ИЛЛЮЗИИ В МИРЕ ЦИНИЗМА

День выдался на удивление солнечным и жарким. Небо над гарнизоном кажется ярко-голубым, без единого облачка, словно сама природа решила поиздеваться над строгими армейскими буднями. Мой первый наряд — я начальник патруля — пришелся именно на этот день. Я стою во дворе комендатуры, где мелкие камешки весело поскрипывают под сапогами, солнце отражается от окон соседних зданий, ослепляя и добавляя неловкости моменту.

Инструктаж проводит помощник военного коменданта гарнизона — старший лейтенант Забоев. В гарнизоне его за глаза называли Дуремаром. Это прозвище ему подходило идеально: он обладал удивительным талантом сочетать высокомерный менторский тон с косноязычием, которое могло довести до смеха даже самого выдержанного человека.

Забоев стоит перед строем широко расставив ноги, будто его кто-то прочно вкоренил в землю. Выглядит он кряжистым, с натренированными руками, напоминающими руки портового грузчика. Его лицо — грубое, с резкими чертами — всегда кажется угрюмым, а голос звучит так, словно он пытался говорить на незнакомом ему языке.

— Застебнитесь, товарищ солдат! — раздается его грозное, слегка картавое. — Все начинается с расстегнутой пуговицы!

Я невольно улыбаюсь. Это «застебнитесь» звучит так забавно, что я чуть не расхохотался вслух. В голове тут же всплыл образ Держиморды из комедии Гоголя «Ревизор». Подобное сходство было поразительным: такой же грозный тон, та же непоколебимая уверенность в своей правоте и та же нелепость в каждом движении и слове.

— Вам весело, товарищ лейтенант? — голос Забоева заставляет меня вздрогнуть. Он становится прямо передо мной, скрестив руки на широкой груди. — Что так развеселило?

— Ничего, товарищ старший лейтенант, — быстро отвечаю я, стараясь придать лицу серьезное выражение.

— Повторите, о чем я сказал! — его голос становится еще громче.

Пришлось напрячь память.

— Вы говорили, что все начинается с расстегнутой верхней пуговицы, товарищ старший лейтенант, — чеканю я, стараясь не выдать своего веселья.

— Раньше! — рявкает он.

Тут я уже полностью сосредоточился, стараясь не упустить ничего. Я повторяю обязанности начальника патруля: следить за соблюдением воинской дисциплины, правил ношения формы и выполнения воинского приветствия.

Забоев доволен моим ответом, но его суровое лицо не дрогнуло.

— Вот так бы сразу, лейтенант, — бурчит он и поворачивается к строю.

А я стараюсь сохранить серьезный вид, подавить смешок. Даже сейчас, когда забавный Держиморда отвернулся, его косноязычие продолжает крутиться у меня в голове, напоминая, что даже самые строгие армейские будни иногда могут быть окрашены в комические краски.

Который час мы ходим по маршруту — туда-сюда. Солнце в зените. Душно и горячо. Мои солдаты-патрульные — их двое — одеты в парадную форму, кирзовые сапоги насквозь прогуталиненные. Едкий запах слышен за версту. На мне туго подпоясанный портупеей китель, хромовые сапоги. По спине скатываются капли пота. Пропотевшая рубашка липнет к телу.

Подходим к озеру Сенеж (оно есть в схеме маршрута патрулирования). Идем мимо пристани, которую соорудили для проведения олимпиад, и оказываемся возле купальни — оборудованного места отдыха жителей гарнизона. Здесь полно народу. Шум и смех отдыхающих. Водная гладь сверкает на солнце, маня к себе прохладой. Люди купаются, плескаются, смеются, бросая друг в друга брызги. Их счастье и свобода — как укор нам, шагавшим туда-сюда вдоль маршрута. Ходившие в патруль офицеры предупреждали: слушатели-африканцы думают, что в озере водятся крокодилы, и периодически кидаются спасать детей. Но на поверку получалось, что спасали избирательно — молодых женщин и девушек. Патрулю вменялось в обязанность корректно делать замечание добровольным «спасателям».

Жара давит, тяжелая и безжалостная. Я смотрю на своих бойцов. Пот стекает по щекам, униформа уже не выглядит опрятно, а вода в флягах, наверное, нагрелась так, что пить ее невозможно. У одного расстегнут воротник, другой краем рукава бесполезно вытирает мокрый лоб. Они молчат, но я вижу их мысли — искупаться бы.

Проходим у кромки воды. На сиреневом покрывале лежит девушка. У нее загорелая кожа и красивая фигура. Рядом — книга Гюстава Флобера «Госпожа Бовари». Я еще раньше обратил на нее внимание, когда она выходила из воды. У нее модный пробор, на затылке тугой узел каштановых волос. Открытый, подкупающий взгляд. Вскинула глазами, и тут же опустила смутившись.

— Сил нет, — стонут оба бойца.

Вдруг внутри меня словно что-то щелкает. Сначала это ощущение трудно было уловить, но оно разрасталось, будто искра, что внезапно раздувается в пламя.

— Ко мне, —подзываю я бойцов, прерывая наше бесцельное хождение. Даже в строгой службе нужно дать человеку немного простого человеческого счастья. Жизнь ведь не только о приказах и дисциплине, оправдываю я себя.

— Пятнадцать минут. Слышите? Пятнадцать! Раздеться возле лодочной станции, форму спрятать. И — купайтесь.

Они стоят, словно не верят своим ушам. Я читаю в их глазах недоверие, удивление, а затем наконец проблеск радости.

— Чего встали? — продолжаю я, с улыбкой. — Выполнять!

Обрадовавшись, они уходят выполнять команду. А я — к девушке. Здороваюсь. Она отвечает. Поднимается. Поправляет волосы, глядя прямо мне в глаза.

— Вы отдыхали в Одессе? — спрашиваю первое попавшееся на ум.

— Вынуждена вас огорчить. Я никогда там не была.

— Странно. Мне кажется, что мы с вами там встречались. И я бросил вам спасательный круг. К сожалению, я не запомнил имя. Помню только, что очень симпатичная... А как вас зовут? Почему-то не могу вспомнить.

— Катя, — улыбается она, с любопытством меня рассматривая.

— Что вы будете делать сегодня вечером? — решительно перехожу к делу.

— Сегодня никак нельзя.

— А завтра?

— Завтра тем более.

— Тогда устроим свидание прямо здесь и сейчас. Вы так красиво улыбнулись, что я забыл о службе.

— Смотрите не пожалейте, — с веселой улыбкой говорит она, глядя через мое плечо. Я невольно оборачиваюсь. И замираю. К нам идут военные, среди которых босиком в мокрых черных солдатских трусах до колен, прижав к груди сапоги и обмундирование, бредут мои патрульные, похожие на общипанных цыплят. Возглавляет процессию помощник коменданта гарнизона старший лейтенант Забоев. Он за версту сверкает глазами. В голове проносится мысль: встреча с ним не сулит мне ничего хорошего.

Сегодня день командирской учебы. Нас собрали в просторном зале Дома офицеров. Окна, украшенные тяжелыми шторами, пропускают мягкий солнечный свет, который ложится на ряды кресел, заполненных офицерами. На сцене — длинный стол, накрытый бархатной тканью, стаканы и графин с водой. Рядом три офицера — участники арабо-израильской войны: двое летчиков и один артиллерист. Они сидят молча, выправка их безупречна, взгляд спокойный, но вдумчивый, словно они вновь вернулись мыслями в те дни.

Полковник Тарханов берет микрофон:

— Товарищи, сегодня у нас особый день, — говорит он, кивая в сторону сидящих за столом. — Перед вами герои, люди, которые собственными глазами видели войну. И их истории важнее всех учебников. Слово предоставляется подполковнику артиллерии Комкову Игорю Степановичу.

Высокий, широкоплечий, с густыми русыми волосами и мощными руками, он больше походил на эпического богатыря из русских сказаний, чем на офицера, встал, поправил погоны, как бы проверяя, правильно ли они сидят, взял со стола стакан с водой, сделал несколько глотков и, с точностью, выдавшей в нем человека, привыкшего к порядку, поставил стакан обратно.

— Как я попал в Египет? — говорит он спокойным голосом, будто пробирающим до костей. — Все началось с приказа. Обычного, как нам тогда казалось, приказа о командировке. Был командиром дивизиона 75-х. Пригласили в отдел кадров. Спросили: «Хочешь в туристический круиз? Есть загранкомандировка». — «Конечно, — отвечаю, — кто же откажется от круиза?! Я же военный — давал присягу. Надо, значит, надо…»

Он делает паузу, словно заново переживает каждое слово, каждую минуту той командировки. И продолжает:

— Собрали нас со всей страны. Переодели в гражданку. Выдали носки, трусы. В Николаеве посадили на пароход. У всех короткая стрижка, примерно одного возраста. Конечный пункт Египет, а где конкретно — не говорят. Кроме военных, других пассажиров не было.

Якорь бросили в Александрии. На дворе март. Ждем неделю, пока придет сухогруз с техникой. Жара. Носу не высунешь. Отсыпались в каютах. Наконец пришел сухогруз. Технику выгрузили и сразу в эшелон. Двое суток тряслись по железке в сторону Нила. Приехали. Нас уже ждала готовая позиция. Было все, кроме жилья. Вместо него капониры. Смастерили двухъярусные кровати типа нар. Жили поначалу вместе с солдатами. Позже офицеры перебрались в землянку.

К нашему приезду уже был сформирован египетский дивизион. Когда мы прибыли, нас сразу предупредили: вы здесь официально «инструкторы». Вы не воюете, вы обучаете. В наши задачи входило: развернуть и настроить технику, а когда арабы освоят ее, передать им. Но когда начались первые обстрелы… — он замолкает, и в зале повисает напряженная тишина. Каждое его слово, каждый взгляд наполняет атмосферу чем-то неуловимо тяжелым. Это была не просто история, это была война, рассказанная человеком, который видел ее лицо. И все мы, собравшиеся в этом зале, слушаем, затаив дыхание.

— Как общались? – спрашивает кто-то.

— Помогали нам наши переводчики. Арабы, которые побывали в Союзе, могли связать пару слов по-русски. До этого многие уже отучились в Одесском военном училище. Правда, арабы хорошо шпарили по-английски. Пытались с нами сначала объясняться на английском и очень удивлялись, когда в ответ слышали что-то типа: «Дую».