Последняя Королева Ноктиры III: Дар Смертной Жизни

— Ты сеешь смерть, — сказал Элдриан. — Даже если называешь её иначе.

Пустой Бог не отвёл взгляда.

— Смерть существует для тех, кто поклоняется прежней форме жизни.

В зале стало тише.

Словно Башня сама перестала дышать, чтобы услышать продолжение.

— Вы называете искажением всё, что не возвращается к старому образцу, — сказал Ирворен. — Вы называете гибелью всё, что перестаёт служить прежней ткани. Но семя тоже уродует землю, прежде чем дать росток. Корень разрывает почву. Новая кость ломает старую болью роста.

Багровый свет в старых печатях стал ярче.

— Я не пришёл поклониться вашей смерти, — произнёс Ирворен. — Я пришёл открыть форму, которая переживёт её.

Элдриан слушал.

И в нём поднималось то же тихое, почти светлое чувство, которое он ощутил в коридоре.

Не раскаяние.

Не страх.

Подтверждение.

Всё, что он делал, имело форму.

Даже если форма оказалась страшнее, чем его первые расчёты.

— Без тебя путь был бы длиннее, — сказал Ирворен.

Элдриан замер.

Пустой Бог произнёс это спокойно, как факт.

— Не закрыт, — продолжил он. — Но длиннее. Гораздо длиннее. Ты нашёл трещину в якоре. Ты провёл ритуал над Аронеллой. Ты дал мне не только кровь. Ты дал направление.

Элдриан почувствовал, как где-то глубоко, под слоями воли и знания, дрогнула старая гордость.

Не удовольствие.

Гордость.

Грубая, человеческая, пережившая даже жертву души.

Ирворен видел и это.

— Не принимай признание за равенство, — сказал он.

Элдриан медленно вдохнул.

— Я никогда не был настолько глуп.

— Был. Но вырос из части своих ошибок.

Это должно было задеть.

Задело.

Но Элдриан удержал лицо спокойным.

Он сделал шаг вперёд, остановившись на границе центрального круга.

— Талирион взят Аронеллой.

— Я знаю.

Ответ прозвучал сразу.

Без удивления.

Без вопроса.

Элдриан чуть опустил подбородок.

— Дамерион мёртв.

— Я знаю.

— Его убил Каэль Варион.

— Я знаю.

Теперь молчание стало другим.

Элдриан смотрел на Ирворена, и в нём не было страха.

Было изучение.

— Тебе донесли? — спросил он.

— Нет.

— Тогда…

— Ты помог мне распространить искажение в ткань Ноктиры, — сказал Пустой Бог. — Теперь всё, что изменено мной, слышит меня. Всё, что пьёт мою кровь, отдаёт мне свои голоса. Всё, что сломано моей волей, несёт мне обрывки мысли, страха, боли, голода.

Элдриан повернул голову к одной из стен.

За камнем, далеко внизу, жил Веларион.

Искажённые на улицах.

Верминоры.

Вампиры, уже вкусившие чужую кровь.

Люди, чьи тела перестали принадлежать только им.

— Ты слышишь их всех?

— Не как вы слышите друг друга.

— Как?

Ирворен чуть улыбнулся.

Эта улыбка не была человеческой.

Не из-за клыков.

Из-за отсутствия потребности нравиться тому, кто её видит.

— Как ткань слышит натяжение нитей. Отдельный голос мал. Сотни голосов становятся направлением. Ты называешь это слухом, потому что у тебя нет органа для большего.

Элдриан принял ответ.

Он был неполным.

Но истинным в пределах, которые Пустой Бог позволил.

— Значит, ты знаешь, что она придёт, — сказал Элдриан.

Ирворен не спросил, кого он имеет в виду.

— Действующий якорь уже идёт туда, куда должен.

— Аронелла не пойдёт одна.

— Конечно.

В этих словах прозвучало почти удовольствие.

Не человеческое.

Не радость охотника.

Скорее удовлетворение силы, видящей, как узор складывается без принуждения.

— Она приведёт с собой верность, вину, любовь, долг и тех, кого считает спасёнными, — сказал Ирворен. — Так якоря и двигаются. Они думают, что выбирают путь сами, потому что рядом идут имена.

Элдриан вспомнил Каэля.

Лиру.

Ордраса.

Люциана, который уже был в городе.

Малвериса и Неварию, если их не казнили в Талирионе сразу.

Аронелла действительно не умела идти одна.

Не потому, что была слаба.

Потому что её сила всегда собирала вокруг себя тех, кто хотел выжить не только телом.

— Они могут прибыть скоро, — сказал Элдриан.

— Мы примем её достойно.

Слово «достойно» прозвучало почти мягко.

И от этого стало страшнее.

Элдриан понял сразу: речь не о битве у ворот.

Не о стенах.

Не о том, чтобы бросить на неё всех искажённых, пока она ещё не вошла в город.

Ирворен хотел, чтобы она увидела.

Не только силу.

Устройство.

Новый порядок, выросший из старого.

— Рейвис готовит пир, — сказал Элдриан.

— Рейвис думает, что готовит пир.

— Для него это одно и то же.

— Для него многое одно и то же.

Пустой Бог откинулся на троне.

Багровые жилы за его спиной медленно вспыхнули, будто сама Башня отозвалась на имя Морвата.

— Он становится беспокойным, — сказал Элдриан. — Его дом пьёт искажённую кровь всё чаще. Сначала это было знаком верности. Потом оружием. Теперь — привычкой. Вампиры Морват всё хуже слышат его приказы, если твоя воля говорит иначе.

— И это оскорбляет его.

— Да.

— Потому что Рейвис Морват всю жизнь принимал жажду за право.

Элдриан почти незаметно улыбнулся.

— Он считает, что заключил союз.

— Он получил место при дворе.

— Для Рейвиса этого может оказаться мало.

Ирворен посмотрел на него.

Взгляд стал тяжелее.

Не злее.

Просто точнее.

— Тогда он впервые поймёт, как выглядит недостаток.

Элдриан молчал.

— Рейвис был полезен, — сказал Пустой Бог. — Его имя открывало двери среди тех, кто всё ещё верит крови старых домов. Его жадность двигала его быстрее, чем страх. Его ненависть к Аронелле делала его послушнее, чем любая клятва.

— Он не считает себя послушным.

— Пешки редко знают, как называется их движение.

Элдриан опустил взгляд к линиям пола.

Багровый свет шёл под камнем к трону, от трона к стенам, от стен — в глубину Башни.

— Если он осмелится открыто восстать?

— Он не восстанет.

— Если всё же?

Ирворен поднял руку, ту самую, из которой недавно пил Элдриан.

Рана уже закрылась, но тёмный след крови остался на коже.

— Тогда его дом впервые услышит тишину без него.

Это было сказано без угрозы.

Угроза требует будущего.

А Ирворен говорил так, будто смерть Рейвиса в случае неповиновения была не событием, а естественным следствием неверного положения тела в пространстве.

— Серафина находится у него, — сказал Элдриан. — В покоях восточного крыла. Под охраной Морватов.

— Формально под охраной.

— Фактически под надзором.

— Это разные слова для одного страха.

Элдриан кивнул.

— Она полезна. Гораздо полезнее, чем Рейвис предполагал. Он хотел символ Талирии. Получил больше. С ней пришли люди. Чиновники, слуги, остатки верной стражи, семьи тех, кто решил, что старое имя Талирис ещё может защитить их рядом с Морватом. Часть из них уже пьёт искажённую кровь добровольно. Часть — из страха. Часть достаточно напугана, чтобы стать почвой.

— Люди всегда были лучшей почвой для страха, — сказал Ирворен.

— И для веры.

— Это одно и то же, когда они не умеют различать источник.

Элдриан посмотрел на него.

— Через них искажение вошло глубже.

— Да.

— Врата Сэтхил питаются не только кровью.

— Кровь — самый простой язык жизни. Не единственный.

Врата.

При этом слове где-то внизу Башни прошёл гул.

Не громкий.

Но такой низкий, что его почувствовали кости.

Элдриан медленно повернул голову к дальней стене зала.

Там, за камнем, за несколькими уровнями Башни, за новой геометрией Велариона, стояло то, что группа Люциана видела только как багровую вертикаль и непонятные створки.

Врата Сэтхил.

Не дверь.

Не арка.

Не механизм.

Место, где ткань мира должна была разойтись достаточно широко, чтобы через неё вошёл новый закон.

Элдриан ещё не видел их завершёнными.

Никто в Ноктире не видел.

Даже он знал только часть расчётов.

Потому что часть расчётов не принадлежала этому миру.

— Они почти готовы, — сказал Ирворен.

Элдриан ощутил, как в груди поднялось то самое холодное торжество.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы старые границы уже чувствовали себя ложью.

— Тогда ритуал…

— Не торопись называть плод зрелым, пока он ещё помнит цветок.

Элдриан замолчал.

Ирворен продолжил:

— Осталось дождаться знамения.

Слово прозвучало тихо.

Но зал отозвался.

Печати под полом на мгновение стали ярче.

— Какого? — спросил Элдриан.

Пустой Бог посмотрел на него.

— Ты узнаешь его, когда оно перестанет быть возможностью.

Ответ не удовлетворил.

Но Элдриан не стал требовать.

Требование имеет смысл там, где есть право на отказ.

Здесь его не было.

Он сменил тему не потому, что отступил.

Потому что понял: этот вопрос пока закрыт.

— Вейраг у Рейвиса, — сказал он.

Ирворен не изменился в лице.

Но воздух вокруг трона стал чуть плотнее.

— Северный предатель.

— Он не считает себя предателем.

— Никто не любит первое настоящее имя своего поступка.

Элдриан позволил себе короткую улыбку.

— Он считает, что спас часть своего дома от гибели под Борном. Что Борн привёл Север к войне, которую невозможно выиграть. Что союз с тобой — не предательство, а разум.

— Значит, он подходит Рейвису.

— Они оба умеют называть жажду правом.

— Вейраг полезен?

— Да. Он знает северные проходы. Знает дома, которые колебались. Знает, кого можно купить страхом, кого — обидой, кого — обещанием места после падения Борна.

Ирворен медленно провёл пальцами по подлокотнику трона.

Камень под ними словно стал мягче на одно мгновение.

— Северные дома любят считать себя камнем, — сказал он. — Камень тоже раскалывается. Иногда достаточно одного человека, который хочет быть больше своего имени.

Элдриан запомнил фразу.

Не потому, что хотел повторить.

Потому что она была точна.

Вейраг действительно хотел стать больше своего имени. Больше дома. Больше долга. Больше той северной памяти, где верность часто была тяжелее жизни.

Именно поэтому он стал удобной трещиной.

Как когда-то сам Элдриан.

Мысль пришла резко.

Слишком резко.

Элдриан оттолкнул её почти сразу.

Сравнение было поверхностным.

Вейраг предал из страха и обиды.

Элдриан открыл путь из знания.

Разница была очевидна.

Должна была быть очевидна.

— Пир Морвата соберёт их всех, — сказал он. — Рейвис. Серафина. Вейраг. Те из талирийцев, кого ещё можно показать как добровольных союзников. Морватские вампиры. Часть культа. Саэрис, если Рейвис захочет демонстрации силы.

— Захочет.

— Он любит, когда страх видят.

— Он любит, когда страх считают его собственностью.

Ирворен поднял взгляд к сводам.

— Пусть старые имена сидят за старым столом. Они всё ещё верят, что место за столом означает власть.

Элдриан понял.

Пир нужен был не Рейвису.

Вернее, Рейвис думал, что нужен ему.

Он хотел показать, что Веларион не пал в хаос, а собрался вокруг Морвата. Что Талирия связана через Серафину. Что Север треснул через Вейрага. Что вампиры, люди, культ и искажённые силы стоят под одной рукой.

Под его рукой.

Но Ирворен видел дальше.

Пир должен был стать витриной.

Не власти Рейвиса.

Разложения старого мира.

Стол, за которым прежние титулы, страхи, союзы и предательства будут выглядеть не исключением, а законом.

И Аронелла должна будет это увидеть.

Не издалека.

Не в донесении.

Собственными глазами.

— А те, кто уже вошёл в город? — спросил Элдриан.

Ирворен посмотрел на него.

— Они идут.

— К Морватам.

— Да.

— Верминоры могли закрыть восточный проход.

— Могли.

— Но не закрыли.

— Город учится различать добычу и свидетелей.

Элдриан медленно вдохнул.

Люциан.

Джек Морн.

Вейра Ауремарис.

Кайриса.

Арамир.

Старые ведьмаки.

Они думали, что выбрали оставшийся путь, потому что остальные закрылись. Отчасти это было правдой. Самые полезные ловушки всегда оставляют жертве ощущение выбора.

— Они могут нарушить порядок пира, — сказал Элдриан.

— Могут.

— Тогда зачем оставлять их живыми?

— Потому что живой свидетель иногда сильнее мёртвого предупреждения.

— Люциан Велкарис опасен.

— Да.

— Вейра умеет читать формы.

— Да.

— Арамир может сорвать темп охраны.

— Да.

— Джек Морн слишком упрям, чтобы умереть тогда, когда должен.

— Да.

Элдриан чуть нахмурился.

— Ты признаёшь всё это и всё равно ведёшь их туда?

— Ты всё ещё думаешь о власти как о защите от нарушения, — сказал Ирворен. — Старый мир строил стены, чтобы никто не вошёл. Новый мир строит путь так, чтобы вошедший стал частью формы.

Элдриан молчал.

Это было не безумие.

Именно поэтому мысль была опасной.

— Они увидят достаточно, — сказал Пустой Бог.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы её сердце пришло в Веларион раньше тела.

Элдриан понял не сразу.

Потом понял.

Аронелла.

Если она увидит Люциана, Вейру, Сабрину, раненых, пленных или загнанных в чужой пир, её решение станет другим. Не слабее. Не обязательно ошибочным.

Но личным.

А личные решения якорей имеют вес.

— Ты хочешь не просто её прихода, — сказал Элдриан.

— Я хочу её выбора.

Эти слова прозвучали впервые.

Не громко.

Но после них весь зал стал меньше.

Словно даже Башня поняла: вот настоящий центр разговора.

— Сломанный якорь нестабилен, — сказал Ирворен. — Убитый якорь оставляет рваный край. Я могу работать с разрывами. Я пришёл из мира, который научился считать падение заранее. Но выбор… выбор вписывает новую форму глубже, чем насилие.

Элдриан почувствовал холод вдоль позвоночника.

Не страх.

Восхищение.

В этом была логика.

Жестокая.

Почти прекрасная.

Если Аронелла сама войдёт в условие Ирворена — ради тех, кого любит, ради мира, ради предотвращения ещё большей смерти, — её воля станет частью ритуала. Не препятствием.

Материалом.

— Она не сдастся просто так, — сказал Элдриан.

— Поэтому ей покажут цену продолжения войны.

— На пиру?

— Пир — только первая форма.

Элдриан хотел спросить о следующих.

Не спросил.

Вместо этого он посмотрел на трон.

На кровь, исчезнувшую в его подлокотниках.

На багровые линии, которые шли от Ирворена к стенам, к полу, к Башне, к Вратам, к городу.

И вдруг вопрос, который он носил много лет, поднялся в нём с такой ясностью, что удержать его было почти невозможно.

Не о ритуале.

Не о Вратах.

Не о Рейвисе.

О начале.

— Почему Ноктира? — спросил Элдриан.

Пустой Бог не ответил сразу.

Элдриан сделал ещё шаг.

— И почему я?

Ирворен смотрел на него неподвижно.

— Ты спрашиваешь это поздно.

— Я спрашиваю это тогда, когда ответ может иметь значение.

— Для чего?

Элдриан не сразу ответил.

Сказать «для меня» было бы слишком человечески.

Сказать «для расчётов» — ложь.

Он выбрал точность.

— Для понимания формы.

Ирворен чуть склонил голову.

— Говори.

Элдриан почувствовал, как кровь Ирворена всё ещё движется в нём. Чужая. Сильная. Недостаточная. Она поддерживала тело, но вместе с тем делала каждую мысль яснее, почти жестокой к самой себе.

— Тогда я был мальчишкой, — сказал он. — Злым. Оскорблённым. Слишком умным, чтобы смириться, и слишком молодым, чтобы понять, что ум не равен праву. Я был разозлён на мир за то, что он не принял мою любовь. За то, что старые имена решали, кому можно стоять рядом с великими, а кому — смотреть снизу. За то, что порядок называл себя вечным только потому, что родился раньше меня.

Он замолчал.

Впервые за долгое время эти слова прозвучали не как легенда о нём.

Не как оправдание.

Просто как факт.

— Почему ты выбрал меня? — спросил он.

Ирворен ответил почти сразу.

— Потому что ты был удобен.

Зал не изменился.

Башня не дрогнула.

Печати не вспыхнули.

Но внутри Элдриана что-то на мгновение остановилось.

Не сердце.

Не дыхание.

Представление.

Он знал, что Пустой Бог не станет говорить о судьбе так, как говорят жрецы. Не назовёт его избранным. Не украсит прошлое словами о предназначении.

Но «удобен» было слишком просто.

Слишком мало.

Слишком точно.

— Удобен, — повторил Элдриан.

— Да.

— Только это?

— Тебе нужно, чтобы твоя боль была редкой?

Элдриан молчал.

— Она не была редкой, — сказал Ирворен. — Миры полны существ, разозлённых на порядок, который не дал им желанного места. Большинство сгнивает в обиде. Некоторые становятся убийцами. Некоторые — мучениками. Ты стал дверью, потому что в твоей обиде было знание, в твоей любви — гордость, а в твоём уме — готовность резать глубже дозволенного.

Элдриан медленно вдохнул.

Это было не утешение.

Но и не пустота.

Удобен — не значит случаен.

Удобен — значит, совпал с необходимостью.

Он ухватился за эту мысль так спокойно, будто она всегда была частью его системы.

— Значит, ты искал не меня, — сказал он. — Ты искал трещину.

— Я искал вход.

— И нашёл его во мне.

— Да.

Ответ всё ещё был холоден.

Но теперь Элдриан мог принять его.

Почти.

— А Ноктира? — спросил он. — Почему этот мир? Почему не другой?

Ирворен впервые отвёл взгляд от Элдриана.

Не вниз.

Не в сторону.

Куда-то за пределы зала.

И в это мгновение Элдриану показалось, что трон стал только малой частью огромной тени, которая тянулась через Башню, через город, через ткань мира — и дальше, туда, куда человеческий разум не должен был смотреть.

— Ноктира не была первым миром Матери Жизни, — сказал Ирворен. — И не самым чистым. Не самым сильным. Не самым послушным.

Багровые линии в стенах стали глубже.

— Но в ней осталась якорная сила.

Элдриан не перебил.

— Есть миры, которые живут, пока их несёт собственная ткань, — продолжил Пустой Бог. — Есть миры, которые уже забыли, на чём держатся. Есть миры, где жизнь стала привычкой, а привычка — медленным падением. Ноктира иная. Здесь сила якоря не исчезла. Она меняла носителей. Ломалась. Пряталась. Возвращалась. Но не ушла.

— Аронелла.

— Теперь — да.

Теперь.

Слово было важнее имени.

Элдриан понял это сразу.

Для Ирворена Аронелла была не только личностью, не только королевой, не только Первой кровью.

Она была текущей формой того, что удерживало мир.

— В моём мире падение было не страхом, — сказал Ирворен. — Оно стало законом, который научились предвидеть. Пророчество — слишком малое слово. Пророчество видит событие. Мы увидели движение. Конец не одного города, не одной крови, не одного века. Конец миров, которые считали себя отдельными.

Элдриан слушал, не двигаясь.

Он впервые слышал это так близко к прямому ответу.

— Всё сотканное однажды начинает распадаться, — сказал Ирворен. — Не потому, что слабо. Потому что ткань, оставленная только себе, учится умирать по собственным правилам.

— И ты хочешь предотвратить это?

Ирворен посмотрел на него.

Вопрос прозвучал почти наивно даже для самого Элдриана.

— Я хочу пережить это, — сказал Пустой Бог. — А чтобы пережить падение миров, нужно укорениться там, где ткань ещё способна держать больше, чем собственную жизнь.

Элдриан медленно произнёс:

— Ноктира.

— Почва.

Одно слово.

И всё стало на место.

Не цель.

Не избранный мир.

Не священный центр.

Почва.

Место, где чужой корень мог войти достаточно глубоко.

Где якорная сила могла быть использована не для сохранения старого, а для удержания нового.

Элдриан почувствовал, как прежняя картина, которую он строил годами, смещается.

Не рушится.

Нет.

Он не позволил бы ей рухнуть от одного слова.

Но она меняла масштаб.

Он думал, что открывает новый мир для Ноктиры.

Теперь понимал: Ноктира была нужна, чтобы нечто большее продолжилось через неё.

— Ты не спасатель, — сказал Элдриан тихо.

— Спасение — слово тех, кто хочет сохранить форму.

— Тогда кто ты?

Ирворен долго смотрел на него.

— Тот, кто не позволит концу быть последним законом.

В зале стало холодно.

Не от воздуха.

От смысла.

Элдриан не знал, была ли в этом ложь.

Именно это тревожило сильнее всего.

Чистая ложь легко опознаётся, если знать достаточно.

Но слова Ирворена не были простой ложью.

В них была собственная истина.

Чужая.

Искажённая.

Возможно, чудовищная.

Но истина.

— И если для этого нужно уничтожить Ноктиру? — спросил Элдриан.

— Уничтожить? Нет.

Ирворен поднялся с трона.

Медленно.

Тень вокруг него стекла вниз, как тёмная вода.

Зал стал меньше.

Или он стал больше.

— Вы всё ещё думаете, что новое рождается после уничтожения старого, — сказал Пустой Бог. — Это грубый путь. Миры не нужно уничтожать, Элдриан. Их нужно научить быть другими.

Он сделал шаг вниз с трона.

Камень под его ногой потемнел.

— Старое имя будет сопротивляться. Старая кровь будет кричать. Якорь будет держать то, что должен был держать. Но когда выбор станет частью новой ткани, сопротивление перестанет быть стеной.

Элдриан понял.

Снова.

Аронелла.

Её выбор.

Пир.

Свидетели.

Люциан.

Лира.

Каэль.

Те, кого она будет пытаться спасти.

Все они не были только врагами.

Они были рычагами.

Ирворен подошёл ближе.

Теперь Элдриан видел его лицо яснее.

Недособранное.

Прекрасное в своей неправильности.

Страшное не уродством, а уверенностью, что уродством является всё остальное.

— Ты хотел знать, почему ты, — сказал Пустой Бог. — Потому что ты был удобен. Потому что ты был достаточно ранен, чтобы искать иной закон, и достаточно горд, чтобы не испугаться собственной жестокости. Но не обманывайся. Удобство не отменяет значения. Инструмент, открывший дверь, становится частью того, что вошло.

Элдриан почувствовал, как кровь Ирворена в нём отозвалась на эти слова.

Тело поняло раньше разума.

Снова.

— Что ты хочешь от меня теперь? — спросил он.

Ирворен остановился перед ним.

— Подготовь Рейвиса.

— Он не любит, когда его готовят к чужой воле.

— Тогда пусть думает, что готовит свою.

— Пир?

— Да.

— Серафина должна присутствовать?

— Да.

— Вейраг?

— Обязательно.

— Саэрис?

— Пусть Рейвис покажет силу, если ему нужно успокоить собственный страх.

Элдриан кивнул.

— А группа Люциана?

— Пусть дойдут.

Вот теперь приказ был произнесён.

Просто.

Открыто.

Не для улиц.

Не для верминоров.

Для него.

— Живыми? — спросил Элдриан.

— Достаточно живыми, чтобы быть увиденными.

Элдриан принял и это.

Жестокость Ирворена редко нуждалась в подробностях.

— Аронелла поймёт, что это приглашение.

— Нет, — сказал Пустой Бог. — Она поймёт, что это ловушка. И всё равно придёт.

— Почему?

Ирворен посмотрел на него так, будто ответ был слишком прост.

— Потому что вы сделали из любви добродетель. Теперь она будет идти туда, где любовь становится цепью, и называть это выбором.

Элдриан не ответил.

Возможно, раньше эта фраза вызвала бы в нём боль.

Теперь только ясность.

Любовь действительно была цепью.

Он знал это лучше многих.

Когда-то она привела его к обиде.

Обида — к знанию.

Знание — к ритуалу.

Ритуал — к двери.

Дверь — к этому залу.

Цепи бывают полезны, если понимать, куда они тянут.

Ирворен повернулся обратно к трону.

— Иди.

Элдриан поклонился.

Не низко.

Достаточно.

Он уже собирался отступить, когда Пустой Бог сказал:

— Элдриан.

Он остановился.

— Да?

— Не называй больше мою кровь лекарством.

Элдриан не помнил, чтобы произносил это слово.

И всё же понял: Ирворен услышал не звук.

Мысль.

Или тело.

— Как мне её называть? — спросил он.

Пустой Бог снова сел на трон.

Тень поднялась вокруг него.

— Напоминанием.

Элдриан задержал взгляд на нём.

Потом кивнул.

— Как скажешь.

— Нет, — произнёс Ирворен. — Как есть.