Вася из Алупки против Запада

Не прогадал.

Уворачиваясь от пущенных в него цветочных горшков, пульта от телевизора, книг Ивана Шамякина, тарелки с недоеденным Романычем завтраком, Романычевой кепки с клоком его же волос, тапка — Вася проявлял чудеса ловкости в целом и акробатики в частности.

Алесе пришлось признать, что настигнуть руса у неё не выйдет — она обречённо рухнула на пол и едва сдерживала рвущиеся из неё слёзы.

Вася, безусловно, собою представлял не самого образованного мужчину — об этом как-то уже упоминалось, об этом как-то можно было догадаться на протяжении минувших страниц. Однако, в чём Васю обвинить никак нельзя — в отсутствии эмпатии.

— Лесь, да ты чего? Чё случилось-то? — приближаться он не спешил, решив издалека Алеську пожалеть.

Бывают моменты, когда вопросы лучше не задавать. В конкретно Васиной ситуации чаще случались моменты, когда открывать рот в принципе нежелательно. Это не моменты даже были — скорее, состояние перманентное.

Алеся сделала такой взгляд, что Васе совершенно не показалось — взгляд источал ненависть. Таким взглядом в книгах стены прожигают.

— Что это? —Алеся разжала кулак, в котором безошибочно угадывался предмет, — Вася? Что? Это?

— Письмо, — продемонстрировал мастер-класс в наблюдательности Вася.

— Тридцать дней, козёл ты рваный.

— Чего тридцать дней?

— Тридцать дней у меня есть чтобы покинуть страну! — Алеся уже не говорила, Алеся не кричала, Алеся издавала звук похожий одновременно на триммер и вопль белухи, — ВНЖ отклонён! Отклонён, Вася! Из-за несоответствия данных в анкете и паспорте!

— Быть не может! — отрезал Вася. — Я там всё исправил.

Вот. Это был тот самый — хрестоматийный — момент, когда Вася стоило хлебалушку-то не разевать и помалкивать.

— А? — этот не то звук, не то вопрос стал единственно возможной реакцией бедной девушки.

— Видать, я пропустил еще где. Но ты сама, подруга, виновата. Совсем во Франции этой родной язык забыла. То кофе у тебя «вкуснЫЙ», то еще какие ошибки. Но уж имя-то своё должна помнить как пишется.

— А?

— Ты, дурёха, в анкете написала А-леся. Хорошо, я заметил. Исправил. О-леся. Но, получается, ты где-то еще накосячила.

Что мог знать Джеймс Кэмерон о эпичном вставании в далёком восемьдесят четвёртом, когда Алеська еще не родилась? Видел бы он её сейчас — тут же переснял бы всю линейку про взбесившейся тостер. Так подниматься — надо уметь.

— Леся, — Вася чё-та труханул, — Леся, ты это ты, Леся, дыши

Романыч, на всякий случай, всосался меж диванных подушек так, что только усы наружу торчали.

Алеся прикидывала в уме, через сколько лет она может рассчитывать на условно-досрочное, при учёте всех факторов.

— Алеська, — Вася с перепуга научился мысли читать, — Тебя не посодют. Тебя депортируют. А я я же хотел...

— Не договаривай, — Алеся остановилась и выдохнула, — Я знаю, что ты хотел. Ты всегда хочешь как лучше. Вот в этом твоя главная беда, Вася.

Она смотрела на него ещё секунду. Потом опустилась на подлокотник дивана.

— Тридцать дней, — повторила она уже тише, устало, — И куда мне теперь. Обратно нельзя. Здесь нельзя. Куда, Вася?

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он тихо.

— Не надо, — сказала Алеся сразу, резко, — Пожалуйста. Всеми святыми заклинаю.

Всё это время телевизор бормотал новости — привычный фон, вклад Романыча в их ежедневный быт. Сама Алеся никогда им особо не пользовалась, предпочитая информацию искать в интернете. Вася уважал телевизор лишь тогда, когда он говорил про внешнего врага и собственное величие. Романыч телевизор рассматривал как члена семьи.

И этот член внезапно для всех сыграл ту самую роль, какую в Древней Греции назвали бы Deus ex machina.

В кадре была студия, ведущий, а за его спиной — фотография. Немолодое такое лицо. Знакомое, узнаваемое даже без звука. Заставляющее некоторых сыпать проклятиями, иных тянуться за чёрной ленточкой, а Васю — благоговейно затаить дыхание.

Диктор говорил быстро. За его спиной сменилась картинка — теперь два лица рядом. Дед. И другое — тоже узнаваемое, хоть и иначе, худое, вытянутое. Ещё молодое, неопытное ещё. Лицо братского народа.

Внизу экрана побежала строка.

Романыч читать по-французски толком не умел, но здесь и не требовалось — Романыч сердцем научился понимать. Он высунулся из-под подушек и носом вперёд поплыл к экрану, старательно шевеля усами в полёте. Такое происходило крайне редко. Такое случалось только тогда, когда в воздухе веял запах халявного спирта.

— Вот оно чего, — Вася поковырял пальцем в ухе, — Дед в Сербию летит. К Волчичу.

Романыч кивнул. Алеся чуть наклонилась и посмотрела на экран.

— Официальный визит, — сказала она медленно, — Через восемь дней.

Вася смотрел на Деда, который улыбался своей казённой улыбкой и не догадывался даже, что где-то в Брюсселе, в маленькой квартирке, стоит человек в тельняшке и трусах и уже начинает выстраивать план.

— Не ну а чё? — многозначительно выронил изо рта Вася.

Алеся посмотрела на него. Она узнала это выражение лица. Видела его уже и прекрасно понимала, что ничем хорошим это выражение не грозит. И если Бельгия смогла выстоять под натиском бедствия с кодовым названием «Вася из Алупки», то неокрепшая еще Сербия может пасть жертвой его доброты.

— Вася, — сказала она осторожно, — Не надо.

— Он там будет, — сказал Вася, не отрываясь от экрана, — Живой. А у меня как раз к нему к живому вопросики имеются. Надо бы успеть. Немолодой же.

— Вася, ты только что оставил меня без документов в этой стране, у тебя нет гражданства вообще никакого, у Романыча вон усы разве что а ты предлагаешь

— Лететь в Сербию, — закончил Вася, поворачиваясь к ней.