Вася из Алупки против Запада

Романыч подтвердил. Не словами. Просто кивнул с достоинством человека, совершившего поступок.

Следователь посмотрел на Романыча. На Васю. Потом сказал что-то по-французски, коротко, явно адресуя Алесе.

— Вы верно всё переводите? — спросил следователь девушку, — ведь это... белиберда какая-то.

— Абсолютно верно, — ответила Алеся, — меня уведомили в последнюю минуту. Я просто не успела подготовиться.

— Они не опасны? Может, стоит их...

— Что вы, нет. Котёнка не обидят. А если их поместить в специализированное учреждение... Может получиться скандал. Сами понимаете.

— Но не могу же я просто так их отпустить, — следователь помолчал секунду, — они совершили преступление.

— И должны понести законное наказание, — согласилась Алеся, — а оставшиеся дни их пребывания будут под моим непрестанным наблюдением.

— Чё мурлыкает? — спросил Вася с видом готового к бою боксёра.

— Уточняет детали, — сказала Алеся, и Васе показалось, что выглядит она уже более-менее довольной.

Следователь посмотрел ещё в свои записи. Чему-то там помотал головой и даже «цокнул» языком три раза. Васю это напрягло.

— Про мусорный бак объясните, — перевела Алеся очередной вопрос следователя, — и про рекламный щит.

— Чего тут объяснять? Тупой что ли? Для приватности, — пояснил Вася, — нет, а чего мальчонка у всех на виду дудонит? И, сука, все смотрят. Извращуги. Мы прикрыли. Из уважения к личному пространству.

Алеся переводила. Медленно. С паузами. Следователь слушал с лицом человека, который принял решение сохранять профессиональный нейтралитет любой ценой.

— Тогу вы сами сделали?

— Сам, — Вася не без гордости, — вот этими руками. Романыч ассистировал. Я, конечно, в ателье не работал, но руки из правильного места растут.

— Вы понимаете, что Манекен Пис это охраняемый памятник культуры?

— Честно говоря, вот только теперь понимаю, — признал Вася, — Алеська, ну ты сама объяснила. Так ему и передай. Четыреста лет мальчику. И спроси, кстати, у этого бонжуара вот что... Четыреста лет он вот так стоит? Голый? И всё это время никто ничего? Четыреста лет люди ходят и смотрят, как мальчонка нужду справляет? Вы вообще нормальные?

Следователь открыл рот. Закрыл. Что-то в вопросе было такое, что требовало секунды на осмысление. Осмысление пришло.

— У статуи есть официальный гардероб, — перевела Алеся слова покрасневшего следователя, — его одевают по праздникам. Специально.

— Аааа, ну раз по праздникам, — Вася прищурился, — Романыч, а давай мы тоже одежду только по праздникам носить будем? А? Скидай портки. Алеська, присоединяйся. Сейчас эти лягушатники во всей красе Русь-Матушку увидят.

Алеся даже подскочила от испуга. Следователь несколько опешил, когда Романыч начал возиться с бельевой верёвкой, что ему служила ремнём, а Вася рывком скинул с себя штаны с трусами.

— Отставить, идиоты! — рыкнула она, — немедленно спрятали свои... Обратно штаны надели! Не сметь позорить Родину!

Это сработало. Васе действительно как-то стыдно стало. Разгорячился он малость. Нельзя вот так — уподобляться этому прогнившему Западу. Надо было пример показать, а он... Хорошо, что Алеся здесь — спасла от окончательного позора.

— Ещё вопрос, — следователь вернулся к папке, — вы пытались развернуть постамент?

— Пытались, — честно признал Вася, — не поддался. Наверняка наши строили.

— Зачем разворачивать?

— Ну как зачем. Он же... фонтанирует. Прямо на людей. Неприлично. Мы тогу повязали, а он всё равно. Вот я и решил. Пусть к стене постоит. В уголок дудонит, так сказать.

В коридоре за стеклом уже минут пятнадцать что-то происходило. Голоса, смех, кто-то явно бился головой о мебель.

— Последний вопрос, — следователь закрыл папку, — вы сожалеете о произошедшем?

Алеся перевела. Посмотрела на Васю. С немой просьбой в глазах. На этот раз просьба была совсем простой: «Вася, скажи да. Просто да. Одно слово».

Вася думал секунды три.

— О чём конкретно? — решил уточнить он.

— О проникновении на охраняемый объект и изменении его внешнего вида.

Вася думал ещё секунды три.

— Об изменении, никак нет, — сказал он наконец, честно и твёрдо, — сделали правильно. Мальчонке так лучше. О проникновении... ну, если по закону нельзя было так делать... то да. Признаю. Надо было через официальные каналы.

Следователь встал. Вышел.

Домой они вернулись в половине третьего.

Штраф был выписан. Романычу пришлось оформить кредит на себя, чтобы выплатить этот откровенный грабёж.

Алеся всю дорогу молчала. Вася это молчание уважал. Дал ей время. До подъезда.

— Алеська, — сказал он у двери, — ты не переживай. Всё нормально вышло.

Алеся открыла дверь.

— Спать, — велела она.

— Это правильно, — согласился Вася, — агент должен восстанавливаться.

Утром Алеся встала первой. Это было её правилом. Вставать первой, успеть выпить кофе в тишине, собраться с мыслями прежде, чем Вася испортит ей настроение.

Сегодня он умудрился это сделать, даже ещё не проснувшись.

Телефон лежал на столе. Алеся взяла его привычным движением, проверить сообщения, почту, новости. Обычный утренний ритуал.

Чашка с кофе едва не выпала из рук.

Алеся сидела и читала. Потом листала. Потом снова читала. Потом отложила телефон. Взяла снова.

Фотография с камеры наблюдения была везде. Где-то даже видео. Порой даже под весёлую музыку с аккордионом.

Бельгийские таблоиды подошли к теме с национальным чувством юмора.

«Russische toeristen kleden Manneken Pis aan» — кричал один заголовок. Рядом фото до и после.

Французская пресса была более литературной. «Deux touristes russes habillent le Manneken Pis et le cachent derrière une poubelle par souci de décence». Что в переводе означало примерно: «Двое русских туристов одели Манекен Пис и спрятали его за мусорным баком из соображений приличия».

Английские таблоиды себе не изменяли. «PUTIN'S WORST AGENTS? Russian tourists 'protect modesty' of Belgium's most famous statue». И три тысячи комментариев под материалом, большинство из которых были смеющимися эмодзи и репостами.

Немцы подошли обстоятельно. Большой материал. С историей Манекен Пис. С юридическим комментарием. И с фотографией Васи крупным планом. Момент, когда он отступил на шаг и оценивал результат своей работы. Лицо у него на фото было такое, что немецкий журналист написал в подписи: «С видом скульптора, завершившего шедевр».

Итальянцы просто смеялись. Это было понятно без перевода.

В социальных сетях новость разошлась лавиной. Кто-то рисовал мемы. Кто-то писал длинные тексты о культурных различиях. Кто-то просто репостил с подписью: «Это лучшее, что я видел за неделю».

Один бельгийский художник уже нарисовал карикатуру — Манекен Пис в тельняшке, с поднятым кулаком и надписью «Za Rodinu». Карикатура набирала лайки быстрее, чем Алеся успевала их фиксировать.

Туристическое агентство в Брюсселе уже добавило статую в раздел «must see» с подписью: «Теперь в новом образе». И смайлик.

Алеся отложила телефон. Это был... кабздец.

Глава 8

Вася проснулся героем. Он, конечно, этого ещё не знал. Но уже ощущал. Только герой мог так освободить кишечник от газов, что исподнее просто лопнуло по шву. Пришлось обмотаться пледом, чтобы Алеську не смущать.

— Доброго утречка, — Вася прошёлся к кухонному столу, — кофе есть?

— Есть, — сказала Алеся каким-то крайне растерянным голосом, — там в машине.

Вася подошёл к этому чудо-аппарату. Посмотрел на него. Повертел в руках. Перехотел пить кофе.

— Воды попью, — сообщил он, — нечего всякую гадость вливать в себя с утра не глядя. Вода. Вот где здоровье и крепкий дух. Так, Романыч?

Романыч появился в дверях следом. Тоже взлохмаченный. Кивнул.

Алеся смотрела на них обоих. Потом взяла телефон. Открыла первую попавшуюся статью. Развернула экран к Васе.

Вася телефон принял. Посмотрел на фотографию. На заголовок. Покрутил немного. Полистал комментарии. Потом поднял взгляд на Алесю.

— У меня есть подозрение, что енто вот мы, про нас пишут, — сказал он.

— Про вас, — подтвердила Алеся.

— Тут, как мне кажется, много просмотров и комментариев.

— Многовато.

Вася посмотрел снова на телефон. Потом на Романыча. Протянул ему. Романыч взял. Посмотрел на фото. На себя на фото. На Васю на фото.

Они оба молчали секунд десять.

— Романыч, — сказал наконец Вася негромко и очень серьёзно, — мы с тобой в европейской прессе.

Романыч медленно кивнул. Это было так. Это был факт. Романыч в европейской прессе. Романыч, который сорок лет прожил в Алупке и главным событием биографии считал тот случай, когда его имя упомянули в местной газете в разделе «происшествия», после инцидента с самогонным аппаратом, пылесосом и визитом к урологу с хирургом. А теперь вот. Европейская пресса. У Романыча предательски защипало в носу. Он отвернулся к окну. Сделал вид, что изучает архитектуру Франции, пускай и в Брюсселе.

Вася между тем вернул телефон Алесе. Налил себе воды из-под крана. Сел за стол. Сделал глоток. Поставил чашку.

— Значит так, — сказал он деловым тоном, — ждём папарациев. Я с ними говорю. Ты, Алеська, переводишь.

Алеся смотрела на него.

— Вася.

— Ну.

— Ты понимаешь, что это скандал?

— Это и был мой план, — поправил Вася, — операция вышла на новый уровень. Теперь о нас знает Европа. Теперь они понимают, с кем имеют дело.

— Вася, — Алеся говорила очень терпеливо, — с тобой имеет дело вся европейская пресса. Твоё лицо везде. Тебя узнают на улице.

— Хорошо, — кивнул Вася.

— Это не хорошо.

— Алеська, — Вася посмотрел на неё с добродушной снисходительностью, — ты умная девка. Но тебя в переводчики готовили, очевидно. Это нормально. Нужны и такие агенты. Нас же с Романычем, тоже очевидно, готовили как оперативников первого эшелона. Для нас узнаваемость это ресурс. Понимаешь?

За окном раздался свист тормозов. Хлопнула дверца. Послышались голоса.

Алеся подошла к окну. Посмотрела вниз.

У подъезда стояли трое с камерами. И ещё двое подходили со стороны улицы. Один разворачивал микрофон с логотипом бельгийского канала.

Алеся долго смотрела на это. Потом обернулась.

Вася уже приглаживал волосы ладонью и одёргивал тельняшку.

— Готов, — сообщил он, — пойду в массы. Отдамся толпе.

Вася вышел из подъезда, как выходят люди, которые готовились ровно к этому моменту всю жизнь. Наверное, так же выходил экипаж Аполлона-11 с павильонов Юниверсал или Парамаунт. Не торопясь. С достоинством.

Романыч вышел следом. С видом человека, который не понимает, зачем он здесь, но, раз уж вышел, идти надо гордо.

Алеся вышла последней. Не могла не выйти. А очень хотелось.

Журналистов у подъезда прибавилось. Теперь их было пятеро. Две камеры. Три микрофона. Один фотограф, который сразу начал щёлкать.

Вася остановился. Огляделся. Оценил аудиторию. Кивнул сам себе.

— Значит так, — сказал он Алесе негромко, — переводишь слово в слово. Не сокращай. Я знаю, что говорю. У меня за сочинения всегда пятёрки были по математике.

— Вася, — сказала Алеся так же негромко, — я прошу тебя. Умоляю. Скажи, что это была шутка. Туристическая. Что ты не знал. Что сожалеешь. Я тебе альбом нюдсов подарю.

Вася посмотрел на неё. Серьёзно так. Глубокомысленно. Вася просто сообразить не мог, зачем ему альбомы с мюсли?

— Я не сожалею, — твёрдо молвил Вася.

— Вася.

— Алеська. Я. Не. Сожалею. Мы правильно сделали. Это позиция. Принципиальная. И как сказала очаровательная мадам одна: мы тут назад не назад, а то они назад не вперёд, а если назад не вперёд, то зачем назад идти? Понимаешь?

Алеся смотрела на него долго. Сколько позволили галдящие вокруг журналисты.

— Хорошо. Слово в слово.

Первый журналист, молодой, в очках, с диктофоном, шагнул вперёд и заговорил по-французски. Быстро и профессионально.

Алеся перевела.

— Спрашивает, вы ли те самые русские, которые одели Манекен Пис?

— Ясен перец, — подтвердил Вася, — ты чё тупой? Наши рожи по всему интернету вашему. Мы это. Я и Романыч.

Алеся перевела. Слово в слово. Журналист что-то быстро записал. Поднял взгляд.

— Почему вы это сделали?

Вася вздохнул.

— Затрахали вы с этим вопросом! Потому что надо было. Мальчик стоит голый. Четыреста лет стоит. Все ходят, смотрят, фотографируют. Нормальный человек мимо пройти не может. Я не смог. Романыч не смог. Потому что воспитание. Ты там запиши и всем передай. Я чё? Попугай? Всё время одно и то же повторять.

Журналист переспросил что-то. Алеся перевела.

— Он говорит, что это произведение искусства. Символ города.

— Я ему ща нос в затылок вомну. И тоже скажу я до хера Микеланджело. Пусть поспорит.

Алеся перевела. Среди журналистов кто-то решил аккуратно ретироваться. Этот конкретный уронил блокнот свой и убежал.

Второй журналист, что посмелее да постарше, шагнул вперёд и спросил по-нидерландски. Его коллега тут же переключилась на французский, дублируя вопрос.

Алеся перевела.

— Вы знали, что это охраняемый памятник?

— Откуда ж? Не знал, — честно признал Вася, — но это ничего не меняет.

Алеся закрыла глаза на долю секунды. Перевела.

Журналист уточнил что-то.

— Вы сожалеете о произошедшем?

— Этот тоже одинаковое спрашивает, — начал заводиться Вася, — вы чего все с пустого в порожнее, а? Уже объяснял в участке. Позиция не поменялась.

— Но вы заплатили штраф.

— Заплатили, — Вася пожал плечами, — закон есть закон. Я человек законопослушный. Нарушил, если поймали, плати. Но платить и сожалеть это ж разные вещи. Это понимать надо.

Алеся переводила. Ровно. Профессионально. С каменным лицом. Только пальцы, которыми она держала телефон, слегка побелели.

— Вы планируете ещё какие-то акции в Брюсселе?

Вася подумал секунды две.

— Нет. Возможно. Надо подумать. Да.

Журналист быстро что-то написал. С таким выражением, с каким пишут, когда цитата хорошая.

Вопросы продолжались. Журналистов интересовало всё. Откуда они. Как давно в Брюсселе. Что думают о Бельгии. Что думают о Европе. Вася отвечал охотно и развёрнуто. Романыч стоял рядом и молчал. Это было самым ценным его вкладом.

Потом из-за спин остальных протиснулся последний журналист. Не молодой. Лет пятидесяти. Хорошо одетый. С маленьким диктофоном и без камеры. Говорил по-французски медленно и чётко.

Алеся его увидела, и что-то в её лице изменилось. Едва заметно. Она его знала. Или знала, кто он.

— Мсье Дюбуа, — сказала она.

Мсье Дюбуа кивнул Алесе вежливо. Потом посмотрел на Васю. С интересом. У Васи так кот на карася смотрел. Вася за такой взгляд кота тапком по морде бил. Этому мусью повезло, что Вася в сланцах. Эффект не тот. Тут тапок нужен.

— Спрашивает, — перевела Алеся, — если бы вы знали заранее, что это охраняемый памятник, национальный символ, предмет гордости города, вы бы всё равно это сделали?

Вася думал дольше обычного. Секунд пять с половиной. Это был рекорд вдумчивости.

— Да. Всё равно.

Мсье Дюбуа кивнул. Записал. Потом сказал что-то ещё.

— Почему? — перевела Алеся.

— Потому что правильно, — сказал Вася просто, — когда что-то правильно, надо делать. Независимо от последствий. Это называется совесть. Она либо есть, либо нет. У нас есть.

Алеся переводила. Мсье Дюбуа слушал. Потом кивнул. Сказал что-то длинное. Алеся слушала. И едва заметно ноги её подкашивались. Лицо менялось. От серого к чему-то неопределённому.

— Чего он? — спросил Вася.

Алеся помолчала секунду.

— Он, — сказала она осторожно, — продюсер вечернего новостного шоу на первом бельгийском канале. Это... серьёзный канал, Вася. Очень серьёзный.

— И?

— И он приглашает тебя сегодня вечером. В прямой эфир. В студию.

— Прямой эфир, — повторил он.

— Прямой, — подтвердила Алеся, — вечернее шоу. Политика, общество, международные новости. Миллион зрителей примерно.

— Маловато будет, — Вася покачал головой.

— Вася, — Алеся говорила очень аккуратно, — это большая аудитория. Это серьёзное шоу. Там задают сложные вопросы. Там есть ведущий, который умеет...

— Скажи ему, что согласный я, — перебил Вася.

— Вася, подожди. Там будут вопросы про Россию, про политику, про...

— Алеська, — Вася посмотрел на неё как Чак Норрис на пиньяту, — скажи. Ему. Да.

Алеся смотрела на него ещё секунду. Потом на Романыча. Романыч пожал плечами. И повернулась к мсье Дюбуа.

— Уи, — сказала она, — иль аксэпт.

Мсье Дюбуа улыбнулся. Протянул руку Васе. Вася пожал. Крепко, по-алупкински. Мсье Дюбуа побледнел, покраснел и сдавленно пискнул.

Они обменялись контактами через Алесю. Мсье Дюбуа сообщил, что машина заберёт их в семнадцать тридцать. Студия в центре. Эфир в двадцать один ноль-ноль. Алеся будет переводить — это обязательное условие Васи. Иным переводчикам он попросту не доверял.

Мсье Дюбуа ушёл. В травмпункт.

Студия «ЭРТИБЭФЭ» была именно такой, какой Вася её себе и представлял. Серьёзной. Государственной. Он всё оглядывался, чтобы выцепить взглядом Эрнста или, на худой конец, Якубовича. Но везение было не на Васиной стороне.

Потом Васю гримировали. Целых двадцать минут. Гримёрша была молчаливой профессиональной женщиной, которая явно видела всякое. Но когда она попыталась нанести Васе пудру, он перехватил её руку. И чуть в грызло не дал. Остановило лишь то, что Вася — джентльмен.

— Не надо тут ваших поползновений, мадам, — сказал он твёрдо.

Алеся перевела. Гримёрша спросила что-то.

— Вася, она говорит, что свет в студии даёт блики, — перевела Алеся, — нужна матирующая пудра.

— Лечиться ей надо, — Вася посмотрел в зеркало, — надо материться, буду. Не проблема. Пудра-то тут причём? Вася из Алупки всякую дрянь на лицо не сыпет. И не нюхает, если что. Вася за здоровый образ жизни.

Гримёрша посмотрела на него. Потом на Алесю. Потом убрала пудру и вышла. У неё была непереносимость определённого типа клиентов. Сегодня лимит был исчерпан.

Романыч сидел в углу гримёрки и не отсвечивал. Это была его стратегия на вечер — не отсвечивать. Он её придерживался. Не хватало ещё, чтобы его по телевизору вражескому жена увидела. Совсем тогда со свету сживёт. А Романыч на свете этом жить уже как-то привык.

— Значит так, — Вася встал и одёрнул тельняшку, — инструктаж. Про что говорить?

— Про мальчика, — тут же оживилась Алеся, — про то, что смешная история получилась. Про Алупку. Люди любят про Алупку. Скажи, что красивый город. Что море тёплое. Мальчики все одетые. Можно приезжать и хоть каждому пузико целовать.

Вася смотрел на неё.

— Алеська, — сказал он терпеливо, — я не для того во Францию летел, чтобы про море рассказывать. У меня миссия. Миллион зрителей. Ты понимаешь, что это? Это аудитория. Это момент. Это...

— Вася.

— Это исторический шанс, Алеська.

Алеся обречённо уронила голову.

— Говори, о чём хочешь, — сказала она наконец.

— Вот и договорились, — Вася удовлетворённо кивнул.

Мсье Дюбуа встретил их за кулисами. Правая рука у него была загипсована. Что-то сказал. Улыбнулся. Профессионально и тепло одновременно. Это была особая телевизионная улыбка. Вася таким не верил. После таких улыбок обычно про подорожание говорили. Васе даже захотелось стукнуть этого Дюбуа. За каждое подорожание хлеба в Алупке. За каждого пенсионера.

— Говорит, добро пожаловать. Рад, что вы согласились. Будет интересный разговор, — перевела Алеся, чем немного остудила Васю.

— И я рад, — сказал Вася, — передай. Мне есть что сказать.

Алеся перевела. Мсье Дюбуа кивнул. И опять улыбнулся. Той же самой улыбкой. Вася понял, что этот французик делает это нарочно.

Студия была большой. Светлой. С аудиторией. Как у Малышевой, но пока ещё живой. Человек сто пятьдесят. Два кресла в центре. Между ними низкий столик. На столике вода и маленький флажок.

Вася увидел флажок. Посмотрел на него. Не помнил Вася, чтобы Франция флаг меняла. Ну и хрен с ним.

Их объявили. Вася вышел под аплодисменты. Аудитория хлопала охотно. История с Манекен Пис уже разошлась, и публика пришла с настроением. Кто-то смеялся. Кто-то снимал на телефон. Один молодой человек в первом ряду держал табличку с нарисованным Манекен Пис в тельняшке.

Вася табличку увидел. Одобрительно кивнул. Правильно молодёжь понимает.

Сели. Мсье Дюбуа открыл папку. Посмотрел на Васю. Вася понял, что сейчас его начнут разделывать. Вежливо и методично – с улыбкой.

— Итак, — начал Дюбуа по-французски, и Алеся тут же начала тихо переводить в ухо Васе, — Василий. Вы стали знамениты на всю Европу за одну ночь. Как вы себя чувствуете?

— Вася я, — спокойно сказал Вася, — Василий, так моего деда звали. А я просто Вася. Я вообще человек спокойный. Меня не так просто выбить из колеи.

Аудитория засмеялась. Мсье Дюбуа улыбнулся.

— Расскажите о себе. Вы из Крыма?

— Из Алупки я, — Вася кивнул, — можете записать.

Мсье Дюбуа записывать не стал.

— Почему вы приехали в Брюссель?

— Я не приехал, — сказал Вася, — я прилетел. На самолёте.

— И всё же?

— Чё всё же?

— Почему?

Вася обернулся к зрителям.

— А чё он у вас так тупо спрашивает? Я вот ни хрена не понимаю.

Зал взорвался смехом. Васе это не понравилось. Мсье Дюбуа подождал секунду.

— Хорошо. Давайте поговорим о вчерашнем инциденте. Как вам пришла идея одеть Манекен Пис?

— Это не идея, — поправил Вася, — это позиция. А вы с этим вопросом затрахали уже. Неправильно на голых мальчиков смотреть. Везде неправильно. В России неправильно. Во Франции неправильно. В Алупке за такое и писюн оторвать могут. Потому что есть такая вещь — называется мораль. Слышали?

Алеся переводила. Аудитория слушала. Со смесью веселья и любопытства.

— Мораль. Это интересная тема, — мсье Дюбуа кивнул, — вы считаете, что в Европе с моралью есть проблемы?

Вася посмотрел на него. Потом на аудиторию. Потом обратно на ведущего.

— Ты ж ща на правду нарвёшься.

— Отлично! — мсье Дюбуа улыбнулся.

Зря.

— Да, — сказал Вася, — есть проблемы. Большие проблемы. Я вот смотрю на Европу и думаю... ну как так? Красиво же всё. Чисто. Дороги хорошие. Дома красивые. Не зря мы вас освобождали в сорок пятом. Но что-то не так. Гнильцой воняет.

— Что именно сгнило, на ваш взгляд?

— Да всё, — Вася развёл руками, — вот смотрите. Сегодня. Иду по улице. Что я вижу? Мужики на велосипедах в обтягивающих штанах. Это нормально? Чё ты киваешь, дятел?! Нет. Это ненормально. Так нельзя. Велосипедом твоим тебя же и забьют у нас. А тут — пожалуйста. Едь. Свободный человек. В обтягивающих штанах. Это же симптом, понимаете? Симп-том.

Мсье Дюбуа кивнул. Будучи опытным ведущим, он понимал, что разговор уходит куда-то не туда. Но ещё не понимал куда именно.

— Давайте поговорим о России. Как вы оцениваете отношения между Россией и Европой на сегодняшний день?

— Плохо оцениваю, — сказал Вася, — плохо. Потому что Европа себя ведёт неправильно. Санкции эти ваши. Кому они мешают? Нам? Не мешают. Мы живём. Нормально живём. У нас есть всё. Картошка есть. Хлеб есть. Водка с медведями само собой. Вы ж так нас представляете.

— Но экономические данные свидетельствуют...

— В сраку тебе все эти данные, — Вася махнул рукой, — данные... не позорься, Депардье. Я сам из народа. Я знаю, как народ живёт. Иль ты лучше знаешь? Тут во Франции своей...

Мсье Дюбуа открыл рот.

— Не знаешь, — ответил за него Вася, — а я знаю. Потому что я и есть народ. Вот я сижу перед вами. Смотрите на народ. Крепкий? Да. Здоровый? Да. В тельняшке? Да. Вот вам и все данные.

Аудитория засмеялась. Кто-то зааплодировал. Мсье Дюбуа сделал паузу. Профессиональную, с улыбкой. Нужно было срочно перестраиваться, пока всё окончательно не вышло из-под контроля.

— Вы сказали, что приехали в Брюссель по важному делу. Не могли бы вы...

— Мог бы, — перебил Вася, — я вообще всемогущий. Но сначала я вот что хочу сказать...

— Пожалуйста.

Вася повернулся к аудитории. Прямо. Открыто. Даже тельняшку в шорты заправил.

— Люди, — сказал он, — вот вы сидите. Смотрите. Слушаете. Вы... нормальные люди. Я вижу. Вы не виноваты, что вас сюда занесло. Мы не выбираем, где родиться. Кого-то занесло, кто-то сам приехал. Но вы тут живёте. И вы видите, что происходит. Видите же?

Аудитория молчала. С интересом.

— Видите, — кивнул Вася, — вижу, что видите. Так вот. Я вас спрошу прямо. По-человечески. До коле?

Пауза.

— До коле вы это всё терпеть собираетесь? Вот этот вот весь распад? Это разложение духовное? Мальчик голый стоит. Это только начало. Это верхушка айсберга. А под водой — там такое, что и говорить страшно. Того и гляди девочка писающая появится. Или собака какая.