Смоленский упырь

Заметка о безумце

При очередном визите доктора Родченко в имение Быкова обстоятельства сложились как нельзя кстати. Барин занемог, и врач прибыл осмотреть больного; этим стечением дел и решил воспользоваться БабаДруцкий. Дождавшись, когда Родченко выйдет от пациента, Аркадий Семёнович подошёл к нему без предисловий — в сыщицком деле лишние церемонии лишь мешали ходу мысли.— Александр Родионович, позвольте вопрос не по прямой вашей службе, — произнёс он сдержанно, но с той особой настойчивостью, какая появлялась у него, когда нить расследования ускользала сквозь пальцы. — Не обращался ли к вам в последние дни ктолибо с огнестрельным ранением плеча?Родченко взглянул на него с искренним удивлением — и в этом взгляде не было ни тени утайки, лишь недоумение человека, которого спросили о чёмто совершенно немыслимом:— Нет, Аркадий Семёнович, с такими просьбами ко мне никто не обращался. Да и откуда бы? Огнестрельные раны — дело редкое, а в наших краях и вовсе небывалое. Каждый такой случай был бы на слуху.БабаДруцкий чуть склонил голову, принимая этот ответ как факт, а не как отговорку.— Благодарю, — кивнул он спокойно. — А теперь, если позволите, вопрос по делу, которое мы с вами начали. Вы упоминали об особенностях раныДоктор на мгновение помрачнел, будто возвращаясь мыслями к тому холодному, безмолвному телу у мельницы, и проговорил негромко, взвешивая каждое слово:— При более глубоком осмотре я обнаружил в ране мельника следы трупного яда. И это, признаться, ставит меня в тупик. С момента гибели Осипа прошло недостаточно времени, чтобы в его собственном организме успел образоваться трупный яд. Следовательно, яд был занесён извне — с орудием, которым нанесли рану, либо с чемто иным, что соприкоснулось с повреждением.Аркадий Семёнович слушал, не перебивая, и лишь пальцы его чуть крепче сжали край блокнота.— Это важное сведение, Александр Родионович, — произнёс он наконец, раскрывая блокнот и выводя чёткие, аккуратные строки: «В теле мельника — трупный яд, не принадлежащий ему самому». Как бы ни звучали эти слова, на первый взгляд почти тавтологично, для БабаДруцкого они были не просто записью, а звеном цепи — маленькой, но тяжёлой деталью, которая могла потянуть за собой всю конструкцию.Родченко слегка нахмурился, будто хотел чтото добавить, но, встретив спокойный, сосредоточенный взгляд Аркадия Семёновича, лишь сдержанно кивнул и, попрощавшись, направился к выходу.Оставшись один, БабаДруцкий на мгновение прикрыл глаза, мысленно перебирая услышанное. Трупный яд, занесённый извне Укус, похожий на человеческий Сила, способная швырнуть крепкого мужчину на несколько саженей И ни одного раненого, искавшего помощи у повитухи или врача. Всё это сплеталось в узор, чуждый привычной логике, и оттого ещё более тревожный.В тот же день Аркадий Семёнович решил обратиться к иной стороне деревенских тайн — к тому, что попадало на страницы газет. Он велел принести подшивки местной прессы за последние полгода и погрузился в чтение, вглядываясь в каждую заметку, даже самую нелепую. Порой статьи напоминали бред, будто их писал человек, утративший связь с реальностью; но именно в этой грани между безумием и правдой БабаДруцкий надеялся отыскать намёк.И вот, переворачивая пожелтевшие страницы, он вдруг замер, наткнувшись на короткую, почти затерявшуюся среди объявлений и сводок заметку. В ней рассказывалось о некоем человеке, который клялся, что убил упыря осиновым колом — и будто бы тело чудовища вспыхнуло огнём и обратилось в прах. Над рассказчиком посмеялись, сочли его безумцем и препроводили в психиатрическую больницу.Аркадий Семёнович долго смотрел на эти строки, будто пытаясь прочесть между ними то, что осталось невысказанным. Статья выглядела как нелепая выдумка, достойная лишь презрительной усмешки. Но в свете того, что он уже знал — укуса, трупного яда, невероятной силы преступника, — она вдруг зазвучала иначе: не как свидетельство безумия, а как отголосок чегото куда более зловещего.Он аккуратно вырезал заметку, сложил её и убрал в блокнот, рядом с другими ниточками, которые пока не желали сплетаться в единую картину. Но Аркадий Семёнович знал: рано или поздно клубок начнёт разматываться. Главное — не упустить тот миг, когда первая ниточка дрогнет и потянет за собой остальные.

Глава 3

Взрыв в лечебнице

На протяжении нескольких дней Аркадия Семёновича не покидала мысль поговорить с человеком, который клялся, будто убил упыря. Мысль эта, сколь бы ни казалась она граничащей с безумием, цепляла его своей странной логикой: там, где здравый смысл натыкался на глухую стену, порой выручало свидетельство того, кто сам шагнул за грань привычного. Подняв свои связи и пустив в ход чин статского советника, БабаДруцкий установил личность пациента: тот находился в Смоленске, в психиатрической больнице, и прежде был священником в одном из сёл Смоленской губернии — звали его отец Николай, в миру — Николай Иванович.Перед отъездом Аркадий Семёнович пригласил Гравюрова и, глядя ему прямо в глаза, велел оставаться в имении, продолжать искать ниточки в деле — и быть при этом предельно осторожным. В словах его не было ни угрозы, ни излишней строгости — лишь та спокойная твёрдость, с какой опытный наставник предостерегает ученика от роковой ошибки.Прибыв в Смоленск, БабаДруцкий не стал терять времени на церемонии. Он немедленно потребовал встречи с отцом Николаем. Главный врач больницы, хоть и не без внутреннего сопротивления, всё же уступил: перед ним стоял статский советник, а с чинами и связями в таких заведениях предпочитали не спорить. Проводив Аркадия Семёновича к больному, доктор остановился у двери палаты, словно намереваясь держать разговор под надзором. Но БабаДруцкий твёрдо, без лишних слов, потребовал оставить их наедине. Врач помедлил, будто взвешивая последствия, затем сдержанно поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь.Аркадий Семёнович приблизился к койке, на которой сидел отец Николай — не старик, но человек, в чьих глазах читалась усталость, куда более глубокая, чем простая телесная немощь.— Доброго времени суток, Николай Иванович, — произнёс БабаДруцкий спокойно, без показной мягкости, но и без холодности. — Я вот к вам с вопросом пожаловал. Расскажите, пожалуйста, о том событии, когда вы, по вашим словам, убили упыря.Отец Николай окинул статского советника внимательным взглядом — с ног до головы, будто пытаясь прочесть не мундир и не чин, а то, что скрывалось за ними.— А почему вы интересуетесь этой историей? — спросил он негромко, и в голосе его не было ни вызова, ни надежды на понимание — лишь усталое любопытство.— Я расследую дело, в котором многое не укладывается в привычные рамки, — честно ответил Аркадий Семёнович.— Молчите, не надо объяснять, — перебил его отец Николай с горькой усмешкой. — Я и так знаю. Вы столкнулись с непонятными смертями и исчезновениями, и детали событий никак не хотят складываться в единую картину. Слишком много нестыковок, слишком много такого, что здравый смысл отвергает, а глаза видели.— Совершенно верно, — кивнул БабаДруцкий, не пытаясь ни приукрасить, ни скрыть правду.— Так я и думал, — проговорил Николай Иванович и, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы, начал рассказ:— Поначалу в селе пропадал скот — одна-две коровы в месяц. На это ещё можно было закрыть глаза: волки, бродяги, дурная случайность. Но затем началось иное. Первым пропал наш местный пьяница Алёшка. Человек он был никчёмный, родни близкой не имел, потому его исчезновение почти никто и не заметил. А после этого пропажи пошли чаще — почти каждую неделю. И главными жертвами становились молодые девушки, девственницы. Да, она не брезговала и другими, но девственниц любила убивать особо.Аркадий Семёнович слушал, не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте.— И самое страшное было в том, — продолжал отец Николай, и голос его, до того ровный, вдруг дрогнул, — что она была женщиной — и женщиной высокого статуса в обществе. Именно это долгое время позволяло ей скрываться. Куда бы я ни обращался, куда бы ни писал — везде приходили отписки: следствие ведётся, показания учтут. А убийства продолжались. И тогда я понял: ждать помощи неоткуда.Он помолчал, будто возвращаясь мыслями в те дни, когда ещё верил, что может чтото изменить.— Я перевернул всю церковную литературу, изучал всё, что касалось нечистой силы. И понял: обычное оружие ей вреда не приносит. Тогда я стал искать способы умерщвления. Выяснилось, что есть три верных способа: осиновый кол, кровь мертвеца и обезглавливание. В момент своего повествования отец Николай то и дело вздрагивал — будто каждое произнесённое слово цепляло его за старую, едва затянувшуюся рану. А когда речь дошла до самой схватки, лицо его потемнело, стало чернее тучи; он и вовсе с трудом подбирал слова, словно они, тяжёлые и шершавые, застревали в горле.— Я узнал, кто она, — продолжал он, и голос его, до того ровный, вдруг дал трещину. — Подготовился, начал выслеживать, готовиться к битве Я уже говорил, что не учёл её силы. Она была не просто нечистью — она была стихией.Он помолчал, будто снова видел перед собой ту ночь: тёмные силуэты изб, лунный свет, ложившийся на землю серебряными пятнами, и её — неподвижную, словно вырезанную из самой тьмы.— Так вот, я выбрал момент и замахнулся шашкой. Шашка эта мне от отца досталась, от казака; в нашем роду она по наследству переходит, из поколения в поколение. Сталь хорошая, острая Я думал, одного удара хватит. Но не успел я и глазом моргнуть, как она оказалась у меня за спиной. Хоть и тварь, и нечисть, а красоты неописуемой — в этом была её погибель и наша беда: она завораживала, лишала воли.Отец Николай сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели.— Она швырнула меня так, что я и понять не успел, как очутился подле крыльца. Будто тряпичную куклу метнула. В открытом бою у меня не было ни единого шанса. Но, как я уже говорил, она любила играть со своими жертвами. Наслаждалась их страхом, их предсмертной агонией — словно пила не только кровь, но и сам ужас. Вот эта её страсть к игре меня и спасла. В какойто миг она потеряла бдительность, замерла, любуясь своей властью И тогда я, собрав последние силы, воспользовался этой секундой. Из последних сил вогнал ей осиновый кол в грудь.Он закрыл глаза, будто перед ним вновь вспыхнуло то жуткое пламя.— Она зашипела, словно раскалённое железо бросили в воду. Потом вспыхнула — и рассыпалась в прах. Ни костей, ни пепла, ни следа Только запах гари остался, да и тот вскоре развеялся.БабаДруцкий слушал, не перебивая, и лишь изредка делал пометки в блокноте. Он не стремился ни разубедить рассказчика, ни поддакнуть ему — он искал в этой истории не истину веры, а истину факта: то, что можно было потрогать, проверить, сопоставить. И сейчас, среди всей этой жуткой мистики, он вычленял главное: невероятную силу твари, её способность мгновенно перемещаться, её пристрастие к игре с жертвами — и три способа её уничтожения.Закончив запись, Аркадий Семёнович поднял взгляд и тихо спросил:— Вы сказали, что она была женщиной высокого положения. Не было ли в её облике какихлибо примет, по которым её можно было бы опознать? Перстень, брошь, особая манера держатьсяОтец Николай горько усмехнулся:— Приметы Да разве в том дело? Она могла носить хоть корону — и всё равно никто бы не поверил. А если и поверил, то сделал вид, что нет. В нашем мире куда проще объявить человека безумцем, чем признать, что рядом с нами ходит нечто, чему нет места ни в законе, ни в вере.Аркадий Семёнович кивнул, принимая и эту горечь. Он закрыл блокнот, аккуратно убрал его во внутренний карман и, чуть помедлив, произнёс:— Спасибо вам, Николай Иванович. Вы рассказали то, что сочли бы бредом девяносто девять человек из ста. Но я не из их числа. Я ищу правду, какой бы странной она ни казалась.С этими словами он поднялся, коротко поклонился и направился к двери. Но едва он переступил порог палаты, как мир раскололся оглушительным грохотом.Взрыв ударил по сознанию, как тяжёлый молот по наковальне. Когда Аркадий Семёнович пришёл в себя, его встретила густая, звенящая пустота: в ушах стоял такой пронзительный звон, что все прочие звуки будто исчезли. Голова раскалывалась от боли, перед глазами плыли тёмные пятна, тошнота подступала к горлу. Он попытался подняться, пошатываясь, опираясь на стены, словно они были единственной опорой в этом внезапно ставшем враждебным мире.Его подхватили под руки собравшиеся к тому времени зеваки, усадили в повозку и доставили в ближайшую больницу. И пока колёса мерно стучали по булыжнику, Аркадий Семёнович, борясь с дурнотой, успел подумать лишь одно: этот взрыв не был случайностью. Ктото не хотел, чтобы он услышал рассказ отца Николая. Или не хотел, чтобы ктолибо узнал, что этот рассказ — не безумие, а свидетельство.

Больничная палата

Аркадий Семёнович пришёл в себя в палате больницы. Перед глазами всё ещё плыла картинка, и он никак не мог сфокусировать взгляд на чёмлибо определённом; приходилось то и дело закрывать глаза — от этого ощущения, рождённые контузией, становились хоть чуточку легче. Сквозь тонкие стены доносились голоса из коридора — мужской басок, торопливые женские шаги, обрывки фраз; в этом разноголосом хоре Аркадий Семёнович вдруг безошибочно вычленил голос поручика Гравюрова. Тот, судя по напору, буквально «прорывался» к нему, на ходу отбиваясь от увещеваний медсестёр и санитарок, которые строго твердили, что статского советника беспокоить нельзя ни под каким видом.Наконец, судя по тяжёлым, решительным шагам, поручик добрался до двери.— Я на пять минут, только взглянуть, что с ним! — бросил он комуто с той стороны, и следом за ним в палату проскользнула молоденькая медсестра Катя — робкая, с виновато опущенными ресницами.— Я ему говорила, что к вам нельзя, ваше высокородие — проговорила она, будто оправдываясь.— Ступайте, Катенька, всё хорошо, — тихо, но отчётливо произнёс БабаДруцкий, и девушка, благодарно кивнув, поспешно выскользнула за дверь, оставив её чуть приоткрытой.Гравюров шагнул вперёд, и на лице его, обычно сдержанном и деловитом, мелькнуло такое откровенное облегчение, что Аркадий Семёнович невольно улыбнулся — насколько позволяла тяжесть в голове.— Рад вас видеть в здравии! — выпалил поручик, и в голосе его звучала не просто служебная почтительность, а искренняя, почти мальчишеская радость. — С вами всё хорошо?— Не ссовсем, мой друг, — медленно, подбирая слова и невольно заикаясь на первом слоге, ответил БабаДруцкий. — Кконтузия мучает Да и ккартинка плывёт перед глазами. Ккак будто смотришь сквозь запотевшее стекло. Но нничего Скоро вернусь в строй.Поручик хотел было возразить, сказать чтонибудь ободряющее, но, взглянув на осунувшееся лицо Аркадия Семёновича, лишь сдержанно кивнул.— Поправляйтесь, ваше высокородие. Тут Анна гостинцы передала. Честно говоря, когда узнала, что вы пострадали, сама хотела явиться к вам, но я её не пустил. Сказал, что нет смысла беспокоить вас понапрасну.— Сспасибо, — произнёс БабаДруцкий чуть слышно, и это короткое слово прозвучало куда весомее долгих благодарностей. — Передайте ей передайте, что я ценю её заботу.— Обязательно передам, — кивнул Гравюров, потом, помедлив, добавил уже спокойнее, поделовому: — А я пока не буду сидеть сложа руки. В деревне проработаю ещё несколько версий. Коечто уже нащупывается, но без ваших указаний лезть дальше боюсь — вдруг сверну не туда.Аркадий Семёнович чуть прикрыл веки, собираясь с силами, чтобы дать хоть несколько точных распоряжений, но понял: сейчас мысли путаются, а любое слово даётся с усилием.— Дделайте, как считаете нужным, но оосторожно, — проговорил он наконец, и в этих словах прозвучала не слабость, а доверие. — И если вдруг наткнётесь на упоминание о какойнибудь даме высокого положения, которая исчезла в округе в последние годы, — остановитесь. Ззапомните имя. Это может быть важно.Гравюров чуть нахмурился, уловив в словах начальника ту самую нить, которую сам пока не мог нащупать, но кивнул твёрдо:— Будет исполнено, Аркадий Семёнович.Он ещё немного постоял у изголовья, будто не решаясь уйти, потом коротко поклонился и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.Оставшись один, БабаДруцкий снова прикрыл глаза. Шум в голове не стихал, а плывущие перед взором пятна не желали складываться в чёткие очертания. Но среди этой мутной ряби вдруг проступила одна ясная мысль: рассказ отца Николая, трупный яд в ране мельника, запертая изнутри дверь мельницы — всё это не отдельные загадки, а части одной зловещей мозаики. И ктото очень не хотел, чтобы он её собрал: недаром прогремел тот взрывОрганизм, хоть и медленно, восстанавливался, но силы таяли, и Аркадий Семёнович почувствовал, как его неумолимо утягивает в глубокий, тяжёлый сон. Перед тем как окончательно провалиться в него, он успел подумать лишь одно: «Пусть Гравюров ищет. А я я должен вспомнить. Должен ухватить ту деталь, которая всё объяснит».

Тягость больничной койки

Статский советник не привык столько времени проводить в постели — да, в постели, но на больничной койке, под жёстким казённым одеялом, среди запаха карболки и тиканья часов в коридоре. Это бездействие тяготило его куда сильнее, чем головная боль и мутная пелена перед глазами: Аркадий Семёнович чувствовал, как минуты, проведённые в палате, утекают впустую, а дело тем временем обрастает новыми тайнами и, быть может, новыми жертвами.За ним ухаживала медсестра Катя. И Аркадий Семёнович вскоре заметил, что отношение Катеньки к нему не такое, как к прочим пациентам: в её заботе сквозил какойто особенный трепет, почти благоговение перед чином и возрастом, но вместе с тем и искреннее участие. Она будто чувствовала, что этот пациент не из тех, кто станет капризничать или требовать лишнего, — и оттого старалась дать ему ровно столько тепла, сколько он был готов принять.Она постоянно оказывалась рядом: когда ему наконец разрешили выходить во двор и дышать свежим воздухом, Катя непременно шла следом, держась чуть позади, но так, чтобы в любой миг успеть поддержать, если вдруг закружится голова. То обед принесёт, то подушку поправит, то молча посидит у окна, пока он, прикрыв глаза, боролся с тошнотой и звоном в ушах. Однажды она даже попыталась накормить его с ложечки — и тут Аркадий Семёнович, хоть и чувствовал себя разбитым, не сдержал улыбки и твёрдо, но без резкости, остановил её:— Хоть я и контужен, Катенька, а руки у меня на месте. Покушать сам смогу.Девушка вспыхнула, будто её уличили в излишней вольности, и торопливо опустила взгляд:— Простите, ваше высокородие Просто мне кажется, что вам сейчас нельзя ни о чём беспокоиться.— Нельзя, — согласился он мягко. — Но и превращаться в дитя мне тоже рано.Больничное меню, конечно, не шло ни в какое сравнение с обедами в имении Быкова: ни тонких соусов, ни изысканных приправ, ни ароматного жаркого. Простая каша, постный суп, отварная говядина — всё было вполне съедобно, но лишено того уюта и основательности, к которым он привык. И всё же Аркадий Семёнович ел без капризов: он знал, что телу нужны силы, а капризы — роскошь, которую он не мог себе позволить.На третий день пребывания в палате терпение его иссякло. Как только доктор зашёл с обычным осмотром, БабаДруцкий, опершись на локоть и стараясь говорить твёрдо, спросил:— Сколько ещё вы намерены держать меня здесь, Александр Петрович? Сколько времени требует ваш диагноз?Врач нахмурился, привычно поправил пенсне и начал было привычно увещевать:— Аркадий Семёнович, последствия контузии коварны. Ещё несколько дней покоя, и только потом— Не могу, доктор, не могу, — перебил его статский советник, и в голосе его прозвучала та самая непреклонность, которая не терпела возражений. — Извольте выписать. Дело не ждёт, а я уже не тот человек, который может позволить себе лежать, когда нити ускользают из рук.Они проспорили ещё с четверть часа: доктор приводил медицинские доводы, напоминал о риске, о возможных осложнениях; Аркадий Семёнович отвечал сдержанно, но упрямо, ссылаясь на долг и необходимость быть в гуще событий. Наконец, видя, что переубедить статского советника не удастся, врач тяжело вздохнул и, скрепя сердце, уступил:— Будь повашему. Подпишу бумаги на выписку. Но запомните: если почувствуете хотя бы малейшее ухудшение — немедленно ко мне. Иначе я себе этого не прощу.— Благодарю, Александр Петрович, — кивнул БабаДруцкий без лишней торжественности. — Обещаю, что не стану испытывать судьбу.Собрав свои немногие вещи — блокнот, карандаш, сменные перчатки, дорожное пальто, — Аркадий Семёнович покинул больницу ещё до обеда. На крыльце он на мгновение остановился, подставив лицо тёплому солнечному свету, и глубоко вдохнул воздух, в котором уже чувствовался густой летний зной, запах нагретой травы и далёкого сена. Голова всё ещё кружилась, а перед глазами мелькали тёмные точки, но он твёрдо знал: теперь он снова в строю. Пусть и не в полной силе, но с ясной целью.Катя вышла проводить его до калитки. Она не решалась сказать ничего лишнего, только тихо произнесла:— Будьте осторожны, ваше высокородие. И если вдруг понадобится помощь, вы знаете, где меня найти.Аркадий Семёнович чуть склонил голову, принимая эти слова не как пустую вежливость, а как искреннее пожелание:— Спасибо, Катенька. За всё спасибо.И, не оглядываясь, пошёл прочь по узкой дорожке, ведущей к наёмной повозке. С каждым шагом он чувствовал, как больничная тишина остаётся позади, а впереди его ждёт дело, которое не терпело отлагательств.

Глава 4

Пропажа записей

Прибыв в имение, Аркадий Семёнович поднялся в свою комнату и, едва переступив порог, замер, окинув помещение тем самым цепким, почти хищным взглядом, который за долгие годы службы сделался у него рефлексом. Он терпеть не мог беспорядка — а здесь, в его собственном убежище, малейшее отклонение от привычного порядка вещей ощущалось как вторжение, как посягательство на самое сокровенное.И вот оно, едва уловимое, но оттого не менее зловещее: газета с пометками на полях лежала открытой — но не на той странице, на которой он её оставил. Пальцы Аркадия Семёновича невольно сжались в кулак, а в груди шевельнулось знакомое, холодное чувство: не просто тревога, а уверенность сыщика, учуявшего след.«В моих вещах рылись, — отметил он про себя с той спокойной деловитостью, с какой фиксируют факт, не позволяя эмоциям затуманить разум. — Искали чтото. Но что?»Он неторопливо обошёл комнату, не спеша, шаг за шагом, словно прощупывая пространство. У подоконника Аркадий Семёнович задержался: на тонком слое пыли отчётливо виднелся след обуви — чёткий, будто оставленный нарочно, чтобы его заметили. «Горничная ещё не убиралась, — подумал он, и в этой простой бытовой детали ему почудилась нарочитая откровенность улики. — Значит, отпечаток свежий. И принадлежит он не слуге».Первым делом БабаДруцкий достал из ящика стола линейку и карандаш — предметы немудрёные, но для сыщика незаменимые. Он тщательно измерил след по длине и ширине, затем сделал аккуратную зарисовку на листе бумаги, не упустив ни малейшей особенности узора на подошве. «Каждая мелочь — ключ, — повторял он про себя, как заклинание, вычерчивая линии с той педантичной точностью, что отличала лучших следователей империи. — А из ключей складывается дверь».Продолжив осмотр, он проверил тумбочку и ящики стола. Всё было не на своих местах — не в том беспорядке, какой оставляет небрежность, а в том нарочитом, торопливом, какой бывает, когда ищут в спешке, боясь быть застигнутым врасплох. Подойдя к столу ещё раз, Аркадий Семёнович провёл пальцами по стопке листов и тут же понял: пропал один лист с его записями — тот самый, где были наброски версий и несколько имён, показавшихся ему подозрительными.На губах его мелькнула едва заметная усмешка — холодная, лишённая веселья, но исполненная профессионального удовлетворения. Преступник не знал главного: Аркадий Семёнович никогда не хранил все сведения в одном месте. Каждый важный факт он дублировал в маленьком блокноте, который неизменно носил во внутреннем кармане сюртука. И сейчас этот блокнот, тяжёлый и надёжный, лежал у него на груди, храня все нити дела.БабаДруцкий медленно обошёл комнату ещё раз, фиксируя в памяти каждую деталь, словно впечатывая её в сознание. Он не спешил звать слуг или поднимать шум. Напротив — ему хотелось, чтобы тот, кто посмел вторгнуться в его пространство, думал, будто добился своего. Пусть враг верит, что завладел нужными сведениями А тем временем Аркадий Семёнович уже начал плести новую, куда более тонкую сеть.Он подошёл к окну, посмотрел на залитый летним солнцем двор — на яркие блики на стёклах, на лениво кружащих над конюшней ласточек, на пыльные дорожки, испещрённые следами колёс и сапог. Всё казалось таким мирным, почти сонным, словно сама природа сговорилась убаюкать бдительность. Но Аркадий Семёнович знал: гдето в этой идиллии прячется хищник, и он уже сделал неосторожный шаг — оставил след не только на подоконнике, но и в самом ходе расследования.

Доклад поручика