Относительно третьего лица

- Озеро ничьё, потому, что само появилось! Самый старший прижимал к груди левой рукой несколько камней.

- Мы сейчас объясним, кто здесь откуда появился! Бросайте камни и валите отсюда!

Малышня посмотрела на Старшего.

Старший опустил глаза, постоял, бросил на землю камни.

Малышня побросала комья.

- А отчего озеро ваше? Мы тоже здесь гуляем!

- Мы сейчас объясним, отчего! Я поставил на землю сумку, положил сачок, вытер ладони о майку на животе, шагнул вперёд.

Савёл прыгнул с края котлована на склон, поскользнулся на траве, росшей на склоне, взмахнул руками, побежал.

Малышня, все одновременно, рванули в тополиный молодняк, росший в котловане.

Малышня вбежали на дальний край котлована, обернулись к нам, замахали руками, что-то кричали, постояли, понаблюдали за нами и ушли к Калужскому шоссе.

Чистой вода осталась у дальнего берега озера, на самой глубине, перед зарослями рогоза.

Я повесил сумку с банкой на сачок, подбросил сумку немного вверх, резко опустил сачок вниз, чтобы банка опрокинулась, зачерпнула воды и утонула. Сумка с банкой не утонула. Я прижал плавающую сумку сачком, топил, крутящуюся сумку. Банка почерпнула воды, задрала горлышко и утонула. Я подтянул сумку, вытащил на берег, вылил из банки лишнюю воду. Я закинул сачок как можно дальше, в чистую воду, водил сачком из стороны в сторону, вытащил сачок из воды. В сачке осталась горстка дафний и водяных букашек. Я вывалил дафний в банку. Я ловил столько дафний, чтобы сквозь банку с дафниями ничего не было видно. Дома я добавлял в банку несколько водорослей, чтобы дафнии могли дышать. Через неделю снова ловил дафний.

- Савёл, гляди, ротан!

Савёл сидел на склоне котлована, курил. Я достал из сачка, положил дёргающегося ротана на ладонь подошедшему Савёлу.

- На плитах нет никого. Поджарим потом. Савёл подобрал ветку, продел ветку сквозь жабры ротана.

- Дафний можно есть. Сушёные дафнии очень вкусные. Когда у нас есть сушёные дафнии, я всегда их ем.

- Твоих высушим?

- Нет, правда. Попробуй, как-нибудь, когда для муравьёв купишь.

Дафнии в озере были, но дафний не видно. Дафнии в сачке есть, и дафний в сачке видно. Дафний видно, когда они сидят в банке. В банке дафнии есть. Воздуха не видно. Воздух есть, воздух есть вокруг нас, воздух есть в воде. Воздух есть внутри нас, но нас нет.

Я смотрел сквозь воду в банке, мутную от дафний. Дафнии есть, вода есть, воздух в воде есть, в дафниях есть вода и воздух, а дафний нет.

Я посмотрел на Савёла.

Савёл рассматривал ротана.

В Савёле была вода, был воздух. Савёл был. Воздух невидим, вода видима. Савёл видим.

Я накрыл банку тряпкой, затянул горлышко банки резинкой.

- В тополях на огородах картошка осталась. Я весной нашёл. Пошли, покажу.

Когда мы переехали в наш дом, дно котлована было голым, а вдоль Калужского шоссе стояли деревенские дома с огородами. Калужское шоссе начинается от перекрёстка, пересечения улицы Власова с нашей улицей, и ведёт на юг, спускается вниз с холма.

Напротив, входа в парк, Калужское шоссе лежит на дне ложбины, и дно котлована находилось неглубоко, почти на одном уровне с пустырём. Неизвестно для чего срыли перешеек, между котлованом и остатком Семёновского оврага, напротив озера, и на месте перешейка образовалось заболоченное поле.

В Семёновском овраге, недалеко от овощебазы, складывали в огромную кучу старые и новые деревянные ящики разного размера. В начале лета ящики в овраге сожгли, и ящики начали складывать в штабель на территории овощебазы.

Картофельные поля двигались по пустырю, вдоль шоссе вверх по склону, вдоль заболоченного дальнего берега озера, пробирались в котлован и оставались у дальнего края котлована, заросшие тополиным молодняком.

Дно котлована не зарастало деревьями несколько лет. Несколько лет тополиный молодняк не поднимался выше коленей. Деревья росли плотно, глушили траву и вытянулись все одновременно, в один год. Сейчас тополя были толщиной с черенок лопаты, высокая, густая трава собиралась в пучки вокруг стволов. Между деревьями, среди травы, стояли невысокие, терпеливые тополиные ростки. Трава в котловане никогда не пружинила под ногами, а заплетала ноги, дно котлована было неровным, изрытое ямами, пересыхающими за лето и наполненными водой.

Огородники бросили в котловане три картофельных поля, перестали бороться с тополями.

В этом году, в котловане я два раза встречал ежа.

Весной, мы дышали в тополином молодняке воздухом светло-салатового цвета. Светло-салатовый цвет исчезал к осени, а о воздухе никто не думал.

Тополя выросли, хотя о них тоже никто не думал. Люди думали о картошке, и картошка осталась дичать в тополином лесу.

Мы с Савёлом не думали не о чём. Мы хотели есть.

Мы выкопали два картофельных куста с небольшой, с мандарин, белой картошкой присыпали дно сумки. Собрали сучьев, неизвестно откуда взявшихся страниц журналов и газет, выцветших, грязных, запутавшихся в засыхающей густой траве.

На сгоревшей земле, под двумя плитами, сложенными палаткой, валялись куски обуглившихся досок, валялись пробки от пивных бутылок, окурки, фольга от сгоревших пачек сигарет. Угол третьей плиты, с торчащими ржавыми арматуринами, неудобной лавкой поднимался немного над землёй, напротив плит. За третьей плитой я поставил на землю сумку, положил сачок. Савёл положил на сумку ветку с ротаном.

Мы сгребли в кучу оставшиеся под плитами угли, на углях сложили пионерский костёр. Дров мало. Для картошки не хватит. Ящики в овраге сгорели, автобаза охранялась дворовыми собаками. Мы пошли в тополя, искать дрова. В густой траве я нашёл остатки разбитой кабельной катушки, Савёл нашёл длинный, сухой сук, привязанный к земле густой травой.

- Давай, Хрип, помогай. Савёл дёргал сук из стороны в сторону. Облезшие, в лохмотьях коры сухие, корявые ветви рвали траву, опутавшую остатки скелета.

Я бросил остаток кабельной катушки, подошёл к Савёлу, уцепился за сук, мы потянули. Мы пятились, густая, засыхающая трава заплетала ноги. Сук шёл медленно, ветви выпрямлялись, пружинили, взрывались клочьями травы и кусками земли. Вдруг, сук сорвался с места, бросился к нам. Савёл отшагнул назад, ногой провалился в глубокую, небольшую яму с водой, упал на бок, притянул к себе сук, оцарапал руку. Сук упёрся Савёлу в грудь и остановился, дрожал свободными концами ветвей, пучками травы, повисшей на ветвях.

- Бля!... Савёл вскочил, дёрнул-вытащил из ямы босую ногу. - Сандалет остался. Савёл посмотрел на ногу, брючина намокла выше колена. Савёл посмотрел на меня. – А глубокая. Савёл встал на четвереньки, залез рукой в яму.

Савёл шарил рукой в яме, его брови поднимались вверх, глаза округлялись, загорелись синим, жестким огнём, рот открылся. Савёл громко, шумно задышал. Савёл вцепился левой рукой в пучок травы, рвал траву из земли, вытянул левую ногу. Нога то приподнималась над землёй, то втыкалась мыском сандалии в землю. Савёл касался воды то щекой, то ухом, топил в воде волосы. Савёл всё быстрее шарил в тёмной, чистой воде рукой, опущенной в воду до самой шеи. Солнечные блики прыгали по его спине, под оттопыренный воротник рубашки.

- Хри-и-ип! Бля-а-а!... Савёл резко вытащил руку из воды. В руке Савёла бился огромный ротан. – Хрип, их там!... Савёл бросил ротана в траву, метнул руку в воду. – Тащи сумку!

Я встал на колени на край ямы рядом с Савёлом, сунул руку в воду. В тёмной, непрозрачной, чистой воде, в глубокой, небольшой яме, метались, бились о руку рыбы.

- Хрип, сумку тащи!

Я поднялся с колен, осмотрелся. Метра два в сторону шоссе, прикрытая густой травой, темнела вода.

Я подошёл к яме, встал на колени. Сквозь чистую, тёмную воду, сквозь стебли травы, закрывавшей яму, белели рыбьи спины. Я сунул руку в воду. Яма была небольшой, тесной, неглубокой, вода не доставала до локтя. В яме, прижавшись друг другу боками, сидели четыре ротана, огромных, в ладонь. Я взял одного. Ротан не дёргался. Я вытащил ротана из воды. Ротан лежал на моей ладони, свесив с ладони свой хвост, смотрел на меня своим рыбьим глазом, открывал рот, раскрывал жабры и не шевелился. Я отпустил ротана в воду. Ротан растолкал других, встал над дном ямы, еле заметно шевелил хвостом. Я поднялся с колен, подобрал остатки кабельной катушки.

Савёл вскочил, прыгал на одной ноге, натягивал сандаль.

- Ну, ты чего! Сумку давай! Здесь одна мелочь осталась! Я ща в следующей посмотрю!

- Савёл, из этой ямы не лови. Ладно?

Савёл подошёл, посмотрел в яму.

- Ладно. А чего?

- Ща сумку принесу.

Я отнёс дрова, принёс сумку, держал раскрытую сумку в руках перед собой. Савёл собирал пойманную рыбу, бросал в сумку. Вода в рыбах была, воздух в рыбах был. Рыбы думали о воде.

- Я где-то проволоку видел. Ты, пока, костёр разведи. Савёл достал из кармана коробок спичек, протянул мне.

Савёл ушёл, опустил голову, вглядывался в траву. В сумке ещё трепыхались рыбы. Я поставил сумку около банки с дафниями, около ротана, нанизанного на ветку, собрал рассыпанную картошку, разжёг костёр, разломал остатки кабельной катушки, клал доски одним концом на угол третей плиты, прыгал на доске, пока доска не ломалась.

Из тополиного леса вышел Савёл, в одной руке, за проволоку, нёс несколько досок от сломанного ящика, в другой двух огромных ротанов. Савёл положил рыб на землю, около сумки, вытер руки пучком травы, отломил длинный конец ржавой проволоки, присел рядом со мной, на край плиты, достал из кармана банку, открыл. В банке, среди окурков, лежал стреляный «Дымок». Из банки несло табачной вонью. Савёл закрыл банку, положил банку в карман, вытащил из костра ветку, прикурил от тлеющей ветки. Савёл сделал подряд две глубокие затяжки.

- Ка-а-йф Савёл выдохнул дым, посидел, смотрел на костёр, бросил ветку в огонь, затянулся, положил сигарету рядом с собой на плиту, выпрямлял проволоку.

Я вспомнил Сестру. Живот не схватывало, но всё равно, стало неприятно, и воздух над пустырём, над тополиным лесом, воздух внутри нас и воздух внутри рыб стал воздухом.

Я положил в костёр несколько досок. Доски прижали сгоревшие ветки, прижали огонь. Огонь ослаб, стал слабым и невидимым под досками, костёр дымил, словно кальмар. Маленькие, короткие, тонкие красные рыбки выпрыгивали в щели между досками и падали в угли.

Савёл выпрямил проволоку, повернулся, схватил рыбу, нанизал на проволоку, схватил вторую, нанизал на проволоку, двумя пальцами подцепил сигарету, затянулся, положил сигарету на плиту, вытащил из ротана ветку, нанизал на проволоку, пододвинул к себе сумку, вынимал из сумки рыб, нанизывал на проволоку.

Костёр разгорелся. Я подкладывал в огонь доски, Савёл вытер руки об траву, держал короткий окурок за самый кончик, еле притрагиваясь губами к окурку, затягивался, бросил окурок в огонь, сломил от сука, который мы вытаскивали, две роготульки, воткнул роготульки перед костром, привязал к роготулькам проволоку с нанизанными рыбами, присел на плиту.

Рыбы повисели, повисели, начали изгибаться, зашипели, из глаз, рыб, из раскрытых рыбьих ртов, из жабр, вырывались водяные пузыри.

Мы с Савёлом смотрели на шипящих рыб.

Плавники и хвосты рыб обуглились, бока, повёрнутые к огню, полопались, стали коричневыми.

- Подожди, не подкладывай. Шипеть перестанут, снимем.

- Я не буду.

Савёл осмотрел меня с головы до ног.

- Картошку то будешь?

- Картошку класть пора, угли прогорят.

Савёл выдернул роготульки из земли, воткнул в землю у своих ног. От рыб шёл пар и сизый дым.

Я разгрёб угли, положил в угли картошку, засыпал картошку углями, положил на угли доски.

Из-под досок повалил дым. Дым поднимался в невидимый воздух, и становился невидимым. Над пустырём, над шиповником, над полем перед шиповником, над нашим микрорайоном, над парком, невидимого было так много, что никакого дыма не хватит, чтобы сделать воздух видимым, никакого запаха не хватит, чтобы у воздуха появился вкус. Даже в космосе воздух не превращается в лёд, а растворяется неизвестно в чём. И никакого воздуха не хватит, чтобы можно было бы назвать неизвестно что. Даже, если зажарить всех рыб на планете, воздух не станет рыбой. Даже, если все автомобили на планете начнут газовать и превратят воздух в смог, неизвестно что останется неизвестно чем.

- Отец говорит, что мужику без мяса нельзя. Мужику надо, хоть иногда, кого-то своими ногами догнать, своими руками поймать, своими зубами загрызть и съесть, пока у еды бьётся сердце.

- А ты, чего ротанов сырыми не съел?

Савёл сидел с серьёзным лицом, смотрел на костёр.

- Успею ещё.

- Сестра тоже, говорит, что мясо в кайф.

- Правильно говорит. Савёл прикоснулся к рыбе кончиками пальцев, сжал пальцами.

- Мне не в кайф.

- И как вы, вегеты, без мяса живёте?

Рыбьи головы пригорели к проволоке, рыбьи головы оставались висеть, когда Савёл отрывал рыбьи тушки, разламывал-разрывал, выкидывал кишки, посыпал тушку приготовленным пеплом и лопал, закидывал в рот тушку целиком, вынимал изо рта рыбьи рёбра.

Я разгрёб угли, нанизывал картошку на гвоздь, торчащий из доски, сбивал картошку с гвоздя нам под ноги, положил в угли новую картошку, засыпал углями, положил на угли доски.

Савёл разламывал картофелину, одну половину клал на плиту, на вторую половину клал рыбью тушку, посыпал пеплом и съедал за два раза.

Так и живём. Если коровы, олени, лошади едят только траву и живут, то и мы будем жить. Животные никогда сами свою жизнь не отдадут. Пчёлы мёд сами не отдадут. Мы едим то, что животные отдают сами и по доброй воле, - молоко. Если приходит к нам животина, мы побеседуем, погладим, порадуемся вместе. И пусть животина живёт.

Семь лет назад я тоже ел мясо.

В первом классе, на уроке природоведения, Классная рассказывала о коровах. Классная вызывала к доске, и мы рассказывали о том, что коровы да-ают мо-оло-ко, что из их шку-ур де-ла-ют кожа-нные су-ум-ки, о-обувь, что из и-их мя-аса де-ла-ают со-оси-иски, ко-отле-еты.

Я стоял у доски и вспомнил корову, которая жила у моей тёти в деревне. Когда мы с тётей приходили в стойло, приносили воду или тётя приходила доить корову, корова лизала меня в плечо и несколько раз лизнула в голову. Когда отвели на бойню телёнка, тётя три дня выливала надоенное молоко, потому, что пить молоко было нельзя.

Классная подняла брови, округлила глаза, смотрела на меня и молчала. В классе стало тихо.

Я тогда подумал, что раз тётя выливала молоко, значит, и мясо телёнка, и мясо коровы надо было выкинуть, потому, что есть это мясо нельзя.

Классная мне оценку не поставила.

Когда мы пришли в столовую, на завтрак было картофельное пюре и котлета. Я просидел весь завтрак перед тарелкой, смотрел на котлету и не мог ничего съесть. Я отдал кому-то свой завтрак. С того дня я не ем мясо.

Рыбьи головы висели на проволоке перед ногами Савёла. Мы доели картошку. Доски догорали. Савёл свернул «козью ногу», распотрошил в самокрутку окурки, закурил.

Кроны тополей, росших вдоль поля, вдоль края котлована, загораживали Солнце. Окна домов на Калужском шоссе сверкали оранжевыми искрами.

- На следующей неделе играем со 121 школой. Придёшь?

- Опять всю игру на скамье просидим. 121 хорошо играет. Савёл прищурив глаз, затянулся.

- В прошлом году они наших как детей.

- Физрук сказал, что те школу окончили, а в этом году у них такие же, как мы.

- На тренировке посмотрю.

Савёл докурил, бросил самокрутку на угли. Я встал, взял сачок.

- Хрип, - Савёл вскочил на плиты, смотрел с плит, - я три покрышки видел на пустыре, за шестнадцатым домом. Длинная тень Савёла указывала на пустырь, на овощебазу. Савёл спрыгнул с плит. - Пошли, запалим!

- Пошли!

Тонкие ветви молодых тополей хлестали по голове, по плечам, трава путала ноги, полынь на склоне котлована подставляла толстые, одеревеневшие стебли, загораживала тропу, лежавшую вдоль края котлована, протянувшуюся по всему пустырю от старого кладбища за церковью до асфальтовой дорожки, проложенной от автобусной остановки у начала Калужского шоссе, до угла шестнадцатого дома.

Полынь скрывала нас до плеч.

От тропы до шестнадцатого дома было метров сто. Тропки пересекали тропу то от гаражей к овощебазе с пунктом сдачи-приёма стеклотары, то к поликлинике. За шестнадцатым домом тропа разветвлялась на три: огибала глубокий ухаб на месте заброшенного просёлка и вела к палисаднику шестнадцатого дома, к остаткам сада, к нескольким яблоням и вишням. За фруктовыми деревьями кто-то ухаживал, окапывал, подрезал кроны. Народ в палисаднике развёл огороды, огородили участки невысокими заборами из проволоки, досок, листового железа, водопроводных труб. На одном участке кто-то построил невысокую будку, поставил стол и скамью. Полынь укрывала огороды со стороны пустыря.

Покрышки валялись в ухабе.

Мы вытащили покрышки, одну положили на тропинку, напихали в покрышку газет. Савёл достал спички. Мы огляделись. Савёл зажёг газеты. Мы вдвоём поднимали покрышки, сложили покрышки стопкой. Тень от стопки покрышек показывала на автобусную остановку, запутывалась в полыни, дробилась о полынь, сливалась с тенью полыни.

В газетах не было воды, в газетах не было воздуха. Газеты были грязные. Горели маленьким, слабым пламенем.

Я ударил ногой по нижней покрышке.

Из покрышек повалил густой белый дым. Дым вырывался между покрышками тонкими струями.

Я ударил ногой по нижней покрышке. Савёл ударил ногой по нижней покрышке.

Дым стал прозрачнее.

- Погас.

- Ща-ас Савёл огляделся, вытащил из полыни пустую водочную бутылку, подсунул горлышко под нижнюю покрышку, ударил ногой.

Покрышки вздрогнули. Дым почти исчез.

Савёл прокопал горлышком неглубокую ямку, вставил горлышко в ямку, ударил ногой по донышку бутылки.

Покрышки вздрогнули, горлышко бутылки вошло между землёй и покрышкой. Сквозь щели между покрышками пробились тонкие струйки чёрного дыма, над покрышками поднялся редкое облако чёрного дыма.

Савёл встал на бутылку, два раза сильно нажал на бутылку ногой.

Покрышки подпрыгнули. Из покрышек рванул вверх столб густого чёрного дыма, сквозь щели ударили чёрные струйки.

Савёл отпрыгнул.

Сквозь щели между покрышками пробивалось пламя, сквозь густой чёрный дым, поднимавшийся над покрышками, рванулись вверх клочья гудящего оранжевого огня.

Столб чёрного дыма поднимался выше и выше, склонялся поперёк пустыря, к автобусной остановке, терял свою расплывающуюся верхушку.

- Эй! Кто-то свистел.

Мы с Савёлом повернулись к шестнадцатому дому.

На балконе восьмого этажа шестнадцатого дома стоял толстый мужик в белой майке.

- А ну, блядь, гаси! Орал мужик.

- С каких! Савёл засунул руки в карманы.

Мужик на балконе наклонился, поднял лопату, грозил лопатой.

- Я, блядь, сейчас выйду! Я, блядь, тебе пиздюлей накидаю! Узнаешь, блядь, с каких!

Савёл ударил ногой по нижней покрышке.

Облако чёрного дыма взлетело над пустырём.

- Ну, блядь! Мужик ушёл с балкона в квартиру.

- Пошли, он активист. В Красном уголке на каждом собрании выступает. Я ударил ногой по нижней покрышке.

Мы с Савёлом пошли к асфальтовой дорожке, по асфальтовой дорожке вышли на нашу улицу, обернулись.

На тропе, на месте покрышек стоял огненный столб. Поднявшись над покрышками, так и не подпрыгнув выше полыни, огненный столб остывал и становился чёрным дымом.

- Я домой. Обещал к двум.

- Давай, Хрип, до завтра.

- Давай, Савёл.

Савёл шёл по нашей улице к остановке, в сторону Калужского шоссе.

Я шёл в сторону Ленинского проспекта.

Солнце коснулось крыш домов нашего микрорайона.

Над пустырём поднимался столб чёрного дыма.

Вспомнил

Савёл обещал мне показать муравейник каких-то муравьёв, редких в нашей области.

Я обернулся.

Улица изгибалась, полынь скрыла Савёла, остановку. По тротуару шёл высокий парень в обнимку с девчёнкой. Её белое марлёвое платье Солнце просвечивало насквозь. То, что нигде нет, сгустилось под белой дымкой марлёвки в самую красивую девчёнку на свете.

Над полынью поднимался столб чёрного дыма, клонился в сторону улицы Власова, растворялся в воздухе, поднявшись этажа до четвёртого.

Три пустыря окружали наш микрорайон.

Вы можете приехать на нашу улицу и сами посмотреть на дома, построенные на месте наших пустырей.

Наш микрорайон построен в сорока минутах езды до центра города и стоял, окружённый пустырями, окружённый горьким вкусом полыни, окружённый облаками полынной пыльцы, словно буферной зоной.

Три дома окружают наш микрорайон, - мой, четырнадцатый и шестнадцатый. Шестнадцатый и четырнадцатый дома построены подъездами внутрь микрорайона, и пустыри наезжали на кирпичные стены зарослями шиповника, огородами. Мой дом построен подъездами к Октябрьскому району и граница между районами проходила посередине нашего двора.

Первый пустырь начинался от нашей улицы, тянулся вдоль ограды двадцать восьмой школы, вдоль нашего дома, переходил в наш двор и заканчивался у забора яблоневого сада.

Второй пустырь начинался около двадцать восьмой школы, тянулся вдоль нашей улицы, вдоль нашего микрорайона до Калужского шоссе.

Третий пустырь начинался от нашей улицы, тянулся вдоль Калужского шоссе, вдоль шестнадцатого дома до церкви.

Вы можете приехать в наш микрорайон и взглянуть на территорию, которую облазил Савёл в поисках редких муравьёв.

Савёл облазил и два бульвара на нашей улице. Первый начинается у Ленинского проспекта и тянется до нашей остановки, стоящей перед двенадцатым домом. Второй бульвар начинается на перекрёстке улицы Власова и нашей улицы и тянется до метро.

Наш микрорайон построили тогда, когда я был маленький и не думал не о чём. Я не думал о нашем микрорайоне, а микрорайон есть.

Муравьи не думают не о чём, а всё есть. Многие муравьи живут без мозга, с одним центральным нервным столбом и не знают, о том, что в голове могут быть образы. Муравьи, у которых мозг есть, то же не знают, что в их голове могут быть образы. Потому, что их мозг не разделён на полушария и муравьи не мыслят критически. Муравьи мыслят готовыми образами, - запахами. Муравьи, у которых есть глаза и мозг, то же мыслят готовыми образами. Образы, которыми мыслят муравьи, соответствуют тем образам, которые муравьи видят вокруг себя. Муравьиная царица мыслит теми запахами, которые приносят ей муравьи и изменят строение муравьёв, чтобы муравьи соответствовали тем запахам, которые приносят в муравейник.

У человеков есть преимущество, - мозг, разделённый на два полушария. Человеки могут сравнивать два вида образов, - аксиоматические образы и экспериментальные образы.

Аксиоматический образ, - это текст, который Вы читаете. Экспериментальный образ, - это то, что Вы увидите, если приедете в наш микрорайон.

Двойной мозг может самостоятельно формировать произвольные образы, созданные в процессе критического мышления. Процесс создания суммы экспериментальных и аксиоматических образов человеческий мозг воспринимает, как свободу воли.

Муравьи ничего не знают о сумме образов и считают свой мир самым справедливым. Муравьи ничего не знают о свободе воли и муравьи альтруисты на всю голову. В муравьиных головах один единственный образ, а муравьи самые совершенные общественные существа в животном мире. Эволюция муравьёв полностью зависит от муравьиной царицы, а муравьи одни из самых приспособленных существ на Планете.

Муравьи не думают о Солнце, а Солнце есть.

Солнце двигалось по небу над крышами панельных девятиэтажек, стоящих через двор, в Октябрьском районе. Солнце светило в наш двор, на скамьи перед подъездами, на кусты, на деревья в палисаднике, на кусты и деревья во дворе. На стройке горел костёр, Солнце просвечивало дым от костра.

Курить хотелось так, что, казалось, лёгкие сжались в каучуковый ком и не могли развернуться. Я резко, глубоко вдохнул, задержал воздух, выдохнул. Лёгкие расправились, вместе с лёгкими расправилось желание курить. Желание стало прозрачным, призрачным и ослабело. Курить хотелось, но желание расселось.