Смоленский упырь

Новый поворот в деле

После визита в Смоленскую жандармерию поручик Гравюров, не теряя ни дня, отправился в СанктПетербург — туда, где, как он полагал, могли отыскаться нити, ведущие к прошлому Анны Быковой. Дорожные размышления не давали ему покоя: слишком уж скудны были сведения, будто ктото старательно стёр из памяти людей всё лишнее, оставив лишь сухие факты.Тем временем Аркадий Семёнович БабаДруцкий спешил в Смоленск, едва получив известие о загадочном исчезновении медсестры Екатерины. Сердце его сжималось от дурного предчувствия: в деле, где смерть и тайны шли рука об руку, любое исчезновение могло обернуться бедой.По прибытии в город он сразу направился в больницу — небольшое здание с выцветшими стенами и окнами, за которыми суетились люди в белых халатах. Здесь, среди запаха лекарств и шёпота тревожных разговоров, Аркадий Семёнович окончательно вошёл в курс дела. Он внимательно выслушал рассказы коллег Кати, вглядываясь в их лица, словно пытаясь прочесть то, что оставалось невысказанным.Затем он взялся за изучение маршрута, по которому девушка ходила на работу и возвращалась домой. Шаг за шагом он повторил её путь, вглядываясь в каждый поворот, в каждую тень у заборов. И вот, дойдя до места, где дорога упиралась в тихий переулок, он остановился: отсюда до дома Кати оставалось всего несколько десятков метров. Следов борьбы не было — ни вырванных пучков травы, ни сбитых камней, ни пятен на земле. Всё выглядело так, будто девушка просто растворилась в вечернем воздухе.— Может, уехала сама куда, — предположил один из жандармских служащих, пожав плечами, словно исчезновение было делом обыденным.Но главврач больницы, седой мужчина с усталыми глазами, твёрдо покачал головой:— Екатерина — образцовый сотрудник. Без предупреждения она уехать не могла. Это не в её характере.Дождавшись хозяйки дома, у которой Катя снимала комнату, БабаДруцкий вместе с ней вошёл в скромное помещение. Комната встретила их тишиной и порядком, от которого становилось не по себе. Кровать была заправлена так тщательно, что на ней не виднелось ни единой складки — будто девушка собиралась вернуться через минуту. У изголовья стояла прикроватная тумбочка, а на ней лежала книга «Новая Элоиза» Руссо с аккуратно вложенной закладкой между страниц, словно прерванное чтение ждало своего часа. Рядом стояло зеркало, окружённое мелкими женскими прелестями — пудреницей, гребнем, флаконом духов, — всем тем, без чего не обходится ежедневный ритуал ухода за собой.Из слов хозяйки Аркадий Семёнович узнал, что Катя была девушкой аккуратной и отзывчивой: всегда готова помочь, никогда не задерживала плату за комнату. Хозяйка вздохнула, теребя край фартука:— Хоть и ухаживали за ней многие юноши, а дальше входной двери её никто не провожал. Она сама так хотела.Собрав все эти крупицы сведений, БабаДруцкий ощутил, как в груди нарастает холодная уверенность. Осведомитель жандармерии лишь развёл руками: мол, никто ничего не видел и не слышал. Но Аркадий Семёнович знал: даже молчание — это тоже след.— Да, сведений немного, — пробормотал он, оглядывая комнату в последний раз. — Но это именно исчезновение, а не переезд в новый город. В этом я уверен.

Глава 6

Размышление статского советника

БабаДруцкий, проснувшись утром, вновь вышел на улицу босиком — чтобы пройтись по росе, ощутить её прохладную свежесть и хоть на миг отрешиться от тяжести сыскных дум. Он брёл вдоль берега озера, где туман ещё цеплялся за камыши, а вода лежала неподвижно, словно застывшее зеркало. В груди теснилось беспокойство, а в голове неумолчно кружились обрывки дел, сплетаясь в тугой, зловещий узор.«Пропажа горничной Марии и медсестры Кати, — размышлял Аркадий Семёнович, вглядываясь в серую гладь воды. — Обе исчезли при загадочных обстоятельствах. Живы ли они?..» К этим тревожным вопросам тут же примешивались другие, не менее мрачные: убийство мельника Осипа, чьё тело злодей оставил прямо на месте преступления, и жуткая находка у дома Игната — голова Фёдора, подброшенная словно в насмешку. Сам Игнат, доведённый увиденным до состояния «овоща», теперь сидел у окна, невидяще глядя перед собой, и ни на чьи слова не отзывался.Не забывалось и неудавшееся покушение на деревенского десятника: Аркадий Семёнович снова и снова прокручивал в памяти ту сцену со стрельбой, убеждаясь, что действительно попал нападавшему в правое плечо. Но нигде в округе никто не обращался за помощью с таким ранением. Ни лекарь, ни знахарка, ни даже случайный попутчик не приносили вестей о раненом.Мысли сыщика невольно возвращались к заметке в местной газете о какомто безумце и к сбивчивому, но пугающе правдоподобному рассказу отца Николая об упырях. По словам священника, ему удалось убить одного из этих существ — за что его и заключили в лечебницу, сочтя безумцем. Но чем дольше Аркадий Семёнович сопоставлял факты, тем твёрже убеждался: он столкнулся не с обычным злом, а с чемто сверхъестественным, древним и беспощадным.Остановившись у кромки воды, БабаДруцкий достал из кармана потрёпанный блокнот и открыл страницу, где аккуратным, чётким почерком были выведены способы умерщвления нечисти: «Отрубить голову кровь мертвеца осиновый кол в сердце».«Так, — пробормотал он себе под нос, закрывая блокнот и пряча его обратно. — Значит, нужно обзавестись осиновым колом». Он на мгновение задумался, а потом кивнул собственным мыслям: «А чтобы голову с плеч снять, достаточно будет и моей шашки. Значит, придётся добавить её в повседневный костюм и носить так же, как и револьвер».Из размышлений его вырвал мягкий, приветливый голос:— Доброе утро, Аркадий Семёнович!Он обернулся и увидел Анну, стоявшую неподалёку с лёгкой улыбкой на лице.— Доброе, Анна, — ответил он, стараясь скрыть в голосе ту тяжесть, что давила на плечи.— Как вы себя чувствуете? Самочувствие улучшается после контузии? — спросила она с искренней заботой.— Да, сейчас получше стало, — кивнул Аркадий Семёнович. — Так что чувствую себя весьма неплохо.— А как там лошадь, которую избил конюх? — поинтересовался Баба-Друцкий, и в его голосе прозвучала та самая тихая твёрдость, с которой он всегда вступалась за слабых.Анна чуть поморщилась, едва услышав про конюха, и произнесла:— Она на поправку идёт. Ветеринар справляется со своими обязанностями.Она подошла ближе и, не раздумывая, взяла БабаДруцкого за руку. Так они и стояли, молча любуясь восходящим солнцем, которое медленно поднималось над имением, заливая крыши и сады золотистым светом. В эти мгновения тревога отступала, уступая место тихому, хрупкому покою — словно сама природа шептала, что даже в самые тёмные времена рассвет неизбежен.

Заросли винограда

День прошёл в кропотливом изучении всех материалов, что накопились за время следствия. Аркадий Семёнович перебирал бумаги, сопоставлял даты, вчитывался в показания, стараясь сложить разрозненные кусочки в единую картину. Но один из главных пазлов попрежнему оставался на месте — невидимый, ускользающий, будто нарочно спрятанный от его взгляда.К вечеру от бесконечных размышлений у БабаДруцкого разболелась голова; к тому же давали о себе знать последствия контузии — в висках пульсировала тупая боль, а перед глазами временами мелькали тёмные пятна. Чувствуя, что ещё немного — и он не сможет отличить догадку от выдумки, Аркадий Семёнович решил выйти на свежий воздух.Он бродил по аллее, тянувшейся вдоль берега озера. Тени от деревьев становились длиннее, а воздух — прохладнее, и эта вечерняя свежесть понемногу смывала усталость. Проходя мимо гостевого дома, он свернул к конюшне: хотелось своими глазами увидеть, как идёт восстановление лошади.Животное и правда заметно окрепло: оно уже уверенно стояло на ногах, а сейчас медленно, будто наслаждаясь каждым глотком, пило воду из корыта. В этом неторопливом движении было чтото успокаивающее, почти утешительное. Аркадий Семёнович подошёл ближе, коснулся тёплой гривы, провёл ладонью по шелковистой шерсти, словно черпая у лошади немного её терпеливой силы, и, тихо вздохнув, снова вышел на улицу.Решив пройтись вдоль загона, он не сразу заметил, как ноги сами вывели его к зарослям дикого винограда — того самого, что в народе звали «девичьим». Лозы густо оплетали пространство, создавая непроницаемую зелёную стену. И вдруг БабаДруцкий увидел: за этим живым занавесом пряталось строение. С главной аллеи его было не разглядеть, да и со стороны дороги — тоже. Только случайно наткнувшись, можно было заподозрить, что тут чтото есть.Аркадий Семёнович раздвинул руками тяжёлые плети винограда и обнаружил дверь, запертую на массивный амбарный замок. Приглядевшись, он заметил свежие царапины на металле и едва заметные следы у порога — такие, какие остаются, когда ктото недавно открывал и закрывал дверь. «Кто же сюда ходил?» — пронеслось у него в голове.Обойдя заросли по кругу, он вдруг замер: откудато изза стены донёсся звук — не то голос, не то стон. Аркадий Семёнович прислушался, сердце забилось чаще. Звук повторился — теперь уже отчётливо похожий на женский стон, приглушённый, но живой.Не найдя поблизости ничего, чем можно было бы сбить замок, статский советник принял решение: нужно раздобыть инструмент и вернуться сюда за полночь, когда усадьба погрузится в сон и никто не помешает. В памяти тут же всплыл лом, который он видел в углу конюшни, — тяжёлый, надёжный, с расплющенным концом. «Им не замок собью, так петли вырву», — мелькнула в голове жёсткая, деловая мысль.Ещё раз взглянув на дверь, за которой таилась неизвестность, Аркадий Семёнович тихо отступил назад, прикрывая проход лозами так, чтобы никто посторонний не смог случайно наткнуться на эту находку. В груди нарастало тревожное предвкушение: возможно, именно здесь, в этом забытом уголке,скрывался тот самый недостающий пазл, без которого вся картина преступления оставалась неполной.

Тайна старого подвала

Дождавшись полуночи, Аркадий Семёнович БабаДруцкий, как человек дела и привычки, первым делом проверил барабан револьвера — не ради перестраховки, а дабы не оказаться в глупом положении, когда судьба потребует решимости. Убедившись, что оружие исправно, он снарядил ещё два барабана и упрятал их в кобуру — на войне, как на войне, а в сыскном деле и подавно. К ним прибавил переносной масляный фонарь: вещь немудрёная, зато верная — в отличие от иных новомодных приспособлений, склонных гаснуть в самый неподходящий миг.Как только часы пробили полночь, статский советник вышел на улицу, ступая бесшумно, будто сам стал частью ночной тишины. Маршрут он продумал заранее и теперь двигался по нему с той размеренной уверенностью, какая бывает у человека, сознающего, что обратного пути нет. Зайдя на конюшню, он подхватил лом — тяжёлый, сработанной на совесть, с расплющенным концом, — и направился к зарослям дикого винограда, скрывавшим таинственное строение.Раздвинув густые плети, Аркадий Семёнович поставил на землю фонарь. Тот отбрасывал неровный, дрожащий круг света, в котором тени казались живыми и коварными. Сжав лом обеими руками, он попытался просунуть его между ухом завесы и дужкой замка, навалившись всем телом. Но металл скользнул, и лом, точно насмехаясь, выскользнул из рук, едва не ударив его по ноге.— Вот зараза! — выругался БабаДруцкий сквозь зубы, но без отчаяния — скорее с досадой на собственную оплошность.Он ещё раз оглядел дверь. Замок держался крепко, словно насмехался над всяким, кто посягнёт на его тайну. Но завесы, крепившиеся к стене, выглядели менее надёжными. Аркадий Семёнович вонзил лом между стеной и петлёй — точнее, в клец, на котором держалась завеса, — и потянул на себя. С глухим хрустом, похожим на стон старого дерева, клец вышел из кирпичной кладки. Ту же операцию он проделал с нижней петлёй. Вырвав обе, он отложил лом и, навалившись на дверь всем телом, сдвинул её с места, открывая тёмный, зияющий проём, из которого пахнуло сыростью и чемто древним, давно забытым.Схватив фонарь, БабаДруцкий шагнул внутрь. Свет выхватил из темноты каменные ступени, уходившие вниз, в сырую, промозглую тьму. Помещение походило то ли на старый подвал, то ли на родовой склеп, забытый и проклятый временем.Ступая осторожно, Аркадий Семёнович спускался всё ниже. Внизу его встретил запах сырости, пыли и чегото горького, едкого — будто здесь годами жгли смолу и травы, пытаясь изгнать не то крыс, не то иные, куда более зловещие сущности. Стены были закопчены следами факелов, а тени плясали, искажая пространство и заставляя сомневаться в собственном зрении.Медленно поворачиваясь и водя лучом фонаря по углам, он вдруг замер: в полумраке висело тело, превратившееся в мумию. По остаткам одежды он сразу узнал горничную Марию.«Не успели» — мелькнула горькая мысль, острой иглой вонзаясь в сознание. И тут же, словно в укор самому себе, пришла другая: «А ведь ты и не мог успеть, пока не разгадал замысел».Пройдя дальше, он услышал слабый, едва уловимый стон из дальнего угла. Сердце ёкнуло, и он поспешил туда, водя лучом по стенам. В свете мелькнули верёвки, крюк, а на нём — ещё одно подвешенное тело. Руки жертвы были связаны, и в таком положении она провисела, судя по всему, долго: суставы плеч вышли из пазов, обе руки были вывихнуты.Подойдя ближе, Аркадий Семёнович стиснул зубы: это была медсестра Катя, пропавшая всего несколько дней назад. И она ещё дышала — слабо, прерывисто, но дышала.БабаДруцкий поставил фонарь, подошёл к девушке, обхватил её за талию и приподнял, снимая верёвку с крюка. Опустив Катю на пол, он первым делом развязал ей руки, затем прислушался: да, дыхание было, хоть и едва заметное.Осмотрев её, он заметил на запястьях вскрытые вены, перемотанные тряпками. «Мучитель не хотел, чтобы она умерла быстро, — понял он с леденящим спокойствием, свойственным лишь тем, кто видел смерть вблизи и научился её распознавать. — Он желал иного — чтобы она страдала».Не теряя ни секунды, Аркадий Семёнович подхватил Екатерину на руки, схватил фонарь и бросился к выходу. Он не стал закрывать двери — сейчас это было неважно. Стремительно миновав ступени, он вылетел наружу, словно убегая не только из этого проклятого места, но и от самой смерти, тянувшей к девушке свои когтистые пальцы.Добежав до гостевого дома, он внёс Катю в свою комнату и осторожно уложил на кровать. Сам же, не задерживаясь ни на миг, помчался обратно на конюшню. Серый мерин с чёрными вкраплениями уже ждал его, будто чувствуя, что этой ночью ему предстоит нести не просто всадника, а надежду на спасение.Оседлав коня, БабаДруцкий вернулся к гостевому дому, бережно усадил ослабевшую Катю перед собой, сел в седло и пришпорил мерина. Конь рванул с места, унося их прочь, в сторону деревни, к дому десятника — туда, где могли помочь, где ещё была надежда. Ветер свистел в ушах, ночь расступалась перед ними, а Аркадий Семёнович шептал про себя: «Только бы успеть Только бы не опоздать во второй раз».

В доме десятника

Домчавшись до дома десятника, Аркадий Семёнович соскочил с лошади и, подхватив Екатерину на руки, устремился к крыльцу. Михаил Васильевич вышел во двор ровно в тот миг, когда БабаДруцкий почти достиг порога.— Кого там принесло? — пробурчал десятник, щурясь в полутьме.— Это я, Михаил Васильевич, — откликнулся статский советник, голос его звучал глухо, будто пробивался сквозь тяжёлую усталость. — Помощь ваша нужна.Десятник пригляделся, разглядел девушку на руках у сыщика — и мигом посерьёзнел. Распахнув дверь, он торопливо проговорил:— Проходите, давайте, кладите её пока на кровать. А я сейчас мигомОн накинул сюртук, сунул ноги в сапоги и кудато заторопился, пока Аркадий Семёнович остался сидеть подле Кати. Поднеся ладонь к её шее, он нащупал пульс — слабый, неровный, но живой.«Хорошо, — подумал он с коротким, почти невесомым вздохом облегчения. — Жива».Не успел он задуматься, куда подевался десятник, как в сенях раздался его голос:— Проходи, Раиса! Там она, на кровати!В комнату вошла сонная баба Рая — в платке, накинутом на плечи, с лицом, ещё хранящим отпечаток дремоты, но уже собранным и строгим, как у человека, привыкшего встречать беды лицом к лицу.— Так, а ну подвинься, — скомандовала она БабаДруцкому, зыркнув на него так, что спорить не хотелось. — А ты, Михаил, подай поближе лампу — дай посмотрю как следует.Она склонилась над девушкой, внимательно вгляделась в её лицо, потом перевела взгляд на руки.— Ух, и кто ж это с тобой сделал, милая — проговорила она тихо, почти шёпотом, в котором слышались и гнев, и жалость.— Скоро там вода? — рявкнула знахарка, не оборачиваясь.— Сейчас, сейчас! — отозвался Михаил Васильевич и подал тазик с горячей водой.— Вот этот пучок завари в кипятке, да побыстрее, — распорядилась баба Рая, развернув платок и доставая из него пучки сушёной травы. Она шептала чтото себе под нос, раскладывая их по столу, пока не выбрала два нужных, и только тогда принялась осторожно развязывать кровавые тряпки на руках Екатерины.Аркадий Семёнович тем временем расхаживал по комнате взадвперёд, уперев руку в бороду, будто хотел силой мысли ускорить время.— А ты сядь и не мельтеши! А лучше вообще выйди вон! — рявкнула на него знахарка, и в голосе её прозвучала та непререкаемая властность, какая бывает у людей, знающих, что в беде нет места суете.БабаДруцкий на миг замер, будто наткнувшись на невидимую стену, затем коротко кивнул и вышел во двор. Усевшись на лавочку под навесом, он уставился в темноту, где звёзды уже начинали тускнеть, уступая место предрассветной серости. Рядом вскоре оказался и Михаил Васильевич — его тоже выставили за дверь.Так они и просидели на улице до самого рассвета, молча, каждый со своими думами, пока во двор наконец не вышла баба Рая.Аркадий Семёнович тут же поднялся, шагнул к ней:— Ну, как она?— Не волнуйся, жить будет, — ответила знахарка сдержанно, без лишней торжественности — так говорят люди, видевшие смерть и знающие цену простым словам. — Но пока с расспросами не приставай: слаба она ещё. А то знаю я вас, таких сыщиков: так и норовите лезть со своими расспросами, едва человек дух переведёт.— Ты, Михаил, поди сюда, — позвала она десятника.Они вошли в дом, а через некоторое время вышли обратно. На ходу баба Рая протянула десятнику пучок трав:— Настаивай и давай ей пить три раза в день. А я пошла. Всё — на волю Божью.Знахарка направилась к калитке, а сыщик и десятник остались стоять у порога.Первым заговорил Аркадий Семёнович:— Так, Михаил Васильевич, слушай. Нужно сделать так, чтобы местные не прознали, что в твоём доме девица. Пока я со всем не разобрался — кто её похитил и что за ирод с ней такое сотворил.— Слушаюсь, — кивнул десятник, глядя твёрдо, без тени сомнения. — Ни одна живая душа не прознает. А ты, сыщик, уж постарайся найти этого зверя проклятого.БабаДруцкий коротко склонил голову в знак благодарности, затем вернулся к лошади, вскочил в седло и направил коня в сторону имения. Рассвет уже разливался по небу, окрашивая крыши и поля в бледнозолотые тона, а в груди у Аркадия Семёновича теснилось то самое знакомое чувство — смесь тревоги и решимости, какая бывает у человека, ступившего на след, который может привести либо к разгадке, либо к гибели.

Глава 7

Архив

СанктПетербург. Два часа пополудни. Министерство внутренних дел. Архив.Поручик Гравюров сидел за рабочим столом сотрудника архива — узким, потёртым, с облупившимся лаком на краю, будто и он устал от вечного соседства с бумагой. Вокруг него громоздились стопки папок с личными делами — как баррикады, возведённые из чужой судьбы; казалось, ещё немного — и они сомкнутся над ним, погребая под тяжестью чужих тайн.Архив являл собой образец той самой государственной упорядоченности, которая в иных местах выглядела как торжество порядка, а здесь, в полумраке, походила на погребение живого под грузом прошлого. Помещение тянулось вдаль, теряясь в сероватой дымке, и было уставлено стеллажами из тёмного дуба — массивными, основательными, словно созданными не для хранения бумаг, а для сдерживания чегото опасного, что могло вырваться наружу, едва лишь ослабеет замок. Стеллажи уходили вверх почти под самый потолок, где в узких щелях между балками висела паутина, похожая на забытые кружева.Узкие проходы между рядами напоминали лабиринт, в котором легко было потерять не только направление, но и ощущение времени: заблудиться здесь было проще простого — можно было бродить меж полок до завтрашнего вечера и так и не отыскать выхода, ибо каждый проход был неотличим от предыдущего, а таблички с номерами тонули в полумраке. Пахло здесь особым, ни с чем не сравнимым запахом: старой бумагой, прогорклым клеем, пылью, въевшейся в дерево, и едва уловимой горечью чернил, будто само пространство помнило каждое написанное слово и хранило его, даже когда люди давно забывали.Гравюров методично перебирал папки, одну за другой, медленно переворачивая страницы и вчитываясь в каждое предложение, словно выискивая в сухих строках тот самый незаметный изъян, который выдаст истину. Он не торопился: в сыскном деле спешка — первый враг, а в архиве времён Александра III и вовсе была бы непростительной дерзостью. Здесь всё требовало почтения: и тишина, и пыль, и даже скрип пера, если бы ктото решился чтото записать.Рядом лежал его блокнот — не для изящных фраз, а для фактов: чётких, безжалостных, не терпящих двусмысленности. Сейчас он был открыт на странице, где сухим, деловым почерком были выведены строки: «За неделю до свадьбы Быкова и Анны опекуны девушки — её дядя и тётя, Александра Савельевич и Анастасия Петровна Мышкины, — исчезли при загадочных обстоятельствах. Тела так и не были обнаружены. Дело закрыто за отсутствием состава преступления. Дело вёл титулярный советник Парфёнов».Поручик задержал взгляд на этих строках, словно надеясь, что они сами собой дополнятся недостающими деталями. Из прочих сведений ему удалось установить, что родители Анны умерли, когда ей исполнилось десять лет, и дядя с тётей по матери приняли её на воспитание. Она окончила Костромской институт благородных девиц — учреждение строгое, почти монастырское, где девушек учили не столько наукам, сколько достойному поведению и умению молчать там, где следовало молчать. После выпуска она собиралась поступить на должность санитарки в один из кавказских артиллерийских полков — решение смелое, почти дерзкое для барышни её круга. Но планам не суждено было сбыться: вместо Кавказа она оказалась женой помещика из Смоленской губернии.— Да, негусто… — пробормотал Гравюров едва слышно и невольно пожевал кончик карандаша — привычка, выдававшая внутреннее напряжение.«А вот Парфёнова нужно найти и поговорить о столь загадочном деле с исчезновением опекунов, — подумал он, постукивая карандашом по краю стола. — Так, может, отсюда и растут ноги…»Он на мгновение прикрыл глаза, выстраивая в голове цепочку событий: сиротство, институт, внезапная свадьба, исчезновение опекунов… Слишком много резких поворотов, слишком много случайностей, складывающихся в тревожный узор. В эпоху, когда государство стремилось к порядку и ясности, такие прорехи в судьбах выглядели особенно подозрительно — словно ктото нарочно стёр лишние линии, оставив лишь контур, по которому невозможно было угадать лицо.Продолжая листать папки, Гравюров решил, что первым делом нужно отыскать титулярного советника Парфёнова — пусть даже придётся объехать полгорода, поднимая старые связи и тряся за грудки каждого, кто хоть краем уха слышал о том деле. А следом — отправить запрос в Костромской архив: возможно, там отыщутся нити, которые в Петербурге давно сочли оборванными.Ещё раз окинув взглядом бесконечные стеллажи, он вздохнул, поправил манжеты и вновь склонился над очередной папкой. В этом море бумаг таилась разгадка — он чувствовал это каждой жилкой. Оставалось лишь не утонуть, пока он будет её вылавливать, и не дать архиву поглотить себя целиком — ведь здесь, среди тысяч дел, легко было поверить, что вся человеческая жизнь — не более чем несколько исписанных листов, упрятанных в серую папку под очередной порядковый номер.

Имение Быкова

— Как же он меня достал, этот БабаДруцкий! Везде свой нос засунет! — проревел помещик Быков, ударив кулаком по столу так, что серебряный поднос с графином дрогнул и жалобно звякнул. Лицо его побагровело, жилы на шее вздулись, будто он готов был сию минуту броситься в погоню за неугомонным сыщиком и выставить его за ворота пинком.— Успокойся, милый. Он сыщик — это его работа, — спокойно отозвалась Анна, не поднимая глаз от дамского столика, где она неторопливо раскладывала гребни и флаконы с духами, приводя в порядок свой туалет. В её голосе не было ни раздражения, ни оправдания — лишь та мягкая уверенность, с какой говорят люди, привыкшие гасить чужие бури одним тихим словом.— Работа… Работа — это когда приехал, зафиксировал, отписался: мол, медведь задрал, несчастный случай, дело закрыто. Нет же! Нужно всё выгребать на поверхность, выворачивать наизнанку, копаться в грязном белье, будто ему удовольствие от этого! — Быков снова вспыхнул, шагнул к окну, потом резко обернулся, словно искал, на что бы ещё сорвать гнев.— Да и помощник этот… как его… фамилия такая странная… Гравюров, — коротко добавила Анна, едва заметно улыбнувшись уголками губ.— Вот именно! Тот ещё шнырь! Везде лазит и лазит! А сейчас вообще кудато исчез. Может, вынюхивает чтото… Как крыса: везде щель найдёт! — Быков аж захлебнулся от возмущения, и лицо его стало пунцовым, точно у человека, которого несправедливо обидели в самом дорогом.Анна лишь тихо вздохнула, продолжая перебирать гребни, будто эти мелкие, привычные движения помогали ей удерживать равновесие посреди бушующего моря мужниного гнева.— Пусть работают, — проговорила она наконец, поднимая спокойные глаза на Быкова. — Они здесь, заняты, со всем разберутся — и это нам на руку, дорогой. Чем больше они копают, тем меньше ктото другой станет присматриваться к нашему имению. Пусть думают, что всё под контролем.Быков только махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и устало опустился в кресло, потяжелевший от собственных криков.— Ладно… Давай спать. А то я с этими сыщиками до шестидесяти не доживу, — буркнул он, прикрывая глаза и откидываясь на спинку кресла.Анна кивнула, погасила лампу, и комната погрузилась в полумрак, где тени легли ровно и спокойно, будто и не было только что этой вспышки ярости.А тем временем Аркадий Семёнович БабаДруцкий снова ехал по просёлочной дороге к дому десятника. Копыта коня мерно отбивали ритм по утоптанной земле, а в голове у статского советника крутились мысли, не дававшие покоя ни днём, ни ночью.«Девушка идёт на поправку… Работают травы бабы Раи, — думал он, слегка поводя плечами, будто сбрасывая с себя дорожную пыль и усталость. — Нужно будет с ней побеседовать. На тему упырей… Может, она что знает. Отец Николай говорил уверенно, будто сам видел нечисть… И ведь не похож он на безумца. А если и вправду чтото есть — не людское, не простое…»Мысль об этой тёмной, почти сказочной нечисти никак не покидала его, царапая сознание, как царапает кожу колючка, застрявшая в рукаве и незаметная на первый взгляд, но причиняющая боль при каждом движении. Он не любил мистики, предпочитая ей твёрдые улики и логические цепочки, но здесь улики обрывались, а логика спотыкалась о необъяснимое.Подъезжая к дому десятника, он замедлил коня, вглядываясь в окна, за которыми мерцал тусклый свет. Там, за этими стенами, теплилась надежда на разгадку — или хотя бы на ещё одну ниточку, которую можно будет потянуть, не боясь, что она тут же оборвётся.