Вася из Алупки против Запада

— Оно, Романыч, — прошептал он и ткнул пальцем в цифры. — Девятнадцать пятьдесят два. Это год, Романыч. Год рождения Главного. Ты понимаешь, что это значит?

Романыч понимал. Вернее, не понимал. Но по лицу Васи понял, что лучше бы понимал. Потому закивал.

Васю бросило в холодный пот. Буквально. Он даже тельняшку пощупал. Мокрая была. Насквозь.

И тут взгляд его упал на что-то ещё в куче. Что-то яркое. Прямоугольное.

Вася потянулся и извлёк из недр отходов пустую шоколадную упаковку.

«Didier Sheets Chocolatier. Ghana tablette»

Вася уставился на упаковку. Упаковка Васю игнорировала. Вася шевелил губами. Читал. Перечитывал.

Потом у него подкосились ноги.

— Романыч, — Вася опустился на пол прямо посреди мусора, не замечая этого совершенно. — Романыч, ты видишь? Ты видишь, что тут написано?

Романыч видел. Романыч, правда, французского не знал. Но Вася уже тыкал пальцем в буквы и шептал:

— Деду... хана... Романыч. Деду. Хана.

Тишина в квартире стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Тем самым, которым только что вскрывали гнойник капитализма.

— Это покушение, — выдохнул Вася. — Они готовят покушение на Главного. Вот только когда? Хотя, какая в жопу разница? Надо все их планы сорвать. А как?

Романыч не знал. Романыч сейчас вообще мало что знал. Романыч переживал. За себя, естественно. Немного за Васю. Из-за вышек пять джи посильнее. И особенно сильно принято было переживать из-за глобального потепления. Конечно же, максимальные переживания в эту минуту у Романыча были по поводу жизни и здоровья Главного.

— Африка, — сам себе ответил Вася. — Конечно, Африка. Упаковка из-под шоколада? Шоколада. Шоколад он какой? Правильно, Романыч. Правильно. Кто ещё шоколадный недавно в России бывал? Разведывал всё? Ты вкурил? Они Люсьена нашего задействовали. Вот зачем он летел. Вот откуда он. Всё сходится, Романыч!

Вася вскочил на ноги. Глаза горели. В голове наконец выстроилась полная картина мирового заговора. Чёткая, логичная, не вызывающая ни малейших сомнений.

— Надо Алеське звонить. Немедленно. Операция выходит на новый уровень, Романыч. Мы с тобой только что спасли Главного.

Романыч истово закивал. Он тоже так считал. Хотя ещё пять минут назад был уверен, что просто смотрит на мусор.

В этот момент щёлкнул замок входной двери. Алеся вернулась. С пакетами. В пакетах была еда. Алеся планировала тихий вечер. Алеся вообще много чего планировала. Что было совершенно напрасно.

Девушка просто замерла на пороге и смотрела. Посреди её гостиной, той самой, где ещё сегодня утром был чистый пол, возвышалась куча. Куча добротная. Многослойная. Богатая. С характером. С русской, так сказать, душой.

Пакеты из рук Алеси, конечно, не выпали. Она держала их крепко. Это было единственное, что она сейчас контролировала. Но вот желание срезать со стоп каждого из этих двоих кожу и заставить бегать по поваренной соли — откуда-то возникло.

— Голубушка! — Вася вскочил. — Ты вовремя. Проверку твою мы, считай, прошли. Могла бы чего посложнее придумать. Не дети же перед тобой. Мы тут такое накопали. В прямом смысле, кстати.

Алеся молчала. Это было как-то... неуютно. Особенно Романычу. Романыч таких молчаний навидался. Ничего хорошего они не предвещали. Никогда. Ни разу в жизни. Романыч начал прикидывать, как лучше группироваться в случае экстренной эвакуации через окно.

— Извольте ознакомиться, — Вася торжествующе потряс упаковкой.

Алеся смотрела на упаковку. Лицо её при этом не менялось. Только где-то в районе левого виска обозначилась тоненькая жилка. И начала пульсировать.

— Деду хана, — перевёл Вася на случай, если Алеся не поняла. — Понимаешь? Это они Главному готовят. Почему именно Главному? Так дата есть. На чеке. Дата рождения деда, которому они «хану» устроить собрались. Но не боись, дедушка, Вася уже здесь. Вася всё разрулит.

Алеся поставила пакеты на пол. Аккуратно. Медленно. Почти медитативно. А потом подошла к окну. Прям в сапогах прошла. Пачкать пол было уже не так страшно.

За окном был Брюссель. Всё тот же. Спокойный. Ехал на велосипеде. Кормил голубей. Понятия не имел. А должен был бы. И бояться начинать Брюсселю было самое время. Не сегодня — завтра его пригородом Франции сделают. Так проще будет. Чем пытаться Васе доказать обратное.

Алеся смотрела в окно долго. Романыч смотрел на Алесю. Вася смотрел на обоих с видом человека, ожидающего аплодисментов.

Аплодисментов не последовало. Что было даже немного обидно. Впрочем, Вася быстро сообразил, что дело тут, в принципе, не шуточное. Покушение на жизнь президента. В таком случае, можно и без аплодисментов. Медаль там можно. Это лишним не будет.

— Значит так, — Алеся обернулась и вырвала Васю из его грёз о наградах. — Убрали всё. До самой последней крошки. До самого мелкого фантика. Потом вымыли руки. Потом вымыли пол. Головы тупорылые ваши тоже помоете. Глаза промоете с мылом трижды. И не бесите меня.

— Но я же Главного... — начал Вася.

— Завали хлеборезку, — Алеся подняла руку, и Вася заткнулся. — Вы хоть представляете, что натворили? Теперь вся операция под угрозой. Этот мусор должен получить вражеский агент. А он его не получит. И что решит, Лёлик и Болик мои? Что он раскрыт и план нужно менять.

Вася нервно сглотнул.

— Поэтому, живо, — Алеся даже притопнула для порядка. — Всё убрать. На место вернуть. И отныне без моего ведома даже дышать не смейте.

Пока оба агента ползали по полу, собирая улики обратно в пакеты, Алеся стояла у окна. И думала о чём-то своём. С таким выражением лица, с каким люди принимают решения. Тихие. И окончательные.

Романыч это выражение заметил. И ему стало немного не по себе. Последний раз такое выражение лица у его старшей дочери было. С тех пор он её и не видел вообще. Даже дозвониться не мог. Хотя жена виделась с ней каждый день.

— Алеська, — позвал Вася с пола. — Признаю. Опростоволосился я. Но это я только. Романыч ни при чём. Он даже против был, можно сказать.

Алеся досчитала внутри до чего-то. Открыла глаза.

— Я тоже виновата, Вася. Не нужно было вас одних оставлять.

— Мы всё исправим, — Вася сжал кулак до хруста. — Вася из Алупки свои ошибки признавать умеет. И всегда косяки исправляет.

Алеся не ответила. Она снова смотрела в окно. И думала.

Глава 5

Рассвет третьего дня в сердце Прогнившего Запада наступал как-то... не по-христиански. Словно сам чувствовал, что лезет не вовремя. Вася ж ещё спал. Пусть на диванчике, но в позе человека, которому снятся победы. Одна рука гордо располагалась за головой, другая была свешена до пола и сжата в кулак. На всякий случай. Чтоб врагу, при необходимости, сразу в бубен въехать.

Романыч не спал. Романычу думалось о доме. О родных стенах, где гадина-жена и мерзавка-дочь с утра и до ночи измываются над младшеньким. Заставляют его учиться. Да ещё и по дому им, паршивкам, помогать.

Дома было плохо. Но Романыч собирался вернуться героем. Чтоб гордились. Чтоб в пример ставили. Чтоб за деньги, растраченные здесь, не убили.

Вася проснулся. Как просыпался всегда. Без будильника, без вялости, без переходного периода между сном и явью. Открыл глаза и сразу уже Вася. Уже думает. Уже готовый Обамов всяких с Макронами всухую побеждать. Ради Родины, разумеется. Вася, в принципе, ради Родины и жил.

— Романыч, — сказал Вася потолку, — ты вот спишь, а я всё думаю.

Романыч не спал и решил честно в этом признаться. Для чего закряхтел и перевернулся на бок.

— Думаю я, Романыч, вот чего, — продолжал Вася, глядя в потолок с таким видом, с каким великие полководцы смотрят на карты, — насчёт операции нашей. Надо бы нам, Романыч, с Алеськой серьёзно поговорить. По-взрослому. Без вот этих вот... как она делает...

Вася покрутил рукой в воздухе, изображая что-то неопределённое.

— Без этого всего. А конкретно. Как мужик с... бабой.

Романыч молчал. Молчание его означало что-то среднее между согласием и опасением.

— А чего ты опасаешься? — Вася сел на диванчике, отчего тот скрипнул с досады. — Мы тут уже... вон скока... а чего добились? Поели вафель? Позор нам с тобой, Романыч. Там Главного убить собираются, а ты вафли вражеские жрёшь.

Последнее слово Вася произнёс с таким отвращением, будто это было диагнозом.

Из кухни тем временем потянуло кофе. Алеся уже встала. Алеся всегда вставала раньше. Алеся вообще, как успел заметить Вася, делала многое раньше и тише, чем все остальные. Это тоже было признаком профессионала. Вася это отметил и даже немного завидовал. Он и сам хотел бы вставать тихо и без лишних звуков. Но организм не позволял. Вася вставал как флот по тревоге.

— Ну и чего разлёгся? — Вася пихнул Романыча ногой. — Вставай. Сейчас с Алеськой говорить будем. Только ты не молчи. А то моду взял.

Романыч сел. Потрогал затёкшую шею. Посмотрел на Васю взглядом человека, у которого на «серьёзный разговор с Алесей» имелись свои, очень конкретные мысли. Но поскольку мысли были пессимистического характера, Романыч предпочёл их оставить при себе.

Алеся стояла у окна с чашкой кофе и смотрела на улицу. В этот раз выглядела она подобающе русской красавице: синие джинсы, приятный свитер, волосы убраны. Вася сие себе в заслуги отнёс. Только приехал, а всю дурь западную из головы нашей девахи повытряхивал.

— Доброго Вам с кисточкой, — сказал Вася и сел за стол.

— Угу, — без интонации угукнула Алеся.

— Разговор к Вам имеется, мудмазель, — Вася сложил руки на столе. — Серьёзный.

Алеся обернулась. Посмотрела на Васю. Потом на Романыча, который как раз пытался тихо пристроиться в уголке и слиться с обоями. Потом снова на Васю.

— Излагай, мусьё, — сказала она и поставила чашку на подоконник.

— Задание давай, — Вася был краток, когда того требовал момент. — Только настоящее. Мы здесь не вафли жрать. Мы здесь Родину защищать. И вот я прям сейчас готов спасать Главного. Ты только скажи, что конкретно для этого делать надо?

Алеся некоторое время молчала. Потом подошла к столу и села напротив. Руки сложила перед собой. Смотрела на Васю. Вася смотрел на Алесю. Романыч смотрел на свои руки и тихо молился всем богам, которые вспомнились. К его гордости вспомнил он даже Ганешу. Или Иешуа. Или Гаинешуа... Романыч запутался и чуть не всплакнул от досады. Пришлось обойтись кратким набором богов.

— Значит так, — начала Алеся тоном человека, который принял особо важное решение. — Будет вам задание. В самом деле. Чего я вас мариную почём зря?

Вася немедленно подобрался. Даже тельняшка, кажется, расправилась.

— Но только задание крайне важное, — она подошла к тумбочке и вернулась с чем-то сложенным.

Развернула на столе. Это была карта. Немного странная для карт секретных или хотя бы военных. Цветная вся. С картинками и надписями на языке врага.

— Выдвигаетесь на объект, — Алеся обвела пальцем точку на карте. — Занимаете позицию. Ведёте наблюдение. Фиксируете всех, кто приближается к объекту. В девятнадцать ноль-ноль возвращаетесь с докладом. Всё.

Вася смотрел на карту. Агентурная карта так не выглядит. Агентурная карта, она суровая. С линиями там, с условными обозначениями. Но раз Алеся дала такую... до Васи дошло... значит, конспирация. Не дай Бог кто увидит в руках её у Васи, скажут, туристы. Умно. Профессионально. Вася ещё раз восхитился подготовке Алеси.

— Что за объект? — спросил Вася, и в голосе его чувствовалась сдержанность опытного агента, которому не впервой получать задание.

— Узнаете на месте, — Алеся сложила карту и протянула Васе. — Адрес на бумажке. Как доберётесь... бумажку съесть.

Вася взял бумажку. Посмотрел. Кивнул. Спрятал во внутренний карман с таким серьёзным видом, будто это был ядерный код.

— Теперь, — голос Алеси стал чуть другим, и Вася рефлекторно поджал ягодицы, — теперь слушайте внимательно. И лучше запомните. Оба.

Романыч мгновенно принял стойку «слушаю очень внимательно». Это выражалось в том, что он вытянул шею и моргать практически перестал. Дышал через раз и исключительно левой ноздрёй.

— Никакой самодеятельности, — сказала Алеся.

— Разумеется, — кивнул Вася.

— Вася, — Алеся посмотрела на него, — я серьёзно.

— Так и я не Харламов, — Вася даже немного обиделся. — Что ж я? Не понимаю?

— Наблюдение. Только наблюдение. Смотришь, записываешь, возвращаешься. Без инициативы.

— Принято, — отчеканил Вася.

— Никуда не лезешь.

— Не лезу.

— Ни к кому не подходишь.

— Не подхожу.

— Не разговариваешь с объектом.

— Молчу как рыба, — Вася даже рот рукой показал, как его закрывают. — Да я и французского ихнего не знаю.

— Не трогаешь ничего руками.

Вася немного задумался. Алеся сильно напряглась.

— Хорошо, — Вася убрал руки под стол.

— Если что-то покажется подозрительным, ты это просто записываешь. Не трогаешь. Не нюхаешь. Не пробуешь. Не разбираешь. Не бросаешь в микроволновку. Просто. Записываешь. Это понятно?

— Так точно, — сказал Вася.

Романыч кивнул с таким рвением, что из глазниц едва не повыпадали хрусталики.

— Алеська, — Вася поднялся во весь рост, отчего стул отъехал назад. — Я понял. Честное слово даю. Вася из Алупки слов на ветер не бросает. Один раз против ветра пробовал нужду справлять, но это другое. Да и эксперимент вышел провальным.

Алеся долго смотрела на него. С каким-то сложным выражением лица. Вася и представить не мог, что Алеся размышляла о том, чего она в своей прошлой жизни такого сделала не так, раз жизнь нынешняя выглядит... как Вася.

— Идите, — сказала она наконец.

Вася начал было движение, но быстро развернулся и вытянул в сторону Алеси растопыренную пятерню.

— Оперативный журнал, — сказал он серьёзно. — Мне нужен оперативный журнал. Блокнот есть? Или извольте выдать нам командировочных. На покупку блокнота.

Алеся без слов достала из ящика небольшой блокнот в клеточку. Розовый. С котиком на обложке.

Вася посмотрел на врученное сокровище с некоторым подозрением.

— Сойдёт, — сказал Вася и убрал блокнот во внутренний карман. — И ручку.

Алеся протянула руку для поцелуя.

— Шариковую, — добавил Вася.

— Да пошёл ты, — тут же выругалась Алеся. — Деградирую с тобой. Валите уже.

Получив вдогонку аж две шариковые ручки, Вася и Романыч ушли.

Алеся тихонько постучала лбом о косяк. Раз. Другой. Третий. Потом выпрямилась, допила кофе и пошла собираться по своим делам.

Вася же и Романыч гордо вышагивали по ни в чём не повинному Брюсселю. Карту Вася держал перед собой на вытянутых руках. Серьёзно так. Аж двумя руками.

Романыч хотел было осторожно Васе намекнуть, что они уже дважды прошли мимо одной и той же булочной, и продавец в витрине начал их узнавать и даже немного махать рукой, но решил не лезть к старшему по званию.

— Нам туда, — внезапно изрёк Вася и убрал карту под мышку.

Романыч немедленно пошёл следом. Потому что, когда человек идёт вот так уверенно, как загашал Вася, он либо знает куда, либо очень хочет, чтобы так казалось. В обоих случаях оставаться на месте было бесполезно.

Они шли. А Романыч всё пытался приметить признаки того гниения, о каком не только Вася талдычит, но и телевизор никак заткнуться не может. Вот только... не замечал. Брюссель вокруг жил своей утренней жизнью. Неторопливой, сытой, пахнущей кофе и свежей выпечкой. Велосипедисты объезжали их не сигналя. Прохожие расступались без возмущения. Официант у кафе улыбнулся и сказал что-то по-французски. Романыч кивнул ему с видом человека, который всё понял и оценил, но сейчас занят. И так приятно стало на душе. Так... необычно.

— Романыч, — вытащил из грёз Романыча Вася. — Мы, кажется, уже здесь были. Эти наглые рожи я точно помню. Улыбаются ещё, сволочи. Видишь, Романыч, какие гнилые душонки у здешних. Поняли, что мы заблудились, и радуются этому. Нет. Нету здесь культуры, Романыч.

Вася огляделся вокруг. Не помогло. Вася поглядел наверх. Шея затекла. Поглядеть вниз с затёкшей шеей было непросто, но Вася справился. Правда, всё без толку. Тогда Вася вновь достал карту и уставился в неё с утроенной серьёзностью. Смотрел долго. Потом медленно, очень медленно, начал поворачивать. Градусов на девяносто. Потом ещё немного. Остановился.

— Мы шли не на юг, — сообщил он Романычу таким тоном, каким сообщают о неисправности оборудования. — Мы шли на юго-запад. Это меняет диспозицию. Нам туда. На юго-восток, Романыч.

Романыч решил ничего не уточнять. Это было продуктивнее.

На юго-восток они шли ещё минут двадцать. Потом Вася остановился перед перекрёстком, достал бумажку с адресом, сравнил её с табличкой на стене, сравнил ещё раз, убрал бумажку и произнёс:

— Пришли.

Романыч огляделся. Они стояли на небольшой площади. Площадь была старой, мощёной, с домами в два-три этажа вокруг. Пахло сыростью и отдалённо кофе. Романыч пришёл к выводу, что здесь везде пахло кофе. Кофе Романыч любил.

Посреди площади что-то было. Вася уже шёл туда. Романыч плёлся следом.

Народу вокруг было немного. Ещё утро, туристы только подтягивались. Несколько человек с фотоаппаратами. Парочка, сверяющаяся с телефоном. Пожилой мужчина с путеводителем.

Вася остановился.

Романыч встал рядом.

Перед ними, за невысокой фигурной оградой, на постаменте стоял мальчик. Небольшой. Ростом примерно по колено взрослому человеку. Мальчик был совершенно голым и был запечатлён в процессе... нет, даже не в процессе, а в самом разгаре естественного и физиологически понятного действия, которое принято совершать в специально отведённых местах.

Женщина рядом сфотографировала его и засмеялась. Её муж тоже засмеялся. Они сделали ещё несколько снимков с разных ракурсов. Потом пошли дальше.

Вася молчал.

Романыч моргнул. Потом ещё раз. Посмотрел на мальчика. Потом на табличку у постамента. Потом обратно на мальчика.

Вася продолжал молчать. И, надо отметить, это было действительно редкостью.

Мимо прошла группа туристов с экскурсоводом. Экскурсовод что-то весело рассказывал на буржуйском языке, группа смеялась. Кто-то достал телефон. Кто-то встал рядом со статуей и попросил сфотографировать.

Вася смотрел на это молча. С выражением человека, который методично складывает картину происходящего, и картина эта складывается, и он не уверен, что рад тому, что сложилась.

— Романыч, — сказал он наконец тихо, очень тихо, — ты это видишь?

Романыч видел. Романыч, собственно, не мог не видеть. Они стояли в двух метрах. Но хотелось бы всё это обратно развидеть.

— Мальчонка, — закипал Вася, — голожопый... за решёткой... дудонит... и все... все смотрят! И фотографируют! И смеются! Среди бела дня! Детей ещё, суки такие, притащили! Да я ж вас....!!!

Романыч как заправский нинзя Васю за руку схватил и увёл от статуи к лавочке подальше. Ничего особо не говоря, Романыч Васе в нос буквально ткнул розовым блокнотом. И Васе стало стыдно.

— Я понимаю, — обречённо произнёс он, — я всё понимаю, Романыч. Не первый день на свете живу. Это у них называется искусством. Я знаю. Слышал.

Романыч немного выдохнул. Сильно и много выдыхать Романыч не любил. Вот так за один раз выдыхнешь всё, а на потом не останется. А вдруг надо будет ещё выдыхать?

— Понимаю. Всё понимаю. Вот только ты мне скажи, Романыч, — Вася обернулся к нему, и вид у него был совершенно серьёзный, без тени иронии. — Это ничего, что пацан голый? На улице? За решёткой? И все ходят, смотрят, ржут? Детей приводят? Это нормально, по-твоему?

Романыч открыл рот. Закрыл. Посмотрел на статую. Потом на туристов. Потом на Васю.

И вдруг понял, что у него нет хорошего ответа. Не потому что Вася был прав. Романыч был человеком здравым и в целом понимал, что перед ним исторический памятник, символ города, туристическая достопримечательность, которой несколько веков. Всё это он понимал. Но вот сформулировать это в ответ на Васин вопрос, именно сейчас, именно с таким Васей напротив, у Романыча не получалось. Потому что Вася смотрел на него так, как смотрят на человека, от которого ждут подтверждения очевидного. А очевидное у Васи было своё.

И Романыч кивнул. Так, как умел. Но быстро сообразил, что от него сейчас требовалось не кивать, а мотать головой. И он замотал с утроенной силой. Заодно очистил уши от серы, разлетевшейся по сторонам от таких мотаний.

Они постояли ещё немного. Рядом прошёл японский турист с камерой размером с небольшую подзорную трубу. Остановился. Долго и методично фотографировал со всех возможных точек. Потом ушёл.

Вася проводил его взглядом.

— Наблюдать, — коротко, но ёмко напомнил себе Вася.

Он ещё раз оглядел площадь. Вздохнул. Достал из внутреннего кармана розовый блокнот с котиком. Открыл на первой странице. Достал ручку. Написал вверху «ОПЕРАТИВНЫЙ ЖУРНАЛ» печатными буквами. Подчеркнул дважды. Посмотрел на часы. Написал время. Оглянулся на Романыча.

— Занимаем позицию, — сказал он деловито. — Вон там. Видно хорошо, и нас не особо.

Они заняли позицию на скамейке наискосок от статуи.

— Задание есть задание, — сказал Вася, устраиваясь и кладя блокнот на колено. — Такая работа.

Романыч кивнул и тоже устроился. Скамейка была холодноватой, но терпимой. Романыч поднял воротник.

Вася занёс ручку над блокнотом.

Посмотрел на статую.

Статуя стояла. Делала своё дело. Как делала его, судя по виду, уже несколько веков: невозмутимо, последовательно и не обращая внимания на окружающих.

Вася начал писать. Даже язык слегка закусил. Одну ручку сломал от усердия, но Алеся, что значит профессионал, недаром вторую дала. И тут Вася уже писал с осторожностью. Но тщательностью такой, что однажды он даже вынужден был подойти к стоящим у фонтана и попросить их не так активно махать своими конечностями, ибо Вася записывать все их телодвижения не успевал.

Романыч смотрел на Васю с восхищением. Многого он не понимал в устройстве страны своей. Многое ему не нравилось. Но стоило ему только взглянуть на Васю, послушать речей его, как сразу ясно становилось... Не пропадёт Россия, покуда проживает в ней хотя бы один такой вот Вася из Алупки.

Глава 6

В семь вечера площадь была уже совсем другой. Ну, как «другой» – физически ничего не поменялось, что естественно. Тут плитку каждый год не перекладывают. Хорошеть нечему.

Бездельники, они же туристы, ушли. Остались несколько смятых бумажек, чей-то забытый стаканчик от кофе у скамейки. И двое самых секретных агентов. И мальчик. Ему попросту некуда было бежать. Хотя и очень хотелось.

Вася сидел на скамейке и смотрел. Опасно так смотрел. Недобро.

Оперативный журнал лежал рядом, закрытый. Последняя запись была сделана в шесть сорок три.

«18:43. Немец с картой. Подозрительный. Шпрехал мало. Смотрел молча. Оглядывался. Что-то недоброе замыслил. Спешно ушёл, стоило мне только многозначительно так на него посмотреть».

На этом Вася писать перестал. Просто смотрел.

Романыч стоял чуть в стороне, привалившись плечом к стене. Руки в карманах. Воротник поднят. Он тоже смотрел на мальчика. И думал о том, о чём думал уже минут тридцать, а может и сорок. Думал и не мог перестать, хотя очень хотел бы. Потому что мысль была неудобная. Из тех, которые, если начать их думать, до добра никогда не доводят. Последний раз, когда он вот так вот думал, он женился. Тогда казалось, как благородный человек. Сейчас понятно, что как обыкновенный осёл.

Часы на телефоне показали девятнадцать ноль-ноль.

— Фенита ля комедия, Романыч, — сказал Вася, но даже не пошевелился.

Помолчали.

Мальчик же стоял в своём загончике, за невысокой кованой оградой и... дудонил в своё удовольствие. Как всегда.

— Романыч, — сказал Вася, и в этом слове сказано было абсолютно всё.

По крайней мере, Романыч всё отлично уловил. Посмотрел на Васю. Вася не отрываясь смотрел на мальчика. Лицо у него было такое... такое... ну вот когда всем понятно, что надо за второй идти, но решиться никто не хочет.

Романыч вздохнул.

Не тяжело. Не с сожалением. Просто вздохнул. Загнал кислорода в лёгкие, чтобы потом выплюнуть уже совсем иные газы.

Вася наконец обернулся. Посмотрел на Романыча. Кивнул. Коротко, серьёзно, как кивают люди, которые только что без слов договорились о чём-то важном.

Они не ушли.

Стемнело окончательно где-то в половине девятого. Площадь почти опустела. Редкие прохожие шли по краю, не задерживаясь. Ресторанчик на углу светился и гудел голосами, но это было далеко и не в счёт.

Вася и Романыч переместились в тень. Их всё ещё прекрасно было видно, но тень — она тень и есть. Все тайные мероприятия принято было проводить из тени. Принимал это Вася самолично и иных версий не уважал.

Когда последний прохожий завернул за угол и площадь окончательно перешла под контроль секретных агентов, Вася из себя изрёк: