Относительно третьего лица

В правой части парка, перед забором НИИ Растениеводства, почти у асфальтовой дороги центральной аллеи, и сбоку от НИИ, в глубине парка, стояли двухэтажные, двухподъездные бараки. Бараки были, и бараков не было.

Солнце внимательно рассматривало развалины вывернутых наизнанку бараков: лоскуты обоев, шевелящиеся на ветру, старающиеся прикрыть торчащие из битого красного кирпича белые, острые сломы перемолотых половых досок, балки перекрытий, безсильно повисшие наискось с остатков стен, погнутые, ржавые, обезвоженные трубы, осколки битого оконного стекла, слепящие прохожих солнечными отражениями.

Я оставил банку и сачок внизу, на земле.

Мы с Савёлом полезли к единственной уцелевшей стене, к остаткам комнаты на втором этаже: окно, с разбитой, переломанной рамой, угол комнаты, пол с десятком досок, стул в углу и у окна тумбочка с раскрытыми дверцами.

Мы поднимались по битому кирпичу, по качающимся, плывущим под ногами кускам стен, мы упирались в остаток стены рукой, поднимаясь вверх по балке перекрытия, переступали, словно по подвесному мосту, мы, повиснув над полуметровым обрывом, на краю обломившегося пола, вползали на животах в остатки чьей-то комнаты.

На полу, у стула, валялся распечатанный конверт.

Савёл осматривал тумбочку, я поднял конверт.

- Савёл, гляди, письмо из-за бугра.

Савёл поднимал тумбочку.

- Дорогой советский друг. Я живу в братской немецкой стране ГДР. Тра-ля-ля

Савёл держал тумбочку над головой на вытянутых руках.

- Жду твой ответ. Адрес

Савёл бросил тумбочку вниз.

Тумбочка ударилась о битый кирпич и развалилась: ящик вылетел из тумбочки и застрял, стукнулся углом в кирпич, дверца отлетела к стене, под кучу щебня, к конверту, валявшемуся под стеной, стенки тумбочки растопырились крыльями утонувшего жука-пожарника.

- Отвечать будешь?

- В гости приглашу, может, разрешат, приедет.

Савёл посмотрел на меня, ничего не сказал. Савёл подошёл ко мне.

- Отойди.

Я прошёл вперёд, к окну, смотрел вниз, на разбитую тумбочку, сунул письмо в карман школьных брюк. Под стеной первого этажа, среди кусков кирпичей торчал угол засыпанного конверта.

Савёл поднял над головой стул, бросил вниз.

Стул ударился в щебень, громко хрустнул, подпрыгнул, ножка выскочила из пазов, сиденье стула сорвалось, повисло на гвозде, стул кувыркнулся, отлетел вперёд, на кирпич, повис на торчащих из щебня острых щепах половых досок.

Савёл повернулся к окну, достал из кармана банку с окурками, положил банку на треснувший подоконник, открыл, распотрошил несколько окурков.

Я стоял на краю пола и прицеливался, чтобы перепрыгнуть через обрыв на балку и не сорваться с балки.

Балка лежала ниже, на нескольких сломанных половых досках и сломанной балке.

Я сел на пол, достал балку ногой, но оттолкнуться от пола, чтобы сразу же встать на балку и упереться рукой в стену, оказалось трудно. Балка качалась под ногой и вертелась.

Савёл сел на пол рядом со мной, затянулся «козьей ножкой».

- Прыгнуть слабо?

- Ты меня на слабо не бери, понял?

- Спускайся по балке. Савёл выбросил окурок, поднялся и спрыгнул на кучу щебня.

Савёл приземлился на корточки, упал на руки, щебень поехал под ногами. Савёл встал, оглянулся на меня.

- Давай.

Я встал на ноги, посмотрел вниз. Не высоко. Голова Савёла вот прямо. Глубоко внизу, под стеной первого этажа, среди битого кирпича белел уголок конверта. Уголок конверта был глубоко.

Савёл спрыгнул с развалин на землю, засунул руки в карманы, пошёл вдоль забора НИИ Растениеводства к острову верхнего пруда.

Я прыгнул вниз. Острые куски битого кирпича хрустнули, больно воткнулись в ступни, в ладони.

Я встал, оглянулся. Пол, окно с разбитой рамой были невысоко. По куче щебня я сползал вниз, к стене первого этажа, вытащил из-под кусков битого кирпича порванный, мятый конверт с фотографией, откопал ещё один конверт, один конверт валялся среди досок. Авторы писем были, и авторов писем не было.

Я оглянулся, взглянул сквозь оконный проём. Савёл повернул за угол забора.

Я сунул конверты в карман школьных брюк. Дошёл до края развалин по осыпающемуся щебню, хватаясь за куски досок, обломки мебели, торчащие из щебня, забрался на кучу обломков, подвёртывая ноги на кусках кирпича, спрыгнул на землю, схватил сачок с сумкой и побежал догонять Савёла.

НИИ Растениеводства занимал барский дом и один из двухэтажных домов.

Второй дом стоял напротив острова верхнего пруда, за забором НИИ и был перестроен под коммуналки. Савёл был внутри этого дома, но ничего не рассказывал. Второй дом выселили раньше бараков. Одна старушка осталась жить в доме. Об этой старушке рассказывали истории, словно о приведении. Зимой, вечером ребята с девчёнками ходили на пруд, чтобы посмотреть на свет в окне выселенного, полуразвалившегося дома. Старушке не отключали электричество и воду, и она жила одна до конца семидесятых. Перед экзаменами в десятом классе я ходил купаться на пруд и видел её в окне дома.

Савёл шёл по берегу верхнего пруда, повернул на плотину.

- Савёл, гляди, ещё!

Савёл оглянулся, но не остановился.

- Гляди, из Болгарии! Вот, из Польши! Во, гляди, с фотографией, из Югославии!

- Покажи. Савёл рассматривал конверты. - Подари мне из Югославии. Савёл рассматривал мятую, порванную фотографию девчёнки в купальнике на берегу моря.

- А ты ей напишешь?

- Ты на свои напиши.

- Я тебя в гости приглашу, когда они приедут. Я забрал у Савёла два письма.

- Если она ответит, я тебе конверт покажу, можешь марку забрать.

- Я тебе жевачку подарю, если они привезут.

Савёл аккуратно пристроил мятое письмо с поломанной фотографией в карман рубашки. Я хотел положить письма в сумку, но решил, что впереди целый день, сложил письма, сунул в карман брюк.

Пространство над прудами, обрамлённое деревьями парка, домами на Намёткина, видимыми сквозь кроны деревьев, подставляло чистому небу и Солнцу всех, кто выходил из парка.

Облака, плывущие в воздухе, подставленные пространством, съёживались под Солнцем, тени облаков плыли по земле, скрывая на время тех, кто был на берегу пруда, под небом. Скрыться от неба можно было в парке, в орешнике, в саду, под яблонями, в зарослях шиповника, в прудах, заросших тиной. Но посидев в тени, ещё сильнее хотелось выйти на поляну, на широкие, утоптанные тропы, голый берег верхнего поля, к тёплому Солнцу. Пространство постоянно думало о деревьях, о воде, о рыбах, о птицах, время от времени думало о людях, вспоминало то одного, то другого и люди выходили из парка, появившиеся на свет от мыслей пространства.

Экран глухого деревянного забора, выкрашенного зелёной краской, проломленного в нескольких местах: за флигелем, за качалкой, у дальнего берега, скрытый густым орешником и кронами ив, забор НИИ тянулся вдоль всего берега верхнего пруда.

Мы с Савёлом шли по плотине верхнего пруда мимо острова. Солнце просвечивало сквозь кроны дубов, росших на дальнем берегу, скрывших от улицы Новаторов высокий дальний берег пруда, под берегом, из глубокого дна пруда били родники. Справа от плотины второй пруд, узкий, неглубокий, заросший тиной, кувшинками и рогозом, с огромными ивами на берегу и с густым ивовым подлеском. В углу верхнего пруда, перед оградой футбольного поля, бетонная труба водостока, закрытая решёткой, сваренной из металлического прутка. Впереди, за прудом, за высокой оградой из сетки, было футбольное поле, за футбольным полем летний кинотеатр «Ромашка» на улице Новаторов.

Поросшее травой-муравой поле от берега пруда и до ограды футбольного поля было огорожено верёвками с красными флажками, вдоль верёвки прохаживались милиционеры, перед футбольным полем, со стороны Новаторов, стояли две милицейские машины.

Народ жил, вокруг ограждения оставил одежду, расстелил покрывала, народ купался, загорал, пил пиво, играл в волейбол.

Савёл стрельнул у каких-то ребят две сигареты.

Мы с Савёлом подошли к ограждению. Кровищи не было. Засохшая лужа крови была на траве и лужа крови на краю берега. Всё поле было усыпано кедами, ботинками, кроссовками, несколько рваных, забрызганных кровью маек и рубашек лежали на поле. Ворота футбольного поля были закрыты. На футбольном поле ничего не было, не обуви, не крови.

- Пиздец, рубилово было. Савёл курил, держал в кулаке стреляный «Дымок». Дымная, сизая, горькая мысль, подставленная, видимая пряталась от неба в воздухе, становилась воздухом. - Наших несколько человек на ножах вынесли. Интернатовских арматурой месили. Уложили немерено. Половину интерната в больницу отвезли.

- Ты же вчера дома сидел. Ты-то откуда знаешь?

- Камаз утром по телефону кому-то рассказывал, когда я за сигаретами вышел. Курить хочешь? Савёл протянул мне половину сигареты.

- Нет.

Савёл затушил окурок, достал из кармана жестяную банку из-под леденцов. Банка сверкнула на Солнце. Савёл положил окурок в банку.

Четверо новаторских подошли к ограждению напротив нас, встали, сверлили нас взглядами.

Мы с Савёлом переглянулись.

Сегодня было перемирие. В другой раз поцапались бы, хоть верхний пруд и ничейная территория.

Новаторские с минуту стояли, рассматривали то обувь на поле, то нас, потом медленно прошли вдоль ограждения к пруду, сняли рубашки, сели на берегу.

На противоположном берегу была качалка.

Новаторские держали летний кинотеатр, футбольное поле, второй пруд, часть парка вдоль центральной аллеи и до нашего пруда, часть фруктового сада. Фруктовый сад, от Ленинского проспекта до рябиновой аллеи и третий пруд держали октябрьские. Наши держали самую большую территорию, - парк до центральной аллеи, четвёртый пруд, фруктовый сад от рябиновой аллеи, весь шиповник, поле перед шиповником и пустырь вдоль Калужского шоссе. Савёл жил на территории, на которую претендовали намёткинские. Улица Намёткина выходит на Калужское шоссе почти напротив ворот парка.

Интернат был неизвестно где. Интернат был, и интерната не было. В интернате жили подростки малых народностей Кавказа. Интернатовские группами гуляли по парку и по фруктовому саду, задирали ребят, приставали к девчёнкам, трясли малолеток. Жизнь интернатовских была вечным боем. С интернатовскими почти каждый день кто-нибудь дрался. Когда интернатовские били кого-нибудь не в саду и не в парке, а на родной улице, четыре района объединялись и шли бить интернатовских. Когда интернатовские били кого-нибудь в парке или в саду, разбирались те, за кем была территория. В нашем микрорайоне интернатовские не появлялись, а по нашей улице ходили редко и, оглядываясь.

Сегодня было перемирие. В другой раз, если бы поцапались на чьей-то территории, можно было стать героем, если бы и навешали.

На своей территории надо только побеждать или погибать в бою.

Я редко ходил по плотине между вторым и третьим прудом. Помню, что третий пруд был высохшим. На дне третьего пруда, вокруг огромных кочек осоки, рос рогоз, третий пруд зарастал подлеском ивняка и осинника. Помню очень хорошо, что третий пруд указывал на восток, что между третьим и четвёртым прудом была плотина с одноколейным просёлком, протянувшимся от забора фруктового сада за детским садом у восьмых домов до дубовой аллеи, что четвёртый пруд находился выше третьего, что вода из четвёртого пруда перетекала в третий через плотину или по желобу, выкопанному в плотине поперёк колеи. В четвёртом пруду били родники, но воды родников не хватало, чтобы заполнить третий пруд.

Вода в четвёртом пруду была чистой, чёрной и почти не цвела. Дубы прятали четвёртый пруд, окружив пруд густыми кронами. Если кто и спрятался в воде не знамо от чего, то они жили в четвёртом пруду, не думая о себе.

В нашем пруду и в озере у высоковольтной вышки дафнии были самые крупные, самые жизнерадостные. А водяных букашек больше всего было в озере.

- Хрип, - Савёл толкнул меня плечом, - пошли, дойдём до качалки. Мне один человек обещал импортных муравьёв.

- Пошли.

Мы с Савёлом пошли вдоль берега, по плотине, мимо острова, обогнули заводь, пошли по берегу вдоль забора, сквозь густой орешник и кусты шиповника.

Мне здесь всегда было жутковато и весело. Никогда нельзя было угадать, кто будет за кустом шиповника, кто выйдет из орешника, кто сейчас сидит на берегу или ныряет с тарзанки. На верхнем пруду цапались редко, - купались вместе, но было жутковато идти под густыми кронами ив мимо кустов, которые прятали от Солнца зелёные доски забора, за кустами не было видно не берега, не тропинки, не двух столов, за которыми собирались шахматисты и доминошники. Хорошо, если с тарзанки кто-нибудь нырял, тогда сразу можно было определить, кто сегодня купается, - наши, новаторские, октябрьские или намёткинские. Новаторские, обычно, купались на своём берегу и переплывали через пруд, чтобы понырять с тарзанки, поэтому редко выпендривались на пруду.

На самом деле, на верхнем пруду никто никогда не выпендривался, сквозь кусты орешника и шиповника был виден весь берег, и никто за кустами не прятался.

Прятались за забором, в шиповнике.

Мы с Савёлом, однажды, подсматривали за одной молодой, толстеющей дамой. Высокие, выше человеческого роста, густые, стоявшие среди густой поросли и травы, кусты шиповника закрывали от взглядов маленькие полянки. И, если подобрать место, то и из окон барского дома, в котором был НИИ Растениеводства, ничего не было видно. Что-то можно было увидеть, если лечь на землю, среди колючей поросли. Дама загорала на поляне, у стены барского дома, в одних трусах. Она лежала на спине, и мы, кроме её ног и чёрных трусов, ничего не видели. Дама елозила по покрывалу, привставала, сиськи свешивались на бок, дама разглаживала покрывало руками и опять ложилась на спину. Савёл тихо повторял, одно и то же, - встань, встань, встань. Дама встала на колени, приподняла покрывало, заглянула под покрывало, сиськи свелись. Савёл охнул.

- Бля-а, вот это сисищи!

Дама встала, перестелила покрывало, её сиськи колыхались.

Савёл охал.

Дама постелила покрывало, присела, чтобы улечься и посмотрела в нашу сторону.

Мы с Савёлом притихли, прижались к земле, смотрели на даму сквозь густую траву.

Дама пригнулась, всмотрелась, подалась вперёд всем телом.

- Рвём! Савёл вскочил и рванул сквозь шиповник к пролому в заборе.

Мы выскочили сквозь пролом в заборе к столам, за которыми сидели шахматисты.

Шахматисты летом собирались на пруду каждые выходные и часто по вечерам в будни. Устраивали междусобойчики по пятаку партия, играли с новичками. Кто-то из шахматистов проигрывал новичку партию за пятак, второй сводил вничью партию по двадцать копеек, третий опять проигрывал партию по полтиннику. Проигравший на глазах у новичка выпрашивал у шахматистов мелочи на рубль и предлагал матч реванш. Новичок проигрывал. Второй проигравший предлагал матч-реванш по рублю одновременной игры с тремя игравшими. Если новичок соглашался, то оставлял шахматистам минимум трояк. Новички приходили на следующие выходные с трояками и пятёрками, с надеждой отыграться и никак не могли понять, почему эти мужички, обыкновенного советского вида, некоторые, даже, ханужной наружности, делают его, такого гроссмейстера, как последнего малька.

Мы с Савёлом прошли мимо стола.

За столом, за шахматными досками, сидели три человека. На двух досках был поставлен мат и два шахматиста наблюдали за последними ходами на третьей доске. Перед столом, перед третьей доской стоял мужичёк, щуплый, в выцветшей рубашке, в мятых брюках, в затёртых сандалиях.

Мужичёк сделал последний ход.

- Мат.

- Подожди, подожди, это как?

Мужичёк расставил фигуры и повторил два последних хода.

- Нет, я перехожу!

Мужичёк выдернул рубль из кармана рубашки своего оппонента.

Шахматист схватил мужичка за руку.

- Стой, так нельзя, я перехожу!

- Ты всю партию перехаживал. Мужичёк оттолкнул руку шахматиста.

- С тобой играть невозможно! Мы с мужиками посоветовались, больше двадцати копеек с тобой не играть!

- Тогда ищите ещё кого-то. Я меньше, чем с пятью играть не буду. Мужичёк собрал в шахматную доску фигуры, забрал доску.

Мужичёк подошёл ко второму столу.

Мужичёк высыпал из шахматной доски фигуры, перед парнем в очках, сидевшем за столом, положил доску на стол, высыпал перед парнем на стол пригоршню мелочи и бумажный рубль.

- Вот, три рубля. Играем. Мужичёк расставлял фигуры.

- Вы опять проиграете. Парень выпрямился, не спеша, ставил фигуры на доску.

- Я свой трояк положил, клади свой.

Парень достал из кармана три рубля, положил на стол.

Я положил на колени сачок, поставил у скамьи сумку с банкой, сидел на скамье, за кустами, в качалке, напротив угла сарайчика из листового железа, в котором хранился спортивный инвентарь, стоял раскладной диван и столик со свечёй.

Весь инвентарь был самодельный, - два грифа для штанги, блины, разборные гантели, скамья для жимов лёжа со стойками, стойки для приседаний, турник и брусья. В качалке были две гири по шестнадцать килограмм, одна в двадцать четыре, одна в тридцать два килограмма и груда литых гантелей.

Мужики тренировались кто чем. Кто-то жал лёжа, кто-то жал гирю, кто-то работал с гантелями, кто-то подтягивался, кто-то приседал.

Савёл о чём-то беседовал с Алексом, молодым мужчиной с крепким, красивым, мясистым, рельефным, загорелым телом.

Вокруг стола, за которым сидели Мужичок и Парень в очках, собрались завсегдатаи. Завсегдатаи разделились, кто-то подсказывал Парню в очках, кто-то Мужичку. Парень в очках горячился, кричал, чтоб они перестали нести чепуху.

Парень в очках проигрывал.

Мужчина улыбнулся, потрепал Савёла по плечу.

Савёл подошёл, сел рядом со мной.

- Где муравьи, покажешь?

- Завтра. Ему муравьёв только вчера привезли. Если они не отдохнут, могут сдохнуть. Алекс завтра подъедет сюда после работы. Савёл достал из кармана банку с окурками, покрутил банку в руках, спрятал в карман.

По тропинке, от дальнего берега пруда, со стороны Новаторов, к качалке подходил огромный парень. Парень на ходу снял рубашку с огромного, волосатого тела.

- Жора! Мужики, к нам Жора вернулся!

Алекс подбежал к Жоре, долго тряс его руку, что говорил.

Жора улыбался, смотрел на Алекса, на мужиков.

- В отпуске я был, в деревню ездил. А до отпуска меня на сборы приглашали. Не приняли. Сказали надо ещё за мной посмотреть.

- Ничего, мы за тобой присмотрим!

Мужики заржали.

- Ты со сколько начнёшь? Алекс навешивал на штангу блины.

- Со ста.

Пока Алекс навешивал на гриф блины, Жора размахивал руками.

- Дмитрич, смотри, Жора твоим рекордом разминается!

- Это ненадолго. Мужчина держал на груди гирю, наблюдал за Жорой.

- Мат.

Завсегдатаи разошлись от стола.

Мужичёк забрал деньги.

- Реванш?

- Нет. Я обдумаю нашу партию. Парень в очках смотрел в шахматную доску.

- Когда обдумаешь, фигуры собери и доску на склад отнеси, вот туда. Мужичёк показал пальцем на сарайчик.

Жора лёг на скамью, снял штангу со стоек.

Жора жал. После восьмого повтора штанга накренилась, блин съехал с грифа, упал на землю, покатился

- Блять, Жора! Алекс бросился за блином. – Блять!

Блин подкатился к невысокому берегу, съехал по берегу вниз, уткнулся в пучки травы, остановился.

Жора сидел на скамье с виноватым видом.

- Жора, блять, я же сегодня дежурный! Если бы блин утонул! Ты бы его и доставал! Алекс стоял по колено в воде, подкинул-выкинул блин на берег.

- Не утонул же.

Мы с Савёлом встали со скамьи.

Алекс ругал Жору.

Мы с Савёлом пошли вдоль берега.

- Ты сейчас куда?

- На озеро, дафний ловить.

- А сразу, чего не наловил?

- Тритонов отпускал. Начал бы ловить дафний, тритоны бы опять выплыли.

- За зиму приручились?

- Может и приручились.

- А в пруду?

- В верхнем дафнии мелкие и букашек нет. Одни рыжие пиявки. Рыбки пиявок не едят.

Мы прошли вдоль берега верхнего пруда, повернули к дубовой аллее. Савёл обернулся, вынул из кармана банку, открыл, достал забычкованный «Дымок».

- Чего оборачиваешься?

- Алекс увидит, из качалки прогонит.

- Ты, когда на тренировку ходишь?

- А ты не знаешь.

- Тайна, что ли?

Савёл убрал банку в карман, закурил.

- Понедельник, среда, пятница.

- А в дождь?

- И в дождь.

Савёл качался с весны прошлого года.

Савёл пришёл в наш класс в конце третьей четверти второго класса.

Я сидел один на предпоследней парте, потому что девчёнку, с которой сидел за одной партой, Классная пересадила на первую парту к Сапогу. Поэтому, Савёла посадили рядом со мной.

Савёл был на голову ниже меня, худой, дохлый, молчаливый, но у него был прекрасный почерк.

Классная во втором и третьем классах часто хвалила Савёла за его почерк.

Савёл был слабее всех в классе и слабее многих в школе. Старшеклассники Савёла не трогали, потому, что Савёл жил в одном доме с Камазом, а теперь и тренировался с ним в одной качалке.

Камаза перевели в нашу школу два года назад, когда от него отказались все школы нашего района, даже, спецшкола, в которой учились трудные подростки и подростки, бывшие под следствием. Камаз волок в математике и в физике. На другие предметы он забил, а в портфеле носил один дневник и тетради по математике и физике. Единственный предмет, который он уважал и не прогуливал уроков, была физкультура.

Для Савёла физкультура была ужасом, кошмаром и стыдом. Быстрый, резкий, Савёл не мог выполнить многие нормативы из-за своего роста и слабых мышц. Ребята его подкалывали, Савёл бросался в драку и Савёла били. Девчёнки на Савёла не смотрели.

Девчёнки обратили на Савёла внимание в прошлом году, когда Савёл написал сочинение на тему «Мой район» на пять/два. Пять, - за содержание, два, - за правописание. Савёл написал сочинение о нашем парке. Литераторша показала сочинение Савёла Директору школы. Директор школы сказал, что он забирает сочинение на выставку в РАНО, но сочинение надо переписать. Савёла сняли с уроков, и он сидел весь день в канцелярии, два раза переписывал сочинение на десяти с половиной страницах.

Девчёнки стали с Савёлом танцевать на школьных вечерах.

Весной прошлого года Савёл начал качаться и в этом году на физкультуре сделал всех ребят из класса.

Я взглянул на Савёла. Савёл сжал пальцами коротенький окурок, затягивался.

- Курить не предлагаю.

- Я бы сейчас пожрал.

Савёл обжёг пальцы, стряхнул прилипший к пальцу бычок, покивал головой, выдыхая дым.

- Домой нельзя. Если родители дома, не отпустят.

Мы шли по дубовой аллее. Под ногами хрустели жёлуди. Дубы шумели, тени от крон висели Или тени от крон лежали Или тени от крон мотались по земле. Тени были, и теней не было. Тени сливались с воздухом или тени, это места, куда не долетают солнечные мысли

Люди гуляли, играли в бадминтон, сидели на скамьях и на покрывалах на земле. Людей не было, но люди были везде. Кто же думает о людях? Или о рыбах в море?

Савёл написал примерно так о своём районе, - историю нашего парка, только не задавал вопросов о видимости и невидимости.

Я вспомнил Сестру, и живот снова заныл.

Мы свернули с аллеи, не доходя до церкви, напротив высоковольтной вышки.

На берегу озера стояла малышня, кидали в воду камни и комья земли.

Мы с Савёлом подошли, встали на краю котлована, метрах в двух над озером.

- Эй! Харэ воду мутить!

Малышня обернулась, кто с камнями, кто с комьями земли. Мы стояли на краю котлована, на фоне Солнца. За нашими спинами гудела высоковольтная вышка. Малышня щурила глаза.

- Это наше озеро и всё, что в озере, - наше!