Вася из Алупки против Запада

Мсье Дюбуа попытался вставить слово.

— Если позволите...

— Тебе слово ещё дадут, Монпансье, — Вася поднял руку, — а я ещё не закончил. Вот вы говорите — свобода. Хорошее слово. Правильное слово. Я за свободу. Но свобода — это не значит «всё можно». Свобода это значит — живи правильно. Как тебе скажут. Работай. Семью имей. Родину люби. И не перепутай. Понятно объясняю?

Часть аудитории кивала. Другая часть переглядывалась. Третья снимала на телефон.

— Не пора ли сказать стоп?! — Вася повысил голос, — стоп этой машине разврата и духовного разложения? Нет, вы мне ответьте. Нет, серьёзно. Я спрашиваю.

Мсье Дюбуа снова попытался.

— Василий, это очень интересная точка зрения, но я хотел бы вернуться к теме...

— Я и говорю про тему, — Вася вошёл в раж, — тема. Это жизнь. Как вы живёте? Как мы живём? Почему мы живём правильно, а вы — нет? Это большая тема. Это важная тема. Это...

— Если можно, всё-таки...

— Если не перестанешь меня перебивать, я тебя багетом насмерть забью, — Вася снова повернулся к аудитории, — я вот что хочу ещё сказать. Про единство. Мы человеки. В первую очередь. Вы про это забыли. Вы смотрите в паспорты эти. На карты. Границы. А мы... Человеки мы.

Он обвёл взглядом аудиторию.

— Вот ты, с тупой причёской, — Вася ткнул пальцем в случайного зрителя в первом ряду, — как звать?

Зритель растерялся. Что-то сказал по-французски. Алеся перевела в ухо Васе.

— Говорит, он Луи из Льежа.

— Льеж... это где? — Вася нахмурился.

— Валлония. Франкоязычная часть.

— А. Так и думал, — Вася кивнул, — а вот ты?

Он ткнул пальцем в другого зрителя, молодого, через три ряда.

Тот ответил.

— Артур из Гента, — перевела Алеся, — Фландрия.

Вася посмотрел на первого. Потом на второго.

— Вот вы разные, а братья. Да-да-да. Не смотрите на меня так. И я вам тоже брат. Романыч брат. Алеська как сестра. Понимаете? Веками нас стравливали друг с другом. Веками. Никто из нас не виноват в той ненависти, что есть между нами. Но виновные есть. И мы с них спросим.

В аудитории что-то изменилось. Едва заметно. Как меняется давление перед грозой.

Мсье Дюбуа это почувствовал. Профессионально. Всем телом.

— Василий, я думаю, нам стоит вернуться...

— Ты хочешь, Ришелье, ты и возвращайся, — Вася шагнул к зрителям, — вот вы двое. Из Льежа и Гента. Вы меж собой как? Нормально?

В студии стало тише.

Зритель из Льежа и зритель из Гента посмотрели друг на друга. И Вася всё понял. Такие вещи сразу понимаются.

— Вот! Вот оно! Видите?!

Мсье Дюбуа сделал знак режиссёру. Режиссёр сделал знак операторам. Операторы продолжали снимать. Потому что это было хорошее телевидение, и они это понимали, даже если режиссёр не понимал.

— Чего про нас говорить, когда вы столько лет живёте рядом и не можете договориться! — Вася уже обращался ко всей аудитории, — это же трагедия! Это же беда! Фламандцы ли вы или валлонцы... Не всё ли равно? Вы же братья! Вы же на одной земле! Мы братья! Дай я каждого из вас...

И Вася продемонстрировал последний аргумент. Когда уже слов не хватает, а эмоции переполняют — тут выбора два. Первый — бить в табло. Но для этого эмоции должны быть негативными. Тут же идеально подходил метод второй — брежневский. И Вася смачно так поцеловал сначала фламандца, потом валлонца. Несмотря на все их возражения и попытки бежать.

После Вася помолчал секунду.

— Потому что мы все едины. Всегда были такими. И такими умрём. Свободными. Нас не изменить. Мы такие — какие мы есть!

Тишина возникла так резко, что икнувший Романыч заставил вздрогнуть добрую половину зала.

Потом тишина лопнула.

Часть аудитории даже встала, чтобы рукоплескать этому смелому русскому. Все орали и скандировали «Вася Пис». Некоторые уже мечтали воспитывать с ним детей.

Мсье Дюбуа сидел. Смотрел на Васю. В глазах у него читалось что-то сложное: смесь профессионального ужаса, личного изумления и какого-то нездорового любопытства, что же будет дальше.

Потом он медленно сполз с кресла и исчез под столом. Буквально.

— Чего это он? — спросил Вася у Алеси.

Алеся не ответила. Алеся тоже смотрела на аудиторию. На что-то необратимое.

Вася оглядел всё это хозяйство и принял решение. Он залез на стол. Встал во весь рост. Тельняшка расправилась. Плечи расправились.

— Человеки! — начал Вася, — слушайте меня! Я вам говорю главное! Свобода — это хорошо! Единство — это хорошо! Братство — это хорошо! Вместе! Никакой розни! Никакой вражды! Вместе и точка!

Аудитория ревела. Кто радостно, кто по какой причине — Вася не вполне понимал.

— И ещё раз говорю. Как ни с кем до этого. Да я с родителями даже так серьёзно не говорил. Считайте, что сегодня — мой час признаний!

Аудитория взревела ещё громче. Кто-то закричал что-то по-фламандски. Кто-то по-французски. Кто-то по-английски. Прозвучал даже какой-то выкрик на русском, но Вася его не разобрал.

Алеся стояла у края сцены. Смотрела на Васю на столе. На транслирующую надпись в прямом эфире. Надпись гласила:

«Э ожурдюи, сэ монёр дэ завё».

Алеся тоже начала икать. Куда чаще Романыча. И куда громче. А как иначе? Когда ещё русский Вася в тельняшке на многомиллионную аудиторию, ещё и в прямом эфире, в своей... нетрадиционности признавался?

Благо, что Вася этого не понял. Пока ещё не понял.

Глава 9

Бумагу принесли в половине одиннадцатого утра. Да ещё как принесли. Как и положено было. А положено было основательно. На машине. С флажком на капоте. Два человека в костюмах, один в форме. Позвонили в домофон вежливо, поднялись без спешки, постучали так — с почтением. Сразу было видно, что Вася теперь здесь птица полёта высокого.

Открывала Алеся. Она хоть и была агентом с большим опытом, но Вася собою являл агента талантливого. Такого, какой прытью взлетает по карьерной лестнице. Это у него с детства такая особенность была. Уж коли взялся за дело какое — берегись.

Двое в костюмах, один в форме поглядели на Васю, который стоял за её спиной в тельняшке и с бутербродом. Алеся им была неинтересна, несмотря на все вырезы её халатика.

«Содомиты», — отметил про себя Вася.

— Господин Вася? — спросил человек в костюме по-французски, и Алеся перевела, хотя и не проявляла подобающего энтузиазма.

— Он самый, — Вася откусил от бутерброда, — чего надо?

Человек в костюме открыл папку. Извлёк документ. Протянул. Вася бутерброд переложил в левую руку, документ взял правой. Посмотрел. Повертел.

— Алеська, — сказал он, — переведи чего тут.

Алеся взяла бумагу. Прочитала. Прочитала ещё раз. Подняла взгляд на человека в костюме. Тот едва заметно кивнул. Что-то коротко сказал. Алеся снова посмотрела на бумагу.

— Вася, — произнесла она голосом человека, у которого заканчиваются слова, — тебе выдают вид на жительство.

— Кто? — уточнил Вася.

— Бельгия.

Вася дожевал бутерброд.

— А на кой оно мне?

— Твою мать, — выругалась Алеся, спохватившись, — ну та Бельгия, которая для тебя Франция.

— Чего? — Вася нахмурился.

— Здешние, Вася, здешние тебе ВНЖ выдали, — Алеся даже бесцеремонно ткнула пальцем в троицу гостей.

— По какому основанию?

Алеся так странно смотрела на Васю, что тому крайне неуютно стало. Таким взглядом на него его бывшая, Ирка, смотрела. Когда Вася аквариум с её рыбками любимыми абсолютно случайно, ввиду сильнейшей интоксикации организма этиловым спиртом, перепутал с уборной комнатой. Так звучала официальная версия. На деле же Вася ничего не путал. Просто решил, мол, какая разница? Там и так мокро, воды полно, ещё чуток жидкости никто и не приметит. Приметили. Рыбок Ирка купила новых. Вася Ирку больше не видал.

— По основанию... — Алеся взяла небольшую паузу, чтобы не сесть за покушение на убийство, — исключительного вклада в культурную жизнь страны.

Вася молча чавкал, даже не пытаясь прикрыть рот.

Романыч, который сидел в углу и делал вид, что читает газету, осторожно опустил её и посмотрел на Васю. Недолго. Газета была интереснее. Тем более, что Романычу уже минуты две как начало казаться, что он стал понимать французский язык.

Вася молчал редко и, как правило, по особым случаям. Или, когда жевал. Этот случай сочетал в себе сразу две причины его молчания.

— Ну, ладушки, — изрёк он из себя наконец.

У Алеси начала подёргиваться голова. Тот этап, когда Васины выходки вызывали лишь лицевой тик, безвозвратно пройден. За несколько дней абсолютно абсурдный Вася добился того, чего она добивалась годами в эмиграции. Ей пришлось пройти девять кругов бюрократического ада, чтобы получить убежище, после её демарша на Родине. А тут... Вася нарушил закон, попрал все бельгийские традиции, плюнул в лицо властям — и получил вид на жительство.

Вася некоторое время помолчал. Ему нравилось так делать последнее время. Особенно ему нравилось молчать около зеркала. В такие мгновения Вася смотрел на себя и дивился тому, как же он умно выглядит с закрытым ртом. Потом Вася расправил плечи. Тельняшка расправилась вместе с ними.

— Передай, — молвил Вася, обращаясь к Алесе, — что Вася из Алупки тронут. Не, серьёзно. Не дуркую. От самого нутра. От сих до сих.

Вася продемонстрировал примерную площадь своего тела, где его тронуло предложение бельгийцев.

— Но ты также им передай, — продолжил тронутый Вася, — что Вася из Алупки своей страны не предаст. Но погостить, так и быть, останется. Раз люди просят.

Человек в костюме дослушал перевод. Кивнул. Пожал Васе руку с видом человека, выполнившего сложное поручение. Все трое ушли.

Дверь закрылась.

— Ну, — сказал агент особого назначения, — вот и легализовались.

— Тебя одного легализовали, — уточнила Алеся.

— Романыч у меня в делегации, — Вася отмахнулся, — разберёмся.

Романыч дипломатично промолчал. В нём боролись две составляющие. Абсолютная любовь к Родине, к берёзкам, к... Романыч запнулся, не сумев вспомнить, по чему ещё обязан скучать непримиримый патриот. И тут в дело вступила вторая составляющая. Та, которая прекрасно видела, что и здесь берёзки растут. Та, какой уж очень сильно нравились вафли на вкус. Та, которая до безобразия не хотела домой и не хотела объяснять жене, почему её мужа нет уже столько дней и почему в интернете его рожа есть, а денег в общей заначке — нет.

— Вместе, — многозначительно проговорила Алеся, усаживаясь на диван, — они впервые за несколько лет что-то подписали вместе. И этим чем-то оказался... Вася, бл@дь.

Вася не любил, когда его имя ставили так неприлично близко с бранными словами. Однако весь вид Алеси говорил о том, что ей сейчас не особо интересно знать о Васиных предпочтениях.

К полудню у подъезда стояли уже не трое. Их собралось человек двадцать. Разных. Это Вася отметил моментально, когда выглянул в окно.

— Романыч, — позвал он тихо, — началось.

Романыч подошёл. Тоже посмотрел.

Внизу стояли люди. Молодые и не очень. С плакатами: самодельными, написанными от руки на картоне и на обратной стороне рекламных листовок. На плакатах было разное. Всё непонятное гению Васи. Но один плакат Вася заметил особо, что был написан по-русски. Кривовато, но старательно. «ВАСЯ НАШ». И единорог нарисован в уголке. Вася бы предпочёл пегаса, если уж и сравнивать Васю с мифическими животными, но и единорог сойдёт.

Многие из собравшихся были одеты ярко. Весёлые. Явно праздничного настроения. Один из таких цветастых держал плакат с нарисованным Манекен Пис в тельняшке, с поднятым кулаком.

— Алеська, — позвал Вася, не отрываясь от окна.

Алеся подошла. Посмотрела. Ничего не сказала, но зубами скрипнула.

— Моя армия, — подытожил Вася, — пока лишь взвод. Но там и до роты доберёмся.

— Это, — Алеся говорила медленно, взвешивая каждое слово, — это люди, которым надоело.

— Чего надоело?

— Всё. Политики надоели. Разделения надоели. Скандалы надоели. И тут ты.

— Их взводный, — согласился Вася.

— Ты для них, — Алеся старалась не обращать внимание на реплики самого Васи, — человек, который говорит прямо. Которому всё равно на приличия. Который не боится. Понимаешь?

Вася понимал. Он вообще редко боялся каких-либо вещей. Потому что не понимал, чего тут бояться. В этом была разница между ним и теми, кто боялся. Те понимали последствия. Вася с последствиями разбирался по факту.

Вася вышел из подъезда походкой будущего президента всех сирых и убогих.

Люди это сразу почувствовали. Те, кто с плакатами, подтянулись. Те, кто с флагами цветастыми, оживились. Кто-то уже вовсю снимал происходящее на камеру мобильного телефона.

Вася с важным видом остановился на крыльце. Оглядел всё это хозяйство.

— Значит так, — начал он, и Алеся, вставшая у него за спиной и сто раз пожалевшая, что решилась нажиться на двух русских, начала переводить, — я обычный мужик. Из Алупки. Горжусь. Я не политик, но телевизор смотрю, а потому в ней разбираюсь. Не активист никакой, но тоже сидел. Я человек, у которого есть глаза и есть совесть. И совесть эта не позволяет мне проходить мимо проблем.

Люди в толпе одобрительно кивали. Кто-то даже скромно аплодировал.

— Настало время, — сказал Вася после паузы, — слушайте все. Вы хотите за мной идти. Это правильно. Идите. Но я куда попало ж не пойду. Я туда пойду, куда надо. А надо туда, где все эти гады сидят и делают вид, что им не плевать на нас. А им плевать. Вот токма сегодня всё изменится! Мы не молчим! Мы станем требовать! Требовать быть услышанными!!!

Романыч за его спиной закивал так, что многолетний гайморит прошёл. Толпа ревела, вторя словам Васи. Некоторые пробовали повторять лозунги на русском.

Один из плакатов развернули горизонтально и понесли над толпой. Алеся скосила взгляд.

— Чего пишут? — деловито поинтересовался новоиспечённый вождь.

— Не хочу политиков. Хочу Васю, — с какой-то лукавой улыбкой произнесла та.

Но Васе было не до улыбок Алеси. Вася смотрел на людей перед собой. На их лица.

— Ну, — негромко сказал Вася Романычу, — самое время Главного спасать, Романыч. Надеюсь, что мы не опоздали.

Романыч сглотнул. Медленно обвёл взглядом толпу. Потом посмотрел на Васю. Кивнул.

По замыслу Лидера Граждан Борцов с Тиранией, как его ловко окрестила Алеся, толпа шла к зданию Европарламента. Но шла под руководством Васи, а картой Вася брезговал. После того конфуза с картой в первый день Вася для себя решил твёрдо: карты это для туристов. Агент ориентируется на местности по наитию, по чутью. И почти сразу Вася вышел куда надо. Почти.

— Это центральная почта, — Алеся была слишком умиротворённой и как-то блаженно улыбалась.

Вася посмотрел на здание. Здание было красивое. Почта такой быть не должна.

И он повёл толпу обратно. Толпа охотно развернулась. Слаженно. Без вопросов. Они верили, что их вождь знает, что делает. Вася же знал, что что-то делает. Этого Васе хватало.

Романыч шёл чуть позади Васи. Он нёс розовый блокнот с котиком. На всякий случай. Мало ли что потребуется зафиксировать.

Здание Европарламента они нашли с третьей попытки. Вернее, нашёл его Вася. Решил, что нашёл его. Алеся и остальные были уверены, что сие творение архитектурного искусства — «Ле сэз». Именно тут располагался офис главы правительства.

Закоренелая атеистка Алеся самым искренним образом начала молиться, чтобы премьер-министр находился в отъезде.

Территория перед зданием заполнялась. Вася этого ожидал, но не в таких масштабах. Пока они шли, а шли они путано, к ним прибивались люди. Сначала те, кому совсем нечего было делать. Потом те, кому делать было чего, но лень. Потом люди, что узнавали Васю. Откуда-то даже появились велосипедисты в шортах. Вася на них покосился с неодобрением, но промолчал.

Вася остановился. Обернулся. Удивлённо крякнул.

За ним стояло человек триста. Может, больше. Плакаты. Флаги. Телефоны, поднятые вверх. Несколько профессиональных камер, которые откуда-то нарисовались сами по себе.

Алеся стала активнее молиться. Даже вспомнила слова. Хотя никогда их в глаза не видела.

— Вот это да, — сказал Вася негромко и по-человечески удивлённо.

— Вася, — Алеся говорила тихо и очень ровно, что по опыту последних дней означало крайнюю степень внутренней бури, — я тебя прошу. Пойдём домой. Что хочешь сделаю, Вася. Тебе такого больше никогда не предложат.

— Деда спасать надо, Алеська, — Вася сказал это просто, как говорят очевидное.

— Какого, сука, деда?

— Как какого? Нашего. Главного. Я же тебе говорил. Улики. Шоколад. Чек. Дата рождения.

Алеся начала нервно хихикать.

— Вася, — произнесла она с интонацией санитарки психдиспансера.

— Ну?

— А как тебя вообще за границу выпустили?

— С нескрываемой гордостью, Алеська, — Вася кивнул с удовлетворением этой своей мысли, — потому что никто, кроме нас с Романычем, никогда бы этот заговор не обнаружил. Понимаешь?

— Них%яшеньки... — замотала головой Алеся.

Вася на секунду задумался.

— Это потому, Алеська, что Запад успел тебя малость отупить. Но... ничего... домой вернёмся, мы тебя мигом в норму приведём!

Алеся открыла рот. Закрыла. Продолжила читать молитвы. С утроенным старанием.

Вася вышел вперёд. Встал лицом к зданию. Потом развернулся к толпе. Потом снова к зданию. Немного подумал, как всё же правильно. Решил, что правильно будет лицом к зданию. Туда же обращаться будет.

— Эй! — крикнул Вася.

Площадь притихла.

— Эй, там! — Вася повторил с той интонацией, с которой стучат в дверь, когда знают, что дома все есть, но не открывают, — выходь! Разговор есть! Бить не буду!

Вася подумал маленько и добавил:

— Наверное...

Ничего не произошло. Здание «Ле Сэз» стояло непоколебимым. Алеся постепенно начала убеждаться, что Бог есть, и он действительно милостив.

— Не слышат, — заключил Вася, — Романыч, готовься. Это, конечно, не Зимний... но брать его придётся во имя спасения Главного.

Романыч с готовностью кивнул и даже руки сложил на груди.

— Значит так, — Вася обернулся к толпе, и Алеся обречённо продолжила переводить, — люди. Тут такое дело. Они решили нас не замечать. Но мы не прыщ! Нас не выдавить! И мы не исчезнем со временем!

Толпа слушала. Толпа молчала и слушала с таким вниманием, с каким слушают человека, которого не до конца понимают, но которому почему-то верят.

— А если мы и прыщ...!!! — Вася повысил голос и поднял кулак, — то прыщ на жопе!!! На нас придётся обратить внимание!!!

Пауза.

А потом — будто пробку вышибло. Толпа подхватила.

— Мы прыщ на вашей жопе! — загремело по-французски, — Он э эн бу тон сюр тон кю.

— Вай зейн эн пёйст оп йе рейт, — по-нидерландски.

— Уи ар э зит он ё асс, — нашёлся и чей-то английский.

Вася смотрел на всё это с видом человека, которому наконец воздали должное. Он поднял оба кулака. Толпа взревела.

И тут Алеся окончательно разочаровалась в Боге. Одна из боковых дверей открылась. Вышли несколько человек. Впереди шёл мужчина. Невысокий. В хорошем костюме.

— Вот он, Алеська, — тихо сказал Вася, — Главгад Европы.

Алеся изо всех сил пыталась исчезнуть, но у неё не получалось.

К ним приближался премьер-министр Бельгии. Ван Камп — а это был именно он, Ян Ван Камп, действующий премьер-министр Бельгии, человек, привыкший к разным ситуациям, но, судя по лицу, не совсем к этой, — подошёл к Васе и что-то произнёс. Спокойно. Но Вася один хрен не понял ни словечка. Он покрутил головой в поисках Алеси, но его напарница куда-то исчезла.

Ван Камп оказался человеком подготовленным. Так как сразу же сопровождающий его мужичонка с пузом затарахтел на русском. И почти без акцента.

— Господин Ван Камп рад познакомиться. Следил за событиями. Готов выслушать.

— Ну, кому господин, а кому дядя чужой, — Вася кивнул и протянул руку.

Ван Камп руку пожал. Без особого энтузиазма, но пожал.

— Значит так, — начал Вася, — переводи дословно. Чтобы не возникло потом скандала какого. Усёк?

Мужичонка с пузом нерешительно кивнул. Вася продолжил.

— У меня к тебе один вопрос, Вим Биль Дам. Прямой. Я кривых вопросов не задаю. Вы чего к Деду пристали?

Мужичонка с пузом не сразу, несколько заикаясь, но перевёл. Ван Камп слушал. Потом что-то уточнил.

— Господин Ван Камп интересуется, — мужичонка сделал заметную паузу, — какого дедушку вы имеете в виду?

— Ты тут дурака из себя не строй, — переходил в атаку Вася, — знаешь ты, какого Деда. Главного, конечно. А ты чего думал? Что твои делишки наружу не вылезут? Что мы в мусоре твоём копаться не станем?

Мужичонка перевёл. Васе показалось, что этот горе-переводчик едва не плакал. Но Ван Камп выслушал. Посмотрел на Васю. Потом на толпу за его спиной. Потом снова на Васю. Что-то произошло в выражении его лица. Вася это сразу приметил. Что-то сложилось, встало на место, и это что-то совпало с чем-то совершенно не тем.

— Господин Ван Камп уверяет вас, что... к Деду никто не приставал.

— Хорош мне в уши заворачивать! — Вася даже руками всплеснул, — мы уже в курсе всего. Я шоколадку видел. Чего ты удумал, а? Живёт себе Дед и живёт. Чего ты лезешь? Дворцам его завидуешь? На его место захотел? Оставь Деда.

Чем дальше мужичонка переводил, тем сильнее бледнел. Ван Камп бледнел следом и ещё активнее.

— Господин Ван Камп говорит, — мужичонка едва стоял на трясущихся ногах, — что никак нельзя отставить Деда. Конституция. Закон.

— Ну чего ты начинаешь? — Васе сначала показалось, что ему не показалось, но потом он услышал слово «конституация», а для истинного патриота сие являло собою красный флаг, — тебя вообще это касаться не должно. Живёшь ты во Франции и живи. А мы тут сами разберёмся.

Ван Камп едва не упал на месте. До него теперь стало доходить, кто именно стоит перед ним. Раз уж смогли найти так хорошо сокрытый домик, оформленный на такого дальнего родственника, что колен не сосчитать.

Какие же длинные у этих русских руки, раз могут дотянуться до таких заветных уголков. Одного только не понимал премьер-министр, с чего русские решили, что сам Ван Камп хочет сместить короля Филиппа? Сама мысль об этом была абсурдна.

Но Вася продолжал. Васю было не остановить.

— Люди! — он уже вещал на толпу, — человеки! Вот откуда растут ноги всех наших проблем. Вместо того чтобы заниматься тем, что на самом деле важно, они днями и ночами думают о дедушке и его дворце!

Прибывшие вместе с журналистами переводчики тут же донесли смысл Васиных слов не только до толпы, но и до миллионов телезрителей у экранов.

— Разве может правительство заботиться о народе...?! — взывал к толпе Вася, — когда все их старания и огромная часть бюджета направлены на одного только деда? Пускай и Главного Деда. Но сегодня мы говорим: «Хватит!».

Толпа в благоговейном ужасе ожидала следующих слов. И Вася их произнёс.

— Отстаньте!!!

Журналисты несколько посовещались с местными знатоками русского и донесли правильный, по их мнению, смысл:

— В отставку!!!

Глава 10

Телевизор в квартире работал с семи утра. Работал исправно. Не мигал и не шипел. Вася даже не сразу понял, за что конкретно нужно телевизор наградить ударом ладони. Не противиться же привычке.

Шарахнул.

За что конкретно, Вася решил придумать после. Нечего с утра пораньше голову глупостями всякими забивать.

Отдельной гордостью Васи в это утро было то, что включил телевизор Вася самолично. Алеська ещё отсутствовала — спала. И молодец. Она, хоть и агент, но всё же существо женского пола. Их в школе оберегать велят.

Эфир что-то мурлыкал на французском уже третий час. Вася внимательно следил за происходящим на экране. Бутерброд в левой руке. Чай в правой. Лицо торжественное.

Вася переключал каналы редко. Незачем было – везде одно. Картинка менялась, суть оставалась. Площади. Люди. Плакаты. Снова площади. Снова люди. Плакаты уже другие, но смысл, наверняка, тот же.

А какими лица были. Загляденье. Лица были решительные.

Вася это ценил. Нерешительные лица его всегда немного расстраивали. Нерешительное лицо, оно какое, это лицо человека, который ещё не определился. А неопределившийся человек, считай, потерянный человек. Таких Вася видел много. В Алупке таких было не сосчитать. Ходят, думают, чешут затылок. А за них уже давно всё подумали и почесали. Сиди и радуйся.

— Романыч, — позвал Вася негромко, не отрываясь от экрана.

Романыч появился из-за угла с кружкой. Встал рядом. Посмотрел на телевизор.

На экране в эту минуту показывали площадь. Большую, заполненную, с транспарантами до горизонта. Камера наехала на один плакат крупным планом. Вася не прочитал, но Романыч, а Романыч за последние дни неожиданно для себя самого обнаружил, что французские буквы складываются в слова, если долго смотреть, Романыч прочитал. Но сообщать не решился. Просто кивнул Васе, мол, всё идёт по плану.