Эхо хищника

— Будешь? — спросил он в никуда, кивнув на бутылку.

В ответ послышалось лишь тихое, настороженное сопение с высоты.

Лиам приоткрыл один глаз, уголок рта дернулся вверх в подобии улыбки.

— К черту формальности, — пробормотал он. — Иди сюда, птичка.

Он не был готов гоняться за ней или уговаривать — если бы она решила улететь на шкаф, пусть сидит там. Но перечить она похоже, не собиралась. Спустя секунду птица бесшумно спланировало вниз. Мягкое приземление тяжелого тела отозвалось толчком в коленную чашечку. Она переступила когтистыми лапами, устраиваясь удобнее, и склонила голову, заглядывая ему в лицо.

Лиам прикрыл глаза, сделал еще пару обжигающих глотков, наслаждаясь тем, как немеет язык. Затем отставил бутылку в сторону, чтобы случайно не задеть. Осторожно, очень медленно, он протянул руку. Пальцы дрожали то ли от холода, то ли от выпитого.

Птица не сопротивлялась. Она позволила коснуться себя. Лиам зарылся пальцами в густой, невероятно мягкий пух на её груди, перебирая плотное оперение. Чуть приблизил лицо, втягивая носом её запах — чистый, дикий, снежный. Это успокаивало.

Но спокойствие длилось недолго. Ему нужно было заземлиться. Почувствовать вес реальности.

Не обращая внимания на звуки возмущенного клекота, когда пальцы сжались чуть сильнее, Лиам одной рукой крепко, профессионально перехватил мощные птичьи лапы, фиксируя смертоносные когти. Второй рукой он обхватил тонкую, кажущуюся столь хрупкой птичью шею.

24.5

Лиам зафиксировал птицу. Его хватка была выверенной — стальной, не оставляющей пространства для маневра, но пальцы на тонкой шее лишь обозначали давление, не перекрывая дыхание.

Она дернулась всем телом. Огромные белые крылья распахнулись с громким хлопком, ударив по линолеуму и сбивая пустую коробку из-под еды со стола. Воздух наполнился возмущенным клекотом — низким, вибрирующим звуком недовольства крупного хищника. Она попыталась выгнуть шею, чтобы впиться острым клювом в его запястье, но Лиам был готов: легкое, почти нежное усиление давления заставило её замереть.

— Тише, милая, тише, — прошептал Лев. Голос звучал низко, рокочуще, успокаивающе даже сквозь рычащие нотки Альфы, берущего контроль над ситуацией. — Я тебя не обижу. Тебе придется мне поверить.

Сова мгновенно затихла. Удары крыльев прекратились так резко, словно кто-то нажал на паузу. Она застыла в его руках — тяжелая, теплая, напряженная как пружина. Синие глаза смотрели на него в упор, и в этом взгляде плескался коктейль из чистого, незамутненного возмущения («Как ты посмел!») и глубокого, животного страха перед тем, что он может сделать дальше.

Видя эту до боли знакомую смесь эмоций — ту самую, которую он видел всего несколько часов назад — Лиам горько усмехнулся. Уголок его рта дернулся вверх в кривой, лишенной веселья гримасе. Какая ирония.

Он поднялся на ноги одним плавным движением, удерживая ее у груди. Птица тяжело дышала, грудка вздымалась под его ладонью.

— Пойдем, — бросил он, направляясь в гостиную. — Ты же не будешь больше сопротивляться, верно?

Он говорил это скорее самому себе, чем ей. Это было предупреждение. Ультиматум.

— Не заставляй меня тебя связывать, — добавил он тише, уже подходя к дивану.

Лиам осторожно опустил сову на мягкую обивку рядом с собой, но рук не разжал, продолжая удерживать её лапы одной рукой, а шею контролировать второй. Он откинулся на спинку дивана, вытягивая длинные ноги, и прикрыл глаза, прижимая бушующую белую стихию к своему боку.

Лиам сидел неподвижно, чувствуя, как бьется чужое сердце под его ладонью — быстро, испуганно, но ровно. Он смотрел в одну точку на стене перед собой, продолжая говорить тихо, почти шепотом, словно вел диалог с самим собой в пустой квартире.

— Как всё запутано... — выдохнул он, и голос прозвучал надтреснуто. — Мне жаль, что приходится действовать так. Клянусь, мне это не доставляет удовольствия. Но ты же понимаешь... ты никогда не оставляешь мне выбора. Всегда приходишь тогда, когда я уже готов поверить, что справлюсь сам.

Он чуть повернул голову, глядя на белоснежный профиль птицы. В полумраке гостиной её глаза казались двумя осколками льда.

Лиам осекся на полуслове. Его пальцы, зарывшиеся в густой пух, напряглись.

— Без глупостей, милая, — предупредил он всё тем же ровным тоном, но хватка на шее едва заметно усилилась, напоминая о границах.

Птица возмущенно клацнула мощным клювом в миллиметре от его большого пальца. Крылья снова дернулись, пытаясь поднять массивное тело в воздух, сбрасывая оковы. Лев в ответ лишь чуть обнажил клыки в тихом, вибрирующем рыке — коротком, предупреждающем звуке Альфы, который пресекает неподчинение на корню.

Птица замерла. Инстинкт взял верх над гордостью. Она припала к дивану, тяжело дыша открытым клювом.

Убедившись, что контроль удержан, Лиам медленно разжал пальцы на её шее. Рука тут же вернулась обратно в густое оперение, но теперь движение было иным — более глубоким, целенаправленным. Он раздвигал перья, ища стыки между ними, прощупывая анатомию существа, которое считал простым зверем.

Сова вздрогнула всем телом, протестующе курлыкнув, но осталась лежать. Пальцы Льва были холодными, но уверенными. Он игнорировал её нервные подергивания, продвигаясь всё ближе к левому боку, туда, где у птиц обычно находится мощная грудная мышца.

И нашел.

Выдох вырвался из груди Лиама сам собой — глухой, рваный звук, похожий на удар под дых. Он даже не сразу понял природу этого звука. Облегчение? От того, что он не сошел с ума и ему не показалось? Или горькое, ядовитое разочарование в своей правоте?

Под шелковистым пухом, прямо под кожей, ощущалась она. Ровная металлическая вставка импланта. Совершенно гладкая, инородная, пульсирующая едва заметным холодом магии даже сквозь плоть зверя. Точная копия той штуки, что носила Адель. Только здесь, в птичьей груди, металл был впаян намертво, став частью самой сути существа.

Сова почувствовала перемену в нем. Её огромное тело обмякло, перейдя из напряжения в абсолютную, пугающую неподвижность.

Лиам просто разжал пальцы. Убрал руку. Ему больше не нужно было удерживать пленницу.

Мгновение тишины. А затем мощный толчок крыльев. Она взвилась с дивана одним слитным движением, когти царапнули кожу обивки, и спустя секунду она уже сидела на высокой спинке кресла напротив него. Перья встопорщены, клюв приоткрыт, синие глаза мечут молнии. Расстояние давало иллюзию безопасности.

Лиам не двигался. Он запрокинул голову, упираясь затылком в спинку дивана, и уставился в потолок. По его лицу пробежала судорога — то ли усмешка, то ли гримаса боли. Губы шевельнулись почти беззвучно:

— Ведьма...

Его пара. Женщина, чей запах сводил его с ума. Та, кого он прижимал к себе в коллекторе. Та, ради которой он готов был рвать глотки Совету.

Она оказалась чертовой ведьмой.

Глава 25

Лиам остался сидеть, глядя в потолок. Он не хотел двигаться. Не хотел моргать. Одно дело — строить догадки на основе обрывков данных, подозревать Совет и чувствовать фальшь в её словах. И совсем другое — держать доказательство в руках. Чувствовать холодный металл под живым пухом.

Это меняло всё. Это делало её чужой. Проект «Тишина» перестал быть просто делом о серийном убийце. Теперь это было личное оскорбление.

Он почувствовал движение раньше, чем услышал его. Легкий шорох когтей по ткани. Птица — нет, Адель — едва заметно переступила с лапы на лапу на спинке кресла.

Лиам резко повернул голову. Желтые глаза впились в синие птичьи зрачки.

— И когда ты собиралась мне сказать? — спросил он.

Голос прозвучал надтреснуто, пусто. В нем не было рыка Альфы, требующего подчинения. Только гулкая, звенящая пустота человека, у которого из-под ног выбили землю.

— Тебе нравится играть со мной? — продолжил он тише. — Нравится смотреть, как я мечусь, пытаясь понять, почему моя собственная пара шарахается от моего запаха?

Внутри него что-то щелкнуло. Сухой, оглушительный звук сломанной кости где-то в районе затылка.

Оправдания. Её страх. Бегство. Всё сложилось в одну чудовищную картину издевательства. Она знала, что он чувствует ложь. И она продолжала целовать его. Продолжала позволять касаться себя.

Злость пришла не постепенно. Она обрушилась монолитной, ледяной волной, вымещая абсолютно все остатки рассудка. Человеческая логика Лиама Блэквуда сгорела дотла за долю секунды. Остался только Лев. Обманутый, униженный хищник, которому подсунули отравленную приманку.

Лев взорвался движением.

Трансформация была рваной, болезненной вспышкой боли. Кости ломались с сухим треском, который эхом отразился от стен гостиной. Одежда лопнула, падая на пол грязными тряпками. Огромная черная тень метнулась через комнату одним прыжком.

Лиам приземлился прямо перед креслом, отрезая путь к отступлению. Он не встал на задние лапы — он пригнулся к полу, распластавшись массивным телом, прижав уши к голове. Из горла вырвался низкий, вибрирующий рык, переходящий в утробный вой. Звук был настолько плотным, что стекла в книжном шкафу тонко зазвенели. Это была чистая ярость зверя, чью территорию пометили обманом.

Она отшатнулась назад, прижавшись к деревянной раме спинки. Синие глаза стали огромными, полностью заполнив радужку паникой. Она била крыльями, пытаясь удержать равновесие, когти скребли дерево.

Ее взгляд метнулся к стеклянной двери балкона. Закрыто. Плотные шторы задернуты. Пути к бегству нет. Затем она посмотрела обратно на Льва.

Лиам чуть приподнял верхнюю губу, обнажая клыки размером с палец взрослого мужчины. Но вместо оскала получилась горькая, кривая усмешка. Он видел этот маневр. Видел направление её взгляда. Его предусмотрительность сейчас оказалась крышкой гроба для птицы.

Лев разрывался на части. Одна половина сознания, человеческая, заходилась в беззвучном крике: «Убей её. Разорви эту лживую суку за весь этот спектакль! За то, что смеялась тебе в лицо!»

Но вторая часть... Вторая часть выла от совершенно иной боли. Боль узнавания. Связь пары никуда не делась. Наоборот, теперь, зная правду, он чувствовал её еще острее. Этот металлический привкус во рту, эта тянущая пустота в груди — они были частью неё. Убить её означало перегрызть собственную гортань.

Лев знал всё с самого начала. Знал нутром, инстинктами, которые старше этого города. Ему было плевать на терзания человека. Ему было наплевать на дело, на Инквизицию и на двойную игру Совета.

Он видел перед собой лишь самку. Свою истинную пару. Искалеченную, опасную, пахнущую ложью и снегом — но свою.

Лев сделал шаг вперед. Массивная лапа опустилась на пол беззвучно, но вибрация прошла по паркету до самых плинтусов. Для огромного зверя спинка кресла была лишь незначительным препятствием, высотой по грудь.

Он не стал тратить время на обход. Мышцы задних ног сократились тугой пружиной. Прыжок был коротким, резким — демонстрация силы и скорости, от которой у обычного существа остановилось бы сердце.

Лиам приземлился прямо перед креслом, сбивая птицу на пол ударом тяжелой передней лапы. Удар пришелся вскользь, мягкий, без выпуска когтей — плотный хлопок плоти о плоть, призванный оглушить и дезориентировать, а не разорвать.

Сам Лев вздрогнул всем телом, когда маленькое, почти невесомое на фоне его массы тельце рухнуло на ковер. Она забилась в панике, огромные белые крылья раскрылись во всю ширь, отчаянно молотя воздух в попытке взлететь. Перья летели по комнате белым снегом.

Но Лиам не дал ей шанса. Он накрыл её сверху всей тяжестью своего тела, прижимая к полу мягко, но неумолимо. Одна мощная лапа зафиксировала крыло, вторая легла на середину спины, лишая возможности вывернуться.

Лев склонил массивную голову. Из горла вырвался низкий, вибрирующий рык — приказ Альфы замереть. «Тихо».

Адель подчинилась мгновенно. Инстинкты взяли верх над человеческим страхом: она распласталась по ковру, вытянув шею, прижавшись щекой к ворсу. Только бока ходили ходуном.

Лиам втянул носом воздух у самой её груди, чуть сдвинув лапу, чтобы добраться до шеи. Запах снега ударил в ноздри с прежней силой, но магии... магии не было ни капли. Этот чертовый имплант работал идеально, гасил любые всплески ядра под чистую, превращая могущественную ведьму в обычную испуганную женщину. Даже сейчас, в момент трансформации, фон оставался мертвым.

Контролировать собственное обращение дальше не выходило. Человеческий разум кричал, требуя ответов. Лев хотел рявкнуть ей в лицо, оскалив пасть в дюйме от её носа: «Давай же! Обернись! Сними эту дрянь наконец!»

Но из пасти вырвался только глухой, утробный львиный рык, полный бессильной ярости.

Реакция последовала незамедлительно. Почувствовав животную угрозу вплотную, птица снова начала биться в истерике. Крылья забили по его лапам, тело выгнулось дугой, пытаясь сбросить вес хищника.

И тут произошло то, чего он ждал и боялся одновременно.

Без единого магического всплеска. Без того характерного зловония горелого сахара, которое обычно источает активное ядро при перегрузке. Не было даже вспышки света.

Сова просто дернулась странной, болезненной судорогой. Её очертания поплыли, покрылись рябью, как вода от брошенного камня. Белоснежные перья разом потеряли опору, осыпаясь на темный ковер серым пеплом. Кости внутри маленького тела хрустнули, перестраиваясь — звук был сухим и жутким, похожим на ломающиеся ветки.

Спустя секунду всё закончилось.

Перед ним, прижатая его тяжелой лапой к полу, лежала Адель.

На ней был простой домашний костюм — мягкие штаны и футболка, явно надетые впопыхах или для сна. Волосы растрепались, одна прядь упала на глаза. Она выглядела настолько маленькой, настолько хрупкой и смертельно испуганной, что Льва едва не прошибло на жалобный скулеж.

25.1

Странным образом, но вид её человеческой хрупкости подействовал на него как ушат ледяной воды. Первобытная ярость Льва столкнулась с человеческим ужасом от того, во что он только что превратился. Это противоречие обожгло нервную систему, заставив зверя внутри взвыть и отступить вглубь сознания.

С трудом, болезненно — Лиаму показалось, что его кости снова ломаются, выворачиваясь в обратную сторону — он смог вернуть себе человеческий облик. Трансформация оставила после себя звенящую слабость и привкус крови во рту. Шерсть втянулась под кожу, клыки уменьшились до человеческих размеров, хотя десны всё ещё саднило.

Больше не удерживаемая его весом, Адель воспользовалась моментом. Она отползла назад, отталкиваясь каблуками домашних туфель по ковру, пока лопатки не уперлись в плинтус у книжного шкафа. Она подтянула колени к груди, обхватывая их руками, пытаясь казаться меньше.

Она смотрела на него так, словно перед ней сидел монстр из детских кошмаров. Огромный мужчина со следами шерсти на плечах и искаженными чертами лица. В общем-то, она была права. Сейчас Лиам монстром и был.

— Снимай, — прорычал он. Голос еще не до конца перестроился, оставаясь низким вибрирующим басом хищника.

Адель вздрогнула всем телом, словно её ударили. Её губы шевельнулись — она пыталась что-то сказать, оправдаться или спросить «зачем», но Лиам не был готов слушать звуки. Любой звук сейчас мог спровоцировать новый приступ трансформации.

— Сними, — повторил он по слогам, делая упор на каждый гласный звук. Его голос звучал как скрежет металла о камень. — Эту. Дрянь.

Адель замерла. Страх боролся в ней с болью, но инстинкт самосохранения победил. Она медленно, осторожно подняла край футболки дрожащими пальцами.

Лиам жадно смотрел, впитывая каждую деталь. Он видел, как морщится её лицо при каждом движении — падение на жесткий пол явно не прошло без последствий для ребер. Как побелели костяшки пальцев, которыми она цеплялась за ткань.

Ткань задралась, обнажая бледную кожу живота и боков. И вот оно. Матовая металлическая пластина, плотно прилегающая к телу чуть левее солнечного сплетения. От неё шли едва заметные тонкие провода-нити, уходящие под кожу вверх, к ключице.

— Давай, — поторопил Лиам, чувствуя, как начинает зудеть кожа на ладонях от желания самому сорвать эту мерзость.

Пластина щелкнула. Тихий механический звук отсоединения магнитных замков показался Лиаму громче выстрела.

В тот же миг запах в комнате изменился окончательно.

Сначала Лиам почувствовал острую, медную ноту свежей крови. Металл отошел от кожи, и по краям прямоугольной пластины выступила алая капля, тут же набухнув и покатившись вниз, пачкая резинку штанов.

Следом пришел второй запах. Тот самый гнилой, сладковато-тошнотворный аромат магии.

Лиам сделал плавный, скользящий шаг вперед. Он двигался с грацией крупного хищника, но в этой плавности уже не было угрозы — лишь предельная концентрация и контроль над собственным телом, которое всё еще хотело перекинуться обратно.

Адель вздрогнула, когда он снова навис над ней, отрезая путь к отступлению массивной тенью. Она вжалась в плинтус плотнее, словно пыталась просочиться сквозь бетонную стену. Лиам же оставался на взводе; адреналин гудел в венах густым медом.

«Ведьма», — набатом звучало в его сознании. «Опасность».

Часть его разума, холодная и расчетливая часть следователя, понимала абсурдность этого страха прямо сейчас. Она не станет применять магию? У неё шок, у неё кровь течет из-под импланта, а перед ней стоит Альфа прайда, который только что едва не растерзал её птичью форму. Но инстинкты Льва требовали держать дистанцию. Если бы она решила ударить по площади, ему пришлось бы туго. Оборотни имеют иммунитет к магии, но не абсолютный. Ядро просто выгорит изнутри.

К счастью — или к сожалению? Лиам сам не знал ответа, потому что где-то глубоко внутри понимал: напади она сейчас, примени силу, это решило бы все его моральные дилеммы разом. Разорванные отношения всегда проще пережить, чем ложь близкого существа.

Но Адель замерла. Она позволила ему подойти вплотную. Позволила своим дрожащим пальцам коснуться краев металлической пластины под кожей, чуть оттягивая её от грудной клетки, чтобы обнажить паз для самого блокиратора.

Лиам склонился ниже. В этот момент его тело всё ещё пыталось удержать форму: кожа на предплечьях шла мурашками, то и дело проступая жесткой черной шерстью, которая тут же втягивалась обратно. Он морщился от запаха крови и гниющей магии, заполнявшего комнату. Рычание клокотало в горле — низкое, вибрирующее недовольство зверя, запертого в человеческом теле.

Он наклонился так низко, что почти впечатался носом в её ключицу, жадно втягивая воздух. Искал остатки того снежного аромата, который сводил его с ума. Хотел убедиться, что там, под слоем железа и боли, всё еще есть она.

И именно в этот момент ярость схлопнулась.

Злость никуда не ушла — она трансформировалась, сменив направление. Лиам вдруг осознал, что не ненавидит её за спектакль. Проклятой судьбой Лев не может долго злиться на свою самку, даже если она лжет.

Его гнев переключился на других:

На Натаниеля — за эту лицемерную заботу. За то, что старый лис заставляет её носить эту дрянь, прикрываясь словами о безопасности.

На Церковь — за то, что они держат её здесь как ручную зверушку, как лабораторный образец, которому дали имя ради приличий.

На Себастьяна Рида и Гилберта Вайса — за то, что эти больные ублюдки вообще придумали способ заковать нелюдя в цепи собственного тела.

И на себя. Больше всего — на себя. За то, что он чувствует всё это, понимает масштаб катастрофы, видит металл в её коже... и при этом абсолютно, фатально ничем не может ей помочь.

25.2

Лиам замер. Запах её крови, смешанный с магией и его собственным звериным потом, ударил в ноздри густой волной. Желтые глаза смотрели на бледную кожу ключицы, на тонкую струйку алого, стекающую под футболку.

А затем что-то сломалось.

Это не было решением разума. Это был тектонический сдвиг внутри черепа. Лев, который только что рычал от бессильной ярости на весь мир, сделал единственный логичный для хищника вывод: если враг слишком силен снаружи — нужно пробить защиту изнутри. Самым примитивным, самым животным способом из возможных.

Он рванулся вперед одним резким, смазанным движением.

Его губы впечатались в её рот с силой удара тарана. Это не был поцелуй. Это было нападение. Заявление прав собственности. Он впился в её нижнюю губу почти до крови, заглушая готовый сорваться с её губ испуганный вскрик. Одной рукой он уперся в стену над её головой, заключая её в клетку из собственного тела, другой — жестко зафиксировал её затылок, не давая отстраниться ни на миллиметр.

Адель застыла.

Её тело превратилось в камень. Синие глаза, полные ужаса и непонимания, распахнулись так широко, что Лиам видел свое собственное искаженное отражение в их глубине. Она даже перестала дышать. Мышцы закаменели в попытке защититься от неминуемой боли или смерти. Она ждала, что он сомкнет челюсти на её горле прямо сейчас.

Но вместо укуса пришел шторм.

Лиам обрушился на неё сверху всей массой своего отчаяния. Его язык грубо вторгся внутрь, сметая любые преграды, лишая её возможности думать. Он пил её дыхание, кусал её губы, втягивал её запах так глубоко, словно пытался выжечь им ту гниль, что сидела у неё под кожей.

Это была чистая агрессия, помноженная на человеческую боль. Он наказывал её за ложь, одновременно пытаясь доказать самому себе, что она всё еще здесь. Что под этим имплантом, под страхом Инквизиции и запахом металла бьется сердце его женщины.

Свободная рука Лиама скользнула вниз по её боку, игнорируя судорожный всхлип Адель, когда металл царапнул его ладонь. Он сжал её талию, притягивая ближе, заставляя выгнуться ему навстречу, отрывая спину от холодного плинтуса.

Шерсть продолжала проступать на его руках короткими, жесткими иглами при каждом движении, тут же исчезая. Человек хотел целовать нежно, умолять о прощении. Зверь просто брал то, что принадлежало ему по праву пары, ломая сопротивление там, где оно было.

Мир сузился до этого угла комнаты. До запаха снега, меди и страха. До ощущения её хрупкого тела, зажатого между стеной и его дрожащей от напряжения плотью.

Видя, что Адель не отвечает — её губы оставались приоткрытыми и дрожащими, а глаза смотрели сквозь него в пустоту — Лиам слегка отстранился. Он разорвал поцелуй так же резко, как и начал, тяжело дыша ей в шею.

Он вздрогнул всем телом, когда её ладонь несмело уперлась ему в грудь. Холодные кончики пальцев коснулись его разгоряченной кожи прямо над сердцем. Это было легкое, почти невесомое касание, но для Льва оно прозвучало громче выстрела.

Лиам втянул носом воздух у самой её ключицы. Запах пары пьянил, ударяя в голову. Тот самый аромат снега, который он искал всё это время, теперь казался невыносимо ярким, концентрированным. Гнилая магия под ее кожей странным образом только усиливала его, работая как катализатор, разнося этот запах ветром по всей комнате.

Адель вновь попыталась заговорить. Губы шевельнулись, с них сорвался тихий, прерывистый выдох:

— Лиам, я...

Но договорить она не успела. Лиам коротко рыкнул — низко, вибрирующе, прижимаясь лбом к её коже. Звук был предупреждающим, но лишенным агрессии. Скорее... защитным.

— Не сейчас, птичка, — хрипло оборвал он её. — Я не готов слушать твои оправдания. Мой контроль слишком тонкая штука прямо сейчас.

Он почувствовал, как едва заметно расслабились её плечи под его руками. Напряжение, сковывавшее её тело стальным обручем, чуть спало. То, что он говорил с ней, то, что обращался к человеку внутри неё, позволило ей снова сделать полноценный вдох. Она поняла: убивать её прямо сейчас никто не собирается.

Хмыкнув — звук получился низким и довольным — Лиам отступил на шаг. Не церемонясь, он подхватил её на руки. Одной рукой под колени, второй — жестко фиксируя спину, пресекая любую попытку отстраниться. Адель тихо ахнула от неожиданности, инстинктивно цепляясь за его шею пальцами, пытаясь удержаться, пока мир переворачивался.

В два шага он пересек гостиную и опустил её на диван. Тяжелый кожаный монстр скрипнул пружинами под её весом. Лиам тут же выпрямился, разрывая контакт, и отошел на шаг назад, вставая рядом с журнальным столиком.

Он окинул её взглядом сверху вниз — растрепанная ведьма в домашней футболке, сидящая посреди его разгромленной берлоги, с припухшими от его грубости губами и алой царапиной на шее там, где его когти оцарапали кожу. Удовлетворенная, собственническая ухмылка тронула уголки его рта.

Адель почувствовала этот взгляд. Смущение горячей волной поднялось от шеи к лицу, окрашивая бледную кожу румянцем. Она машинально попыталась одернуть задравшуюся футболку и подтянуть ноги, принимая более приличную позу.

Лиам развернулся и прошел на кухню, демонстративно открывая холодильник. Внутри загорелась тусклая лампа, освещая полупустые полки.

— Выбор небогат, — донесся его голос, полный ехидного спокойствия. — Мясо прожарки rare или мыши. Правда, последних придется размораживать.