – Птица не подскажет, зато выслушает, не перебивая». А еще попугай любил, чтобы я его расчесывал и чесал ему шейку. Когда я прекращал скрести, он жалобно просил: «Кирильчик, почеши!..» Как тут откажешь?! Дед смеялся: «Вам бы на паперти стоять. На тарелку еды заработали бы».

Я стою у окна. Попугай на плече. Жду, что он скажет: «Я узнал тебя». — «И кто же я?» — «Ты тот засранец, который отказался от меня». Прав ли я, что не сказал ей о том, что попугай мой? Этот вопрос я задавал себе не раз. И не знал, как на него ответить. Успокаивал себя тем, что между нами должна быть какая-то загадка. Убеждал себя: попугай и есть наша тайна. Спустя несколько лет мы встретимся с Еленой вновь. И я спрошу про Кешу, как он? «Нет его, — скажет она. – Улетел». — «Как же так?!» — невольно воскликну я. — «Когда-то ты тоже не смог его уберечь», — усмехнется она. – «Искала?» — «Нет. А зачем? У каждого должен быть выбор. Даже у птицы. Так мир устроен».

«Так мир устроен». Значит, все эти годы никакой тайны не было. Я придумал ее в своем воображении. Как не было никакого Кеши. А был попугай Зефирка, которого я предал. А предатель, как поется в песне, «во все времена всегда презираем».

Елена зовет к столу, и я удивляюсь изобилию дефицитных импортных продуктов — сыр, растворимый кофе, колбаса, апельсины, мандарины, бананы, пиво в банках.

От отпуска осталось всего ничего. Уехать, не попрощавшись с дедом, я не мог. Это было бы слишком жестоко и несправедливо. Он был не только родственником, но и человеком, который всегда был рядом, с кем можно было поговорить о важном и простом, кто делился своей мудростью и опытом. Отец, узнав о том, что я решил съездить к Санчо, предлагает свои «Жигули» (права я получил в училище). Я с радостью принимаю его предложение. Беру ключи, выхожу во двор и подхожу к машине. Открываю дверь и слышу, как кто-то меня зовет. Оборачиваюсь — это Марик, с чьей легкой руки я когда-то стал радиохулиганом. Он поздравляет меня с окончанием училища.

— Как Ася Абрамовна? — спрашиваю я.

— Бабушки нет, — отвечает он. — Мы скоро уезжаем. Видимо, больше не увидимся.

— Марик, почему так печально?

— Собираемся в Израиль, — говорит он. — Получили квоту. Ты же знаешь, дед не стал раввином, потому что считал недостойным судить людей. Но идею строительства нового мира он всегда поддерживал. Он и предложил нам уехать.

Я ничего не знал о причинах эмиграции евреев, потому что национальность никогда не была для меня важной. Мне всегда казалось, что человека определяют его поступки, стремления и человеческие качества, а не происхождение. Я смотрел на людей, как на картину: обращал внимание на общий замысел, а не на штрихи. Никогда не задумывался, к какой группе они принадлежат, пока это не стало темой разговоров повсюду.

В последние время все чаще стали говорить об эмиграции евреев, о том, что они покидают страну в поисках другой жизни. Это обсуждали в газетах, по радио, в очередях и на кухнях. Мир вдруг стал делить людей на «своих» и «чужих» так остро, как никогда раньше. После неудавшейся попытки угона самолета в Швецию, когда группе евреев разрешили эмиграцию по квотам, разговоры об их отъезде стали еще более напряженными.

Я помню, как изменился тон этих разговоров. Где раньше был интерес или равнодушие, теперь появилось раздражение. Люди начали говорить о евреях не как о людях, а как о массе, общей категории. Это раздражение расползалось, как ржавчина по старой железной двери. Негатив нарастал — не сразу, не резко, но с каждым днем все явственнее. И я не понимал почему. Разве стало легче, если кто-то уезжает? Разве это меняло чью-то жизнь?

Мне было больно видеть, как тает человеческое тепло. Этот шум вокруг казался мне пустым, ненужным и глупым. Люди всегда уходят и возвращаются, ищут свое место, но в этом случае их стали считать врагами. Это угнетало меня, но я продолжал смотреть на людей так, как всегда: как на людей, а не на ярлыки, которые на них навешивали другие.

Я заранее сочувствую Марику и его семье. Желаю им удачи, благополучия и скорейшей адаптации на новом месте. Надеюсь, что когда-нибудь мы все же встретимся. Мы жмем друг другу руки и прощаемся.

Пасечников я застаю за их любимым занятием — ухаживанием за «своими девчонками». Санчо знакомит меня с новым компаньоном, дедом Григорием, который сменил старого друга Свирида, ушедшего в иной мир. Григорий — ровесник деда, фронтовик и подполковник в отставке. Узнав, что я тоже офицер и только что окончил военное училище, он оживляется, рассказывая о военных годах. Я с интересом слушаю его рассказ о малоизвестном эпизоде бомбежки Берлина советскими самолетами в начале войны. «Был август сорок первого, — рассказывает Григорий. — Служил я в военно-морской авиации Балтийского флота на острове Эзель. Сталин лично распорядился произвести бомбовый удар по Берлину и его военно-промышленным объектам. В штабе просчитали: дальность полета только в одну сторону — около 900 километров и почти 1800 в обе. Из них над морем — 1400 км. Шансов вернуться было немного. Но война, приказ есть приказ. Возглавил особую ударную группу командир полка полковник Преображенский. Отобрали 15 экипажей, проинструктировали. Приказ был — лететь на большой высоте и возвращаться по прямому курсу. Взлетели. У меня на борту две бомбы по 250 кг. Через три часа полета мы подошли к северной границе Германии. Немцы приняли нас за своих, огонь не открывали. Подлетели к Берлину — город был хорошо освещен. Отбомбились, задачу выполнили и вернулись на базу без потерь. Немцы решили, что бомбила английская авиация. Командир и еще три летчика получили Героя Советского Союза. Остальные — ордена и по две тысячи рублей. Я получил орден Красного Знамени».

Лунная ночь раскрывает свое очарование. На небе гордо висит полная луна, купая все вокруг. Пора ложиться спать. Мы с дедом укладываемся, как обычно, на свежем воздухе, среди пчелиных ульев. Накануне прошел освежающий дождь с грозой, и теперь воздух свеж и наполнен запахами озона и скошенной травы. Сквозь шелест листьев доносится уханье совы и пение соловья.