Относительно третьего лица

Сестра в своей комнате включила проигрыватель, поставила пластинку, которую я уже слушать не мог.

Я вышел из комнаты, поставил телефон на телефонную полку, вернулся в комнату, процедил остатки воды с дафниями, стряхнул дафний в аквариум рыбкам, перелил воду из ведра в банку, выловил сачком тритонов, пересадил в банку.

Ольга бросила курить в прошлом году, когда записалась в качалку. Она закурила на первом курсе института. Мама её выпорола за курение. При Папе задрала Ольге подол халата, стянула с неё трусы и расписала папиным ремнём. Ольга вырывалась, визжала, крутила перед Папой всем, что прятала. Несколько дней Ольга ходила, не поднимая глаз, краснела, когда встречалась с Папой, но курить бросила только на втором курсе института.

В пятницу Ольга пришла домой со своей подругой. Они просидели до вечера. Когда ольгина подруга одевала босоножки, крутилась перед зеркалом, она выболтала все свои тайны: ты настоящая подруга, все, кого я просила, заламывали такую цену, одна ты такая, спасибо тебе Оленька, добрая ты моя, спасла от волнений моих предков, не дня покоя не давали, ты помнишь, по одной пачке каждый день, пока, милая моя, пока не приноси, я тебе или позвоню, или в институте встретимся, пока.

В субботу я пришёл из школы сразу после уроков.

Мама после работы стояла в магазине. Папа на работе. Ольга в институте.

Блок сигарет «Союз-Апполон» лежал в ольгином шкафу, под кучей шмоток.

Чугунный утюг грелся на конфорке на сильном огне. Влажная тряпка лежала на торце блока, на склейке. Раскалённым утюгом я отпаривал шов, несколько раз безопасным лезвием осторожно разъединял склеенные углы обёрточной папиросной бумаги. Чтобы не порвать обёртку, зажал блок в подушке, между коленями. Несколько раз несильно ударил по обратному торцу, перевернул блок открытым торцом вверх, сжал ногтями за углы коробки и медленно, покачивая из стороны в сторону, вытягивал коробку из обёртки. Открыл коробку, достал пачку сигарет, поставил коробку торцом на пол, натянул обёртку на коробку, сложил углы, склеил, положил в шкаф, позвонил Савёлу, сказал, чтоб приходил за сигаретами. Савёл обещал спрятать сигареты в тайник, о котором никто не знал, даже его сосед, районный авторитетный хулиган.

Я поставил банку в сумку. Тритоны в банке висели на поверхности воды, задравши головы. Я сидел на корточках перед галошницей, развязывал узел на шнурке на кедах. Банка с тритонами стояла у стены, сачок для ловли дафний лежал на полу.

Ольга завела пластинку с начала.

- Лучше бы «Пёрпл» поставила!

- «Синяя» то же, что надо!

- Ты всю неделю их крутишь! Оля, сестричка, поставь, пожалуйста, «Пёрпл»!

Ольга, в одних бигудях и в полупрозрачных югославских трусах, стала в дверях своей комнаты.

- Я Тане дала переписать. Завтра отдаст.

Узел развязался, я надел кед.

- Она тебе всю пластинку запилит-зацарапает. Я завязал шнурок, схватил сачок, поднялся с корточек. - Милая моя, ты одна такая, пока, пока, или позвоню, или в институте. Я поднял сумку с банкой.

- Что с тобой? То морду собираешься бить мастерам спорта, то на взрослых девчёнок наезжаешь.

Я подошёл к Сестре, встал перед ней, поднял голову, смотрел в её глаза, в тёплые синие глаза, в самые красивые глаза в мире.

- Оля, я тебе обещаю, что не буду больше курить. Я поднялся на цыпочках и поцеловал Сестру в подбородок. - Я тебя люблю.

- На войну, что ли собрался? Ольга потрепала меня по голове, улыбалась.

- Тритонов отпускать.

- Когда придёшь!? Мама кричала из комнаты. – Тебе ещё устные учить!

- К двум! Я крикнул в приоткрытую дверь маминой комнаты. - А ты куда? Я разглядывал ольгины сиськи.

- Тебе надо подрасти. Давай, тебя твой друг ждёт. Ольга оттолкнула меня, толкнула ладонью в плечо.

Я отшагнул от Ольги, повернулся, перехватил сумку в правую руку, открыл дверь, вышел на лестничную площадку.

Запах мусоропровода есть. Вёдра, на которых белой краской было написано «для пищевых отходов», есть. Запах не видим, вёдра видимы. Запах есть, и запаха нет. Вёдра есть.

Ольга говорила, что спуск по лестнице убивает колени, а подъём по лестнице тренирует сердце и ноги. Я всё равно не ездил на лифте.

Я спускался по лестнице и смотрел в окна на сухие тополиные ветви. Тополя засыхали. Тополя есть.

Солнце закрывают соседние дома. Солнце есть, и Солнца нет.

Когда, одиннадцать лет назад, мы переехали в наш дом, среди голого, словно после урагана, двора стояли три огромных тополя. Перед домом, в палисадниках и вдоль дороги напротив дома, торчали тонкие прутики кустов. За одиннадцать лет двор зарос кустами шиповника и сирени, берёзами, липами и клёнами. В палисадниках соседи выращивали зелень на узких грядках, цветы. Во дворе построили качели, горку и две песочницы, разбили огромную клумбу. Тополя выросли выше крыши нашего девятиэтажного дома.

Банка в сумке есть. Я посмотрел в сумку. Тритоны висели на поверхности воды, задрали головы, дышали невидимым воздухом. Воздух есть, воздуха нет. Тритоны есть.

Самосвалы, возившие стройматериалы на стройку кирпичного кооперативного дома, превратили дорогу перед домом в глиняный просёлок, - глубокая колея с высокими, выше тротуара, глиняными гребнями. Стройка заняла весь пустырь, отделявший наш дом от огромного фруктового сада и парка с прудами.

На стройке, у забора, за строящимся домом, за бетонными плитами, стояли несколько ящиков с мраморной плиткой и один ящик, в который складывали обрезки и обломки мраморной плитки.

Папа купил аквариум. Тритонам нужен был остров.

Я нашёл в стенном шкафу, в инструментах строительную кельму, приготовил старое ведро, сумку. Я не спал почти всю ночь и в два часа ночи пошёл на стройку. Дыра в заборе была с противоположной стороны стройки, со стороны фруктового сада и я шёл через всю строительную площадку, освещённую прожектором. Из большого железного контейнера я почерпнул несколько кельм раствора. Обошёл вокруг фундамента, чтобы не проходить мимо вагончиков, стоял перед ящиком с обломками мраморной плитки и выбирал куски размером не больше десертного блюдца.

- Положи обратно!

Я выпрямился, обернулся.

Парень жил в нашем доме, в шестом подъезде, учился в институте.

- Привет, я из пятого подъезда. А ты из шестого.

Парень всмотрелся в моё лицо, молчал, переводил взгляд то на ящик, то на меня.

- Тебе зачем?

- Для тритонов сделаю грот.

- Всё равно положи обратно.

- Мне немного надо, штук десять.

- Если все начнут приходить и брать по десять штук?

- Все не начнут.

- Ты сколько взял?

Я поднял сумку, держал сумку на вытянутых руках, протягивал парню.

Парень заглянул в сумку.

- Всё. Больше не бери.

Я положил сумку с обломками мраморной плитки в ведро с раствором.

Парень повернулся, пошёл к вагончикам.

Я схватил ведро, догнал парня.

- Ты здесь сторожем?

Парень взглянул на меня сверху вниз.

- Хочешь на тритонов посмотреть? Приходи.

Парень ничего не ответил.

Мы подошли в калитке, парень отодвинул задвижку, открыл калитку.

- Больше не приходи.

Парень смотрел мне в глаза.

- Счастливо.

Парень ничего не ответил, закрыл калитку.

Грот с башней и с площадкой на башне я сделал к утру. Остаток обломков мраморной плитки и раствора я отнёс к стройке и высыпал-вывалил из ведра под забор.

Грота не было, грот есть. Тритоны в аквариуме были, тритоны есть.

Дома на пустыре не было, дом есть.

Мы есть, и нас нет.

Тень от нашего семиподъездного дома рассекала Солнечный свет, словно волны от корабля. Солнце светило точно в торец дома. Наш дом южным торцом ориентирован на одиннадцать часов. Вы можете съездить на нашу улицу и проверить. Наш дом стоит там, где его поставили.

- Пливет, Куплиян! Мальчишка с нашего этажа спрыгнул с лавки, подбежал ко мне, протягивал сжатый кулак. - Смотли, что у меня! Мальчишка разжал кулак. На его ладони, поджав ноги, лежал жук-бронзовик.

- А у меня! Товарищ мальчишки подбежал ко мне, разжал свой кулак. Жук-пожарник ещё шевелил лапками и усами. - А у тебя что? Товарищ мальчишки сжал кулак, прижал кулак к груди.

- Тритоны. Я достал банку из сумки, подошёл к лавке, поставил банку на лавку.

Тритоны висели в воде и не обращали на нас внимания.

Мальчишки присели на корточки, рассматривали тритонов.

- Куда ты их несёшь? Товарищ мальчишки разжал кулак и бросил в банку жука-пожарника.

Тритоны не пошевелились. Жук-пожарник висел на поверхности воды, перед носами тритонов, еле-еле шевелил лапками.

- В пруд. Отпускаю.

- А почему они не едят?

- Волнуются.

- А в пруду они будут есть?

- Успокоятся и съедят.

- Куплиян, возьми меня! Я хочу посмотлеть, как тлитоны жука съедят!

- Твоего жука они не станут. Очень большой.

- Я длугого поймаю!

- Пошли.

Я поставил банку в сумку. Мальчишка выкинул в кусты шиповника жука-бронзовика. Мы пошли на пруд.

- Серёжа! Вернись! Женщина кричала из открытого окна кухни на третьем этаже. - Играй у подъезда!

- Мама, мы с Куприяном на пруд тритонов отпускать! Товарищ Мальчишки повернулся к окну, поднял голову, мотал руками.

- Нет, играй у подъезда!

Мальчишка надулся, повернулся ко мне, мотал руками.

- Меня мама не пускает.

- Миша, останься с Серёжей!

Наша Соседка выглядывала из-за плеча Женщины.

- Здравствуйте.

- Здравствуй, Куприян. Миша, я, что тебе сказала!?

- Мама, мы с Куплияном!

- Нет, Куприян без вас управиться.

Мальчишки смотрели мне в след, пока я не повернул за угол нашего дома. Мальчишки были, мальчишки остались у седьмого подъезда.

Заросли кустов шиповника, вишен, сирени, липы, ясеня скрывали обратную сторону нашего дома до третьего этажа. Окон первого этажа не было видно за ветвями.

Асфальтированная тропинка разветвлялась за нашим домом: налево и прямо вдоль забора детского сада, вдоль непроходимых зарослей шиповника за четырнадцатым домом.

Четырнадцатый дом был, четырнадцатый дом, словно солнечный парус, поднимался над ветвями кустов и кронами деревьев и обрывался перед тем, чего не было, - перед тропинкой, отделявшей дом от кирпичных гаражей.

Солнце было. Солнце было над детским садом.

Тополя, выросшие вдоль асфальтовой тропинки, ломавшие корнями тонкий слой асфальта, роняли на асфальт сухие ветви. Боярышник прятал металлическую сетку за ветвями и листьями, боярышник пророс сквозь ячейки, разросся над металлической сеткой, натянутой поверх бетонного забора детского сада.

Асфальтовая тропинка была, стрелки на асфальте, нарисованные мелом, были. Тень от крон деревьев была.

Тоннель из ветвей был, - стены тоннеля были, были ветви над тропинкой, и тоннеля не было.

То, чего нет, не может начаться, и не может кончиться.

Кончился забор детского сада, кончился тоннель из ветвей, кончилась тень деревьев.

Борт хоккейной коробки, поставленной за детским садом, начался и кончился.

За четырнадцатым домом, за тропинкой, окружённые засыхающими тополями и вязовым подлеском, выросшим вдоль рва, оставленного после строительства гаражей, появилась стена гаража из красного кирпича, края чёрной крыши с повисшими кромками рубероида и чёрными, блестящими на солнце, потёками смолы.

В подлеске, за доминошным столом сидели мужики, забивали «козла».

Я прошёл мимо мужиков, вдоль полосы редкого вязового подлеска, оборвавшейся за стеной гаража, перед въездом в гараж, повернул направо.

Вокруг всего парка и фруктового сада, по периметру снесённого неизвестно когда деревянного забора, обозначая границу засыхающими кронами, стояли тополя.

Строй тополей, начинавшейся из двора за четырнадцатым домом, стоял вдоль неглубокой канавы, тянулся отсюда, вдоль борта хоккейной площадки, вдоль забора детского сада, вдоль нашего двора, вдоль забора второго детского сада, вдоль девятиэтажек по октябрьскому району до самого Ленинского Проспекта, строй тополей был границей между дворами и свободой.

Свобода была, и свободы не было. Свобода присутствовала в каждой точке пространства. Свобода, цеплялась за ветви деревьев и за полынь, собиралась в одном месте и давила на небо и на микрорайоны, окружавшие фруктовый сад, дубовый парк и пустырь. Свобода вырывалась, но сильнее запутывалась в кронах деревьев.

Свобода была слева, вдоль Калужского шоссе, - огромный пустырь за шестнадцатым домом, оставшейся после сгоревших домов и заброшенных огородов переселённой деревни. Пустырь начинался от нашей улицы и тянулся до кладбища за церковью. Полынь на пустыре вырастала густая прегустая, с толстыми, крепкими стеблями, выше взрослого человека.

Свобода была справа, перед плантацией шиповника, - огромное, ровное чистое поле, заросшее клевером.

Свобода была плантацией шиповника, яблоневым садом, дубовым парком с каскадными прудами, переплетённая тропинками и просёлками, укрывшаяся в укромных уголках, спрятанных от любопытных глаз колючими ветвями шиповника и боярышника, высоченной травой и густыми кронами яблонь.

Свобода тянулась от Калужского шоссе до Ленинского Проспекта, от нашего микрорайона до улицы Новаторов. Нашу свободу мы отстаивали всей улицей. Плантации шиповника, часть фруктового сада, один пруд, часть парка были нашими. Верхний, самый большой пруд был ничейным. Нашим был пустырь за шестнадцатым домом, нашим был наполненный молодым тополиным и осиновым подлеском, заброшенный, огромный котлован, вырытый неизвестно когда в десяти метрах от двойного тополиного строя, перед которым тропинка разделялась на три: тропинка вдоль края котлована, тропинка между рядами тополей и тропинка за тополями, по краю поля.

Несколько бетонных плит, брошенных друг на друга посреди котлована, весной превращались в пиратский остров, к которому мы плавали на плотах, от которого плавали на плотах по всему озеру, образовавшемуся на дне котлована.

Летом вода спадала, на дне котлована оставались множество маленьких луж в ямах вокруг острова из бетонных плит. Озеро разделялось на два: большое и глубокое, почти до плеч, тянувшееся от начала и до середины двойного тополиного строя, широкое, до половины ширины котлована и маленькое, в половину хоккейной площадки, мелкое, до пояса, в дальнем углу котлована, перед высоковольтной вышкой, за которой широкая тропа вела в дубовый парк и к кладбищу с церковью, в которой делали детские игрушки.

Солнце было. Тополя были. Поперёк тропы протягивались отполированные корни. Тень от тополей была. Солнце заходила за облако и тень исчезала. Тень была, пока не думала об облаках.

Тень облака скользила по людям, загоравшим на поле. Народ загорал в зарослях шиповника. Народ загорал во фруктовом саду, под яблонями. Народ загорал на берегу верхнего пруда.

Знакомые ребята из двенадцатого дома сидели с удочками на берегу озера. Вокруг бетонных плит, на противоположном берегу носилась овчарка, лаяла, повизгивала, бросалась в воду, когда парень кидал палку в озеро.

Вода в озере была цвета зеленоватое кофе с молоком. В озере жили ротаны, лягушки и чёрные пиявки.

Дафнии предпочитали маленькое озеро, в котором сквозь отцветшую воду было видно дно. В маленьком озере пиявок было мало. В маленьком озере жили ротаны, лягушки и огромные улитки. Тритоны были. Тритоны висели на поверхности воды, задрав головы. Гребенчатый тритон всплыл из-под травы, когда я кинул в банку тритониху. Тритон не трепыхался в сачке, - раскрыл рот и крутил головой.

Я спустился в котлован, к маленькому озеру, достал из сумки банку с тритонами. Тритоны висели на поверхности воды. Жук-пожарник раскинул крылья и не шевелился. Я притопил банку в маленьком озере, положил банку на бок, опрокинул. Жук-пожарник не выплывал из банки, прилип к мокрому дну. Тритоны повисели некоторое время в воде и уплыли в заросли рогоза и осоки. Я прополоскал озёрной водой банку, выплеснул смятого, утонувшего жука-пожарника в озеро.

Я поднялся из котлована, прошёл мимо гудящей высоковольтной вышки, повернул к Калужскому шоссе налево, мимо церкви, в которой был завод детских игрушек.

Кладбище было за церковью. Кладбище было. Я помню, что на одной могиле стоял большой необработанный чёрный камень. На камне была дата жизни, - восемнадцатый век, точнее не помню, и имя сановного человека. Камень простоял на могиле дольше других памятников, оград и крестов. Камень стоял и в прошлом году среди зарослей полыни, среди сгнивших скамеек и столов. Когда в конце лета на кладбище приехал бульдозер и срыл могилы, камня уже не было.

Я вышел на Калужское шоссе, повернул направо, к воротам парка.

Две полуразвалившиеся башни по сторонам асфальтированной, растрескавшейся дороги.

Правая башня защищала одноэтажные сараи и один двухэтажный жилой дом.

Левая башня защищала два двухэтажных дома, окружённых высоким деревянным забором, окрашенного облезшей зелёной краской. Внутри двора, рядом с дальним двухэтажным домом стояли два сарая.

Савёл жил в доме ближнем к башне. В этом же бараке, на первом этаже жил авторитетный в нашем районе хулиган Камаз.

Деревянные ворота, открывавшиеся в дубовую рощу, к прудам, закрыты.

Я вошёл в калитку.

Во дворе, в палисаднике, на грядках, росла зелень, вдоль забора стояли теплицы с огурцами. Между двух крестовин, на верёвке висело бельё и одежда.

Деревянное крыльцо в две низкие ступени, залитое кровью.

Я перешагнул через лужу крови, открыл дверь.

В подъезде барака пахло картошкой, плесенью, кошками, бензином, едой и туалетом. Деревянная лестница, окрашенная коричневой масленой краской, с протёртыми ступенями, затёртыми перилами и избитыми балясинами, не скрипела. Окно в лестничном пролёте, мутное, с мухами и с паутиной.

На каждом этаже барака было четыре квартиры, по две в каждом крыле, с общим этажным санузлом, общей кухней и общим телефоном на четыре квартиры.

Квартира Савёла была в правом крыле второго этажа, первая дверь.

Я постучал.

- Здорово, Хрип!

- Здорово, Савёл!

- Проходи.

Я вошёл в квартиру Савёла.

Комната, метров тридцать, разгорожена шкафами на три отсека. В третьем отсеке обеденный стол, стулья, в углу, слева от двери тумбочка с электрической плиткой, холодильник, сервант с посудой, у противоположной стены, в простенке между двух окон телевизор на тумбочке и радиоприёмник «Маяк».

В Савёловом отсеке стоял аквариум с муравьями. В гипсовом лабиринте жили муравьи.

На голом обеденном столе, точно по центру стола, притих, словно партизан, двухсотграммовый гранёный стакан, налитый до краёв водкой, прикрытый сверху листом бумаги.

«Опохмелись» было написано на бумаге.

- Мать вчера к родственникам уехала и увезла ключ от полки с сигаретами. Отец с утра уехал за матерью. Савёл сел за тумбочку с электрической плиткой, ел жареную картошку из сковороды. - Картошки хочешь?

- Нет. Я отодвинул от стола стул, присел.

- У тебя, что в банке? Савёл налил в стакан чай.

- Были тритоны.

- Ладно, банка не ведро. Савёл отхлебнул из стакана чай. - Чаю хочешь?

- Нет.

- Этой ночью наши у «Ромашки» с интернатовскими схлестнулись. Три микрорайона пришли. Наш, двадцать первый и октябрьские.

Савёл жевал картошку, смотрел в сковороду, отхлебнул чай.

- Сначала один на один выходили, потом сошлись стенка на стенку. Савёл открыл коробку из-под леденцов, лежавшую под его рукой. - Интернатовские не выдержали, достали ножи. Савёл доставал из банки окурки, высыпал из окурков табак в крышку банки. - Наши ремни поснимали, арматуру достали. Камаз вчера домой еле приполз. Весь в крови, упал на крыльцо, пролежал незнамо сколько. Савёл свернул из газеты козью ножку, набивал табаком из окурков. – Говорят кровищи там, ментов понаехало. Я сейчас туда. Пойдёшь?

- Ты откуда знаешь?

- В пятницу в туалете десятиклассники только об этом и пиздили.

- Ты знал и не позвонил!?

- Нас бы отпиздили. Там только десятиклассники были и старше. Савёл закурил козью ножку. - Курить хочешь?

- Нет. Бросил.

- Когда?

- Сегодня. Сестре обещал.

- У нас вчера бараки сломали. Все сразу, в один день.

Савёл затушил в пепельнице окурок козьей ножки, распотрошил над мусорным ведром, смял в комок, бросил в мусорное ведро.

- Соседи после выселения всю неделю таскали, что успели. Пошли, посмотрим. По дороге. Савёл допил остатки чая, встал со стула, засунул в один карман школьных брюк банку с окурками и коробок спичек, вытащил из другого кармана связку ключей. - Ты что, так смотришь?

- Савёл, нас нет.

Савёл подошёл, наклонился ко мне, всмотрелся в мои глаза, толкнул в плечо.

- Ты хотя бы нассал в банку.

- Банки то же нет. Если не думать о банке, то её нет.

Савёл выпрямился, смотрел на меня сверху вниз.

- Это оттого, что ты курить резко бросил.

Я встал со стула.

- Тебе тоже надо бросать. От курения грудина слабеет. Пошли.

- Это от импортных грудина слабеет, а я советский табак курю.

Мы вышли из квартиры Савёла. Савёл запирал дверь.

- Поэтому сигареты спиздили? О тайнике никто не знает Я только сейчас подумал о том, что Сестре придётся оправдываться перед своей подругой. У меня схватило в животе.

Савёл повернулся спиной, спускался по лестнице.

- Я здесь с лета сигареты прятал. Смотри! Савёл остановился перед щитовой коробкой, открыл дверцу, сунул руку за счётчик электричества. - Я здесь сигареты прятал.

- Может, кто-то подсмотрел?

Савёл закрыл дверцу щитовой коробки, повернулся к ступеням лестницы.

- Камаз Камаз, блядь. Он в сортир ходил, когда я сигареты прятал! Савёл твёрдыми, сильными шагами подошёл ко второй двери в крыле, остановился. - Сука, у него предки дома.

Я стоял на лестничной площадке. Савёл прошёл мимо, не поднимая головы, руки в карманах.

- Ладно. В школе встретимся.

Савёл ногой толкнул дверь подъезда, вышел на крыльцо, пнул высохшую лужу крови, перешагнул через ступени, подбежал в теплице у забора.

- Огурец хочешь? Савёл откинул крышку, заглянул в теплицу, пошарил рукой в теплице, выпрямился, положил крышку. - Мать собрала.

Я открыл калитку.

Савёл догнал меня, протянул мне огурец.

- Ты же сказал, мать собрала.

- Они у нас постоянно что-нибудь одалживают. Отец им водки наливает.

- Нет.

Савёл отвернулся, сунул огурец в карман.

Мы могли пойти по центральной аллее, по прямой асфальтовой дороге, выйти к верхнему пруду. Мы шли прямиком, через орешник. Мы молчали. Савёл грыз огурец.

Солнце подглядывало из-за листьев орешника за обгрызанным Савёлом огурцом. Белыми блестящими рёбрами торчали из огурца косточки, прозрачные, блестящие, крошки светло-салатовой мякоти то сверкали, то гасли.

Я думал о Сестре. Радостное настроение сжалось в комок, провалилось в живот и тянуло, тянуло.

Парк превратился во множество деревьев, растущих в некотором порядке. Подлесок не вызывал любопытства, тропинки, по которым катались на велосипедах, тропинки сквозь тонкие подошвы кедов избивали ступни ног кочками, желудями, корнями, упавшими ветвями.

Савёл хрустел огурцом. Кроны деревьев шумели и шумели. Жёлуди трещали под ногами, сухие ветки хрустели.

Центральная аллея с асфальтовой дорогой, разделяла парк на две части. В левой части за высоким деревянным забором, окрашенным зелёной краской, была биостанция. Труба, окрашенная белой и чёрной красками, словно жезл милиционера, перекрывала въезд в открытые ворота. Во дворе биостанции стояли полуторка и «Белорусь».

Я никогда не думал о биостанции, а биостанция была. Я вспоминал всё, что знал о нашем парке и вспомнил, что ни разу не был за биостанцией. Мы облазили парк и фруктовый сад, но я ни разу не был у маленького пруда, за биостанцией. Я помнил открытые ворота, полуторку, трактор, одноэтажное длинное здание. Но биостанция существовала до того, когда я о ней узнал, и существовала в нескольких зданиях.