Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

Молчал.

— Города.

Молчал.

— Короли.

Невария смотрела на него из темноты.

Не защищала.

Лира знала: Неварии известна его история.

Возможно, больше, чем кому-либо.

Как он рос.

Чего боялся.

Кому хотел доказать свою ценность.

Какие обещания услышал.

Кого любил.

Кого потерял.

Что заставило его впервые согласиться.

Что заставило продолжить.

Лире было всё равно.

— У тебя наверняка есть история, — сказала она. — Причины. Люди, которые тебя использовали. Обещания, в которые ты поверил. Боль, которой ты объясняешь собственные решения.

Она покачала головой.

— Мне неинтересно.

В лице Малвериса что-то дрогнуло.

Совсем немного.

— Не потому, что твоя история ничего не значит, — продолжила Лира. — А потому, что ты сделал её важнее жизней всех остальных.

Она коснулась пальцами защитной печати.

Свет прошёл по решётке.

— Ты каждый раз выбирал себя. Свои знания. Свою обиду. Своё место рядом с теми, кто обещал сделать тебя великим.

Малверис опустил глаза.

— Я думала, что во мне больше нет части, которая способна так ненавидеть.

Лира замолчала.

Вспомнила мать.

Кассиана.

Дневник.

Башню.

Аронеллу между колоннами.

Чёрную субстанцию, вытягивающую из неё свет.

— Но она есть.

Лира посмотрела прямо на него.

— Во мне тоже есть часть, которая может злиться. Ненавидеть. Желать, чтобы человек передо мной почувствовал хотя бы малую долю того, что оставил в других.

Малверис поднял взгляд.

— И ты напоминаешь мне о ней.

Невария всё ещё молчала.

В камере не было ни одного звука, кроме слабого движения воды в стене.

Лира ждала.

Не ответа.

Просто смотрела, позволит ли Малверис себе начать оправдываться.

Он не начал.

Это не уменьшило её ненависть.

Но сделало тишину честнее.

— Я не пришла говорить, что прощения не будет, — сказала Лира. — Ты и сам это знаешь.

Малверис сидел неподвижно.

— Я пришла убедиться, что, увидев тебя, не стану лгать себе.

Она отступила от печати.

Повернулась к двери.

Стражник снаружи уже положил руку на замок.

Лира сделала несколько шагов.

Потом остановилась.

Не обернулась.

Голос прозвучал почти небрежно.

— Посмотрим, что ты скажешь на суде над своей душой.

Дверь закрылась.

Свет из коридора исчез.

Малверис остался сидеть, опустив голову.

Невария смотрела на него из темноты.

Впервые за всю их дорогу ни один из них не нашёл слов.

ГЛАВА 5

ГОРОД, КОТОРЫЙ НЕ ОТПУСКАЛ

703 год Счёта Четырёх Корон.Веларион.

Ульрик умер на третьем ударе сердца.

Люциан видел это слишком ясно.

Не потому, что хотел запомнить.

Веларион сам заставлял память становиться острой там, где разум просил милосердия.

Сначала — морватский вампир на крыше.

Потом — искажённые из боковой улицы.

Потом — скрежет.

Не рёв.

Не вой.

Именно скрежет.

Сухой, многоголосый, зубной звук, от которого камень будто становился тоньше.

Ульрик первым услышал его.

Он успел поднять руку, предупреждая остальных, и шагнуть к арке, где старая улица должна была выводить их к северному проходу.

Но прохода уже не было.

Там стоял верминор.

Нет.

Не стоял.

Висел между стенами, будто сам Веларион выплюнул из себя огромного паука, сделанного из плоти, кости, железа и чужой крови.

Когда-то Люциан уже дрался с верминором.

Тогда эта тварь казалась пределом алхимического уродства.

Теперь он понял: предел был только началом.

Эти были другими.

Больше.

Гораздо больше.

Каждый — почти в четыре человеческих роста, с несколькими длинными конечностями, выгнутыми так, будто суставы были собраны не для ходьбы, а для охоты в тесных улицах. Между изменённой плотью проходили железные вставки. Не броня. Не доспех. Скорее скобы, вшитые в тело, чтобы удерживать форму, которая уже не должна была держаться.

По ним текла тёмная кровь.

Искажённая.

Густая.

С багровым внутренним светом.

Когда первый верминор повернул голову, второй ответил ему с крыши тем же скрежетом зубов.

Потом третий.

Они переговаривались.

Не словами.

Сигналами.

Щёлк.

Скрежет.

Пауза.

Ответ с другой стороны улицы.

Они были не просто тварями.

Они были отрядом.

И Ульрик, старый дозорный, человек, который всю жизнь слышал опасность раньше, чем она получала тело, оказался между ними на расстоянии одного неверного вдоха.

Он ударил первым.

Конечно, ударил.

Старые ведьмаки не умирали красиво.

Они умирали рабоче.

Его нож вошёл в щель между железной пластиной и плотью. Второй клинок пробил морватскому вампиру горло, когда тот прыгнул с крыши. Ульрик даже успел оттолкнуть разведчика назад.

Потом боковая конечность верминора ударила его в грудь.

Не разорвала сразу.

Просто бросила в стену так, что камень треснул.

Ульрик попытался подняться.

И тогда искажённые дошли до него.

Джек прорубился первым.

Гаррен — следом.

Брина вошла рывком, сорвала с Ульрика двух искажённых, успела отбросить третьего ударом короткого клинка, но в тот же миг другой верминор ударил по улице сверху, заставив всех отступить.

Когда они вытащили Ульрика в дом, он ещё был жив.

На три удара сердца.

На три коротких, хриплых попытки вдохнуть.

На третьем ударе его пальцы разжались.

Теперь он лежал у дальней стены подвала, укрытый собственным плащом.

Не потому, что это что-то меняло.

Потому что Джек Морн не оставлял своих лежать открытыми перед чужим городом.

Маэрон был жив.

Пока.

Он лежал у обломка каменной колонны, лицо серое, губы в крови. Гаррен прижимал к его боку плотную повязку, но кровь всё равно проходила сквозь ткань и пальцы.

Маэрон сам обычно делал это для других.

Знал, куда нажать.

Знал, когда боль — друг, а когда предвестник смерти.

Знал, какой запах у раны, которую ещё можно закрыть, и какой — у той, с которой человек просто договаривается о времени.

Сейчас он молчал.

И это было плохо.

— Держит? — спросил Джек.

Гаррен поднял на него тяжёлый взгляд.

— Если хочешь добрую ложь, спроси у кого-нибудь помоложе.

— Я спросил тебя.

— Тогда нет.

Маэрон приоткрыл глаза.

— Утешительно.

Гаррен сильнее прижал повязку.

— Заткнись.

— Хороший лекарский тон. Надо было мне у тебя учиться.

— Если выживешь — научу.

— Вот теперь я точно постараюсь умереть.

Брина сидела у стены, вытянув одну ногу и согнув вторую. Пепельные волосы прилипли к вискам. На щеке запеклась кровь. Дыхание у неё уже выровнялось, но Люциан видел, как дрожат пальцы правой руки.

Она вытащила Маэрона.

Рывком Узла.

Слишком далеко.

Слишком резко.

Слишком близко к пределу.

Она вошла между двумя искажёнными, когда Маэрон уже падал, схватила его за ремень, ударом сбила чужую руку, тянувшуюся к его лицу, и выдернула его из улицы так быстро, что даже верминор промахнулся на половину удара.

Но тело Арамира не было бесконечным.

После рывка Брина несколько мгновений не могла подняться.

И всё равно улыбалась сейчас так, будто это город выглядел жалко, а не она.

— Можем ещё немного поговорить о том, что Арамиры — опасная авантюра, — сказала она. — Мне как раз скучно умирать молча.

Севрен, стоявший у пролома в стене, не повернулся.

— Если бы этой авантюры не существовало, нас бы здесь не было.

В подвале стало тише.

Гаррен поднял голову.

Джек не двинулся.

Вейра, стоявшая у лестницы, только чуть повернула лицо в сторону Севрена.

Люциан посмотрел на старого ведьмака.

Севрен был бледен от усталости, но в глазах у него держалось нечто более острое, чем страх. Старая обида. Та самая, которую люди часто называют разумом, когда не хотят признать боль.

— Повтори, — сказала Брина.

Она не повысила голос.

От этого стало хуже.

Севрен посмотрел на неё.

— Ты слышала.

— Я хочу насладиться второй попыткой.

— Новый глава Ордена решил, что старых ведьмаков мало. Придумал новых. Быстрее, чище, красивее, с кровью королевы и словами про имя. — Его взгляд скользнул по ней. — И вот мы здесь. Один мёртв. Второй скоро будет. Остальные сидят под землёй в городе, куда здравые люди не возвращаются.

Брина медленно поднялась.

На этот раз дрожь ушла из пальцев.

Или она заставила её уйти.

— Каэль никого не заставлял идти сюда.

— Он глава.

— А ты собака?

Севрен чуть прищурился.

— Осторожнее.

— Нет. Ты сам начал. Если ты здесь только потому, что тебе приказали, тогда да, ты всё ещё собака старой башни. Только ошейник поменял хозяина.

Гаррен резко выдохнул.

— Девчонка…

— Не девчонка, — отрезала она. — Брина. Или Арамир. Выбирай слово, которое меньше режет тебе слух.

Севрен усмехнулся.

— Вот именно.

Брина шагнула к нему.

— Каэль не сделал из меня оружие. Он не выжег из меня прошлое. Не сказал, что злость — это грязь, а боль надо спрятать, чтобы кому-то было удобнее смотреть. Он дал мне пройти через это и остаться собой. Так что когда ты говоришь о нём так, будто он отправляет людей на бойню ради красивой идеи, выбирай слова. Или выбирай, какой рукой потом будешь есть.

Севрен тоже сделал шаг.

Джек Морн даже не обернулся.

— Севрен.

Одно слово.

Старый ведьмак остановился.

Не потому, что боялся.

Потому что Джек сказал достаточно.

Но Брина не отвела глаз.

Люциан слушал их и понимал, что этот спор должен был случиться.

Не сейчас — так позже.

Не в этом подвале — так у другого костра.

Старый Рубеж не входил в новый мир ровно.

Он цеплялся.

Хрипел.

Сопротивлялся.

Даже когда шёл вперёд.

Джек доверял Каэлю.

Не мягко.

Не красиво.

Не с теплом.

Но доверял.

Он уже принял, что старый порядок умер и возвращать его бессмысленно.

Севрен — нет.

Севрен всё ещё смотрел на Арамиров как на доказательство того, что время пошло дальше без него.

Люциан отошёл от стены.

— Сабрина права.

Она чуть повернула к нему голову.

В её глазах мелькнула неожиданность.

Севрен посмотрел на Люциана с раздражением.

— Вам удобно это говорить.

— Нет, — сказал Люциан. — Мне это неприятно говорить. Но правда не обязана быть удобной. Никто из нас не оказался здесь случайно. Джек не заставлял тебя. Каэль не стоял у тебя за спиной с мечом. Аронелла не приказывала мне идти в Веларион. Вейра, Кайриса, Сабрина, ты, Гаррен, Маэрон, Ульрик — каждый пришёл сюда добровольно.

Он сделал паузу.

Снаружи снова раздался скрежет.

Один верминор отвечал другому.

Зубы по зубам.

Железо по кости.

Люциан продолжил тише:

— Поэтому, если кто-то хочет обвинить мёртвых в том, что они приняли собственное решение, пусть делает это не рядом с телом Ульрика.

Севрен ничего не ответил.

Брина тоже.

Джек посмотрел на Люциана коротко.

Почти без выражения.

Но Люциан понял: принято.

У лестницы золотой свет Вейры дрогнул.

Она держала вход защитной конструкцией — тонкими линиями, углами, опорами, сложенными из света так точно, будто даже под обвалившимся домом продолжала чертить план будущего здания.

Её магия всегда была формой.

Не пламенем ради пламени.

Архитектурой.

Золотой огонь становился щитом, полем, опорой, копьём, барьером. У Вейры даже разрушение выглядело так, будто его сначала спроектировали.

И именно поэтому Веларион давил на неё особенно жестоко.

Город не ломал её барьер силой.

Он заставлял форму сомневаться.

Линия оставалась линией — и вдруг на мгновение начинала вести себя как трещина.

Угол складывался — и тут же немного менял смысл, будто пространство под ним вспомнило другую геометрию.

Кайриса стояла рядом, прижав ладони к камню.

Её тёмные волосы выбились из-под перевязи. Глаза горели янтарно-медным. От пальцев шёл жар — не обычный огонь, а прожжённый через шов формы. Она удерживала слабые места защиты, раскаляя заражённые линии в камне и не давая им расползтись к опорам Вейры.

Кожа на пальцах уже треснула.

Она заметила, что Люциан смотрит.

— Что? — бросила она.

— Ничего.

— Тогда не смотри так, будто собираешься сказать что-нибудь благородное.

— Я не собирался.

— Уже хорошо. Благородные слова обычно говорят те, кому не надо держать стену пальцами.

Вейра не обернулась.

— Кайриса.

— Я держу.

— Ты перегреваешь шов.

— Он и должен быть горячим. Удивительно, да?

— Он должен быть управляемым.

Кайриса коротко усмехнулась.

— Как всё вокруг тебя.

Вейра наконец посмотрела на неё.

— Как всё, что не хочет сгореть бесполезно.

На мгновение между ними вспыхнуло напряжение.

Не вражда.

Нет.

Вейра и Кайриса понимали друг друга слишком хорошо, чтобы ссориться по-настоящему в таком месте.

Но Кайриса была из тех, кто всю жизнь выцарапывал право стоять рядом с сильными и ненавидел, когда её ставили в положение помощницы. Она собрала себе имя так же, как собирала свои печати: из воли, труда, злости и отказа быть никем.

Она уважала Вейру.

Именно поэтому и позволяла себе говорить с ней острее, чем с другими.

— Я не собираюсь сгорать бесполезно, — сказала Кайриса. — Я слишком долго добиралась до места, где моё пламя хоть кому-то нужно.

— Тогда удержи его.

— Удерживаю.

— Хорошо.

Кайриса снова опустила взгляд к шву.

Но Люциан успел увидеть её лицо.

Злость.

Боль.

Гордость.

И то старое чувство людей, которых однажды приняли в дом, но так и не сделали родными.

Снаружи по улице прошла тень.

Не одна.

Три.

Люциан подошёл к узкому разлому в стене.

И увидел их.

Верминоры двигались вдоль домов не как звери и не как солдаты.

Как механизм охоты, научившийся думать.

Один шёл по мостовой, перебирая длинными конечностями, скобы в теле глухо скрежетали при каждом движении. Второй полз по стене, цепляясь за камень так легко, будто вес не имел значения. Третий остановился на крыше напротив и опустил голову вниз.

Искажённая кровь двигалась по железным вставкам, как багровая смола.

Морватские вампиры стояли дальше, у арки.

Их было пятеро.

Не искажённые.

Ещё нет.

Люциан сразу отличил.

Клыки. Длинные ногти. Хищный свет в глазах. Пластика существ, которые могли притвориться людьми только перед теми, кто очень хотел ошибиться.

Один держал знак Морвата на шейной цепи.

Другой был ранен — Брина задела его в уличной схватке.

Третий шептал что-то искажённым, но те почти не слушали.

Это тоже было важно.

Морваты всё ещё считали себя властью.

Веларион уже не всегда соглашался.

— Они не заходят, — сказала Брина за его спиной.

— Нет.

— Потому что ждут?

— Потому что говорят друг с другом.

— Морваты?

— Верминоры.

Она подошла ближе, осторожно, не наступая на повреждённую ногу слишком резко.

— Скрежетом?

— Да.

Брина поморщилась.

— Ненавижу, когда твари организованнее людей.

— Это случается часто.

— Твой возраст как-то плохо утешает.

Люциан чуть усмехнулся.

— Я редко использую его для утешения.

Она посмотрела наружу.

— Ты раньше видел таких?

— Видел верминора.

— И?

— Он был меньше.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы это меня не радовало.

Один из верминоров резко повернул голову к ним.

Брина замолчала.

В подвале снова стало слышно дыхание Маэрона.

И дальний шорох искажённых.

Их было много.

Не толпа в обычном смысле.

Толпа хочет войти.

Толпа давит.

Толпа ломится к живому.

Эти — держали улицы.

Перекрывали отход.

Закрывали пути.

Стояли там, где ещё несколько часов назад оставалась возможность вернуться к внешней границе купола.

Веларион не просто нападал.

Он переставлял их.

Как фигуры.

Люциан ненавидел эту мысль.

Потому что она была слишком похожа на правду.

— Нам нужно понять, можно ли выйти через сновиденный слой, — сказала Вейра.

Люциан обернулся.

— Сейчас?

— Потом будет хуже.

Джек коротко спросил:

— Риск?

— Большой.

— Польза?

— Если слой не полностью закрыт, я найду направление за купол. Не проход. Хотя бы направление.

— А если закрыт?

Вейра не ответила сразу.

Кайриса ответила вместо неё:

— Тогда её сознание ударится о тьму, а я буду держать её тело здесь, пока эта проклятая дыра не решит, что нам всем хватит развлечений.

Вейра посмотрела на неё.

— Технически грубо.

— Зато понятно.

— Ты готова?

Кайриса фыркнула.

— Я сирота из Солмиры, однажды случайно сжёгшая лавку, потому что мир решил дать ей дар без инструкции. Я всю жизнь готова к плохим вариантам.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который у меня есть.

Вейра кивнула.

— Тогда держи шов.

Кайриса опустилась на колено.

— Только не умирай красиво. Я терпеть не могу, когда знатные умирают так, будто даже смерть им должна аплодировать.

Вейра почти улыбнулась.

— Я постараюсь умереть невоспитанно.

— Уже лучше.

Люциан отошёл в сторону.

Он не мог помочь им там, куда Вейра собиралась идти.

Именно это было хуже всего.

Она не открывала окно, в которое можно посмотреть.

Не вытягивала нить, которую можно услышать.

Она входила в сновиденный слой.

Сознанием.

Памятью.

Внутренней формой.

Для Люциана это выглядело почти как смерть без смерти.

Вейра села у защитного знака, выпрямив спину. Золотой свет собрался вокруг её пальцев, потом поднялся тонкими линиями к вискам. Дыхание стало медленнее. Лицо — спокойнее.

Слишком спокойным.

Кайриса положила ладони на прожжённый шов перед ней.

Медный жар пошёл по камню.

— Если её начнёт затягивать, режь правую линию, — сказала она Брине.

— Я не Таэлана.

— Поздравляю с наблюдательностью. Правая линия — та, которая будет орать золотым.

Брина присела рядом.

— Ты всегда такая милая, когда помогаешь людям?

— Нет. С тобой я особенно стараюсь.

— Польщена.

— Не надо. Тебе не идёт.

Брина улыбнулась.

На этот раз почти искренне.

Вейра закрыла глаза.

Свет вокруг неё стал тоньше.

И глубже.

Люциан смотрел.

Он видел только тело.

Только неподвижность.

Только то, как пальцы Вейры чуть дрогнули в первый момент перехода.

Как золотая линия вдоль её шеи вспыхнула и погасла.

Как Кайриса напряглась всем телом, будто удерживала не знак, а дверь, за которой шторм.

В подвале стало холодно.

Не от воздуха.

От отсутствия сна.

Так Люциан подумал сначала.

Потом понял: нет.

Не отсутствие.

Искажение.

Сновиденный слой здесь не касался мира так, как должен был. Он словно был рядом, но порван, перекручен и закрыт громадной тенью, через которую никакое имя не проходило целым.

Вейра не говорила.

Не могла.

Её сознание было не здесь.

Кайриса вдруг резко вдохнула.

— Давит.

Джек поднял взгляд.

— Что?

— Не знаю. Всё.

По полу пошла тонкая трещина.

Кайриса прижала ладонь сильнее.

Кожа на её пальцах снова задымилась.

Брина взялась за правую линию, которую ей показали.

— Сейчас?

— Нет.

— А когда?

— Когда я скажу «режь», гений Рубежа.

— У тебя плохие манеры для человека, которому могут отрезать не ту линию.

— У тебя слишком много слов для человека с ножом.

— Я красиво нервничаю.

— Нервничай молча.

Вейра резко запрокинула голову.

Глаза оставались закрытыми.

Из носа пошла кровь.

Очень тонкая струйка.

Люциан сделал шаг.

Кайриса рявкнула:

— Не трогать!

Он остановился.

И в этот момент снаружи все верминоры одновременно заскрежетали зубами.

Не громко.

Но вместе.

От звука в стенах поднялась пыль.

Искажённые на улице повернулись к дому.

Все сразу.

Будто услышали команду.

Джек поднял меч.

Гаррен перехватил Маэрона удобнее, готовясь встать.

Севрен встал у пролома.

Брина посмотрела на Кайрису.

— Сейчас?

Кайриса сквозь зубы сказала:

— Нет.

Золотой свет вокруг Вейры вспыхнул.

Потом стал почти чёрным по краям.

Кайриса побледнела.

— Режь!

Брина ударила ножом по правой линии.

Знак лопнул.

Вейра резко вдохнула и открыла глаза.

Кайриса отлетела назад, ударившись плечом о камень.

Брина поймала её за рукав, не дав упасть в обломки.

— Жива?

— Убери руки.

— Значит, жива.

— Я сказала убери.

— А я решила проявить заботу. Не порти момент.

Кайриса вырвала руку.

Но не сразу.

Вейра сидела неподвижно.

Дыхание у неё было ровным только потому, что она заставляла его быть ровным.

Люциан подошёл ближе.

— Что ты увидела?

Вейра не ответила сразу.

Сначала провела пальцами под носом, посмотрела на кровь, будто решала, имеет ли она право мешать делу.

Потом сказала:

— Не увидела.

— Что это значит? — спросил Джек.

— Я не смогла выйти из-под купола. Совсем. Не нашла края. Не нашла разрыва. Не нашла направления к Лире.

Последнее имя прозвучало тихо.

Не как призыв.

Как признание поражения.

Вейра продолжила:

— Там тьма. Громадная. Не пустота. Не ночь. Что-то плотное. Сновиденный слой вокруг Велариона нестабилен. Он не течёт. Он проваливается местами и возвращается обратно чужими кусками. Если идти глубже, нас заметят. Или канал сожжёт вместе со мной.

Кайриса поднялась, прижимая обожжённые пальцы к груди.

— Я голосую за то, чтобы не проверять, что из этого случится первым.

Гаррен мрачно сказал:

— Связи нет.

— Нет, — ответила Вейра.

— Выхода через слой нет.

— Не для нас. Не отсюда.

Севрен усмехнулся.

— Прекрасно. Значит, сидим в подвале, пока твари не решат зайти и вежливо закончить спор.

— Нет, — сказал Джек.

— Конечно нет. Мы же герои новой эпохи. Пойдём и умрём в другом подвале.

Брина резко повернулась к нему.

Но Люциан поднял руку.

Не приказом.

Просьбой подождать.

Он смотрел на Вейру.

— Купол реагировал на тебя?

— Да.

— Сразу?

— Нет. Когда я попыталась пройти выше обычного слоя сна.

— Значит, он не просто закрывает. Он сторожит.

— Да.

— И не всё внутри контролируется одинаково.

Вейра подняла глаза.

Она поняла, куда он ведёт.

— Ты думаешь о Морватах.

Гаррен нахмурился.

— Откуда вообще уверенность, где они?

Люциан посмотрел на него.

— Мы встретили их дважды после входа в город.

— Мы встретили тех, кто хотел нас убить.

— Первый отряд нёс знак Морвата. Второй пытался не убить сразу, а задержать до подхода искажённых. Они двигались не от башенного пояса, а с востока. Третий сейчас стоит у арки и не входит, потому что ждёт указания, а не голода.

Джек коротко кивнул.

— Похоже на дворцовую привычку.

— Похоже на Рейвиса, — сказал Люциан.

Имя повисло между ними холоднее, чем камень.

Рейвис Морват.

Люциан знал этот тип власти слишком хорошо.

Не веру.

Не идею.

Не служение новому богу.

Власть, которая хочет остаться властью даже тогда, когда мир под ней меняет кожу.

Рейвис не стал бы растворяться в культе, если мог построить вокруг себя двор.

Пусть и больной.

Пусть и под чужой тенью.

— К башенному поясу мы не пройдём, — сказал Люциан. — Не сейчас. Там город перестаёт быть городом. Стены, которых не было. Улицы, которые заканчиваются сами собой. Давление на память. На имя. На мысль.

Он помолчал.

Вспомнил багровое сияние за новыми стенами.

Огромную тень.

Вертикаль.

Две формы, похожие на створки.

И то, как разум начинал распадаться, стоило смотреть слишком долго.

Он не знал, что это.

Никто из них не знал.

И именно это было страшнее названия.

— Там что-то строят, — сказала Брина.

— Или уже построили, — ответил Люциан.

— Что?

— Не знаю.

Севрен хмыкнул.

— Наконец-то честная фраза.

Люциан посмотрел на него.