Смоленский упырь

В комнату вошёл Гравюров — и лицо его, обычно сдержанное, на миг озарилось неподдельной радостью:— Рад видеть вас, Аркадий Семёнович!— И я рад, ппоручик, — кивнул БабаДруцкий, стараясь не выдать, сколь нелегко ему даётся даже эта краткая фраза: контузия всё ещё давала о себе знать глухой тяжестью в висках и мгновенной усталостью, едва он пытался сосредоточиться. При этом заикание проявлялось лишь на первом слоге, будто сама воля его боролась с немощью тела и побеждала уже к середине слова.— Как вы себя чувствуете? — осторожно поинтересовался Гравюров, будто боясь спугнуть это хрупкое возвращение начальника к делам.— Ттерпимо, — коротко ответил Аркадий Семёнович, не желая ни жалости, ни лишних расспросов. — Рассказывайте, что происходило в имении, пока меня не было. Мне вважно знать каждую мелочь.Гравюров чуть расправил плечи, словно возвращаясь в привычную колею службы:— Я ещё немного порасспрашивал прислугу, встретился с десятником, задал ему пару уточняющих вопросов. Кроме того, побывал на берегу реки — на том самом месте, где встречались Антон и Маша. Осмотрел, так сказать, место происшествия. Странного ничего не обнаружил хотя, погодите-ка.Он порывисто сунул руку в карман и извлёк аккуратно сложенный лоскут материи.— Вот, нашёл. Похоже, когда-то это была часть платья. Висел на кусте чуть в стороне — видимо, кто-то проходил мимо, зацепился и оторвал.Аркадий Семёнович принял лоскут, поднёс к окну, где летний свет лился густыми золотистыми струями, и внимательно оглядел. Ткань была тонкая, добротная, с едва заметным узором — не из дешёвых, но и не из тех, что носят дамы высшего круга.— Из этого можно сделать вывод, — продолжил Гравюров, стараясь держаться уверенно, — что тот, кто оставил лоскут, торопился. Очень сильно. Либо не заметил, что зацепился, либо не стал тратить время, чтобы отцепить, а просто рванул и пошёл дальше.БабаДруцкий кивнул, соглашаясь с логикой помощника, но не спеша с выводами.— Ещё десятник рассказал, что в деревне пропала ещё одна собака. А так — всё спокойно, если можно так выразиться.Аркадий Семёнович бережно положил лоскут на стол и достал свой неизменный блокнот. Точными, скупыми движениями он зарисовал форму обрыва ткани, отметил оттенок и характер переплетения нитей, рядом вывел несколько коротких пометок.— Ххорошо, что вы не прошли мимо, — произнёс он наконец, закрывая блокнот с тем едва уловимым щелчком, который означал: факт зафиксирован, улика принята в расчёт. — Этот ллоскут может оказаться куда важнее, чем кажется. Торопливость — она ведь выдаёт не только спешку, но и страх. А страх, мой друг, часто оставляет больше следов, чем хладнокровие.Гравюров слушал, чуть наклонив голову, впитывая каждое слово, как ученик, старающийся не упустить ни одной тонкости ремесла.— Что прикажете делать дальше, Аркадий Семёнович?Тот на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Летний зной за окном будто сгустился, стал почти осязаемым, но в комнате, где пахло старой бумагой и воском для пола, царила иная, напряжённая прохлада — прохлада расчёта.

Исчезновение медсестры

Екатерина завершила свою смену в больнице — и, словно сама судьба подстроила эту злую шутку, смена окончилась ближе к полуночи. В такие часы город будто сбрасывал с себя личину благопристойности и обнажал тёмную изнанку: тени становились гуще, звуки — острее, а тишина — такой плотной, что в ней слышался шёпот чегото недоброго.Девушка снимала комнату в нескольких сотнях метров от больницы, и прежде этот путь казался ей пустяковым: какихто четверть часа неспешным шагом — и вот она дома, где пахнет сушёной мятой и тёплым хлебом, где можно наконец сбросить тяжёлые башмаки и выдохнуть после долгого дня. Нынче же даже эта короткая дорога виделась ей чересчур длинной и полной скрытых угроз.Она ещё не знала, что за ней следят. Та, что таилась в чёрном плаще, с глазами, горящими красным, давно заняла позицию на мезонине — неподвижная, будто вырезанная из самой тьмы. Она не шевелилась, не выдавала себя ни вздохом, ни шорохом; она была терпелива, как сама смерть, и ждала лишь нужного мгновения.Катя вышла из больничного холла, и прохлада ночи коснулась её лица, но вместо облегчения принесла с собой странное чувство, будто ктото провёл ледяными пальцами вдоль позвоночника. Узкие подворотни, которыми она привычно сокращала путь, нынче казались особенно глухими и чужими, словно стены домов нарочно сдвигались, сужая проход. Из освещения — лишь скупой, холодный свет луны, дробившийся в пыльных стёклах и ложившийся на мостовую неровными, мёртвыми пятнами. Шорохи в кустах, скрип ставней, внезапная тишина, наступавшая вдруг среди городского бормотания, — всё заставляло сердце подступать к горлу.В очередной раз вздрогнув от подозрительного шороха, Катя замерла. Из кустов неторопливо вынырнул чёрный котёнок и, важно переступая лапками, отправился по своим кошачьим делам.— Ой — только и вырвалось у девушки, и она невольно рассмеялась над собственной пугливостью. — Напугал до смертиНо смех тут же растаял в воздухе, будто его и не было. Свернув в арку — узкий проход между двумя зданиями, где даже лунный свет казался разбавленным и бессильным, — она вновь услышала шорох за спиной. На этот раз звук был иным: не мягким, как кошачьи лапки, а тяжёлым, влажным, будто по камню волочили чтото плотное и неподатливое.— Если это ты опять меня пугаешь — проговорила она, оборачиваясь с деланной строгостью, и слова так и застыли на губах, не успев родиться.За её спиной стояло нечто в чёрном плаще. Ткань казалась не просто тёмной, а словно поглощавшей свет: вокруг фигуры лунный отсвет будто гас, не в силах пробиться сквозь эту неестественную черноту. Глаза существа горели красным, и в этом пламени не было ни тепла, ни жизни — лишь холодная, хищная ярость. А в отсветах луны на лице мелькнула улыбка — не человеческая, но звериная: с зубами острыми, как бритва, больше похожими на оскал хищника, который уже предвкушает трапезу.Непроизвольно Катя сделала пару шагов назад, запнулась о неровный камень, упала, тут же вскочила и бросилась бежать, что было сил. Сердце колотилось гдето в горле, дыхание срывалось на короткие, жадные вдохи, а воздух будто становился густым и неподатливым — так, что казалось, она вотвот задохнётся. Ноги наливались тяжестью, становились ватными, а желание обернуться исчезло вовсе: она знала, что если увидит это снова, то просто остановится, сдастся, упадёт и уже не встанет.Она почти добежала до дома. Почти.Но не суждено ей было нынче переступить родной порог.Существо в плаще настигло её в два бесшумных шага — и это было страшнее любого топота, ибо двигаться так беззвучно мог лишь тот, кто уже не принадлежал миру живых. Оно сбило её с ног одним резким движением и одним же точным ударом оглушило. В этом жесте не было ни ярости, ни спешки — лишь отточенная, пугающая расчётливость.— Будет тебе уроком, как пялиться на чужих мужиков! — прошипело оно, связывая Катю верёвками. Пальцы у него были длинные, тонкие, с крючковатыми ногтями, и движения — быстрые, точные, будто оно проделывало это не впервые.— Он мой Он мой — повторяло существо, и в этом бормотании слышалась не ревность, а древняя, холодная ярость, куда более страшная, чем любая человеческая страсть.— А смерть твоя будет мучительна, — продолжило оно, склонившись над девушкой так близко, что Катя почувствовала запах сырости и железа, исходивший от плаща, и ещё — чтото сладковатое, тошнотворное, будто запах тления, замаскированный пряными духами.— Я тебя выпью до капли но медленно. Дам тебе восстановиться — и снова буду пить твою жизнь. И никто тебе не поможет.С этими словами существо подняло её на руки — легко, словно Катя весила не больше тряпичной куклы, — и растворилось в темноте арки, будто её и не было вовсе. Лишь на брусчатке остался тонкий след: не от сапог, а будто от чегото, что не имело привычной формы, — и лёгкий, едва уловимый запах железа, смешанный с ароматом увядших лилий.

Расправа над лошадью

БабаДруцкий, следуя настояниям лекаря, старался побольше бывать на свежем воздухе. Прогуливался он неподалёку от озера, вдыхая густой летний дух — травяной, речной, с лёгкой примесью болотной сырости, — и прислушивался к себе: контузия всё ещё давала о себе знать, и иной раз перед глазами плыла мутная пелена, а в висках стучало так, будто ктото изнутри бил молоточком по тонкой кости. Но эти прогулки, неспешные, чинные, понемногу возвращали ему и силы, и прежнюю зоркость ума.До него донёсся резкий, недобрый шум со стороны конюшни — не привычный рабочий гомон, а чтото надрывное, злое, от чего внутри у Аркадия Семёновича всё невольно сжалось. Он остановился, насторожился, прислушался — и, отбросив все рассуждения о пользе покоя, ускорил шаг, хотя и чувствовал, как от этой поспешности в груди заныло, а голова пошла кругом.Войдя в полумрак конюшни, он увидал картину, от которой кровь застыла в жилах. Конюх, побагровевший от ярости, с перекошенным лицом, избивал лошадь вилами. Бил не щадя, с какойто звериной злобой, будто хотел не просто наказать, а выместить на животном всю свою тёмную, кислую досаду. Когда черенок вил треснул под тяжестью ударов, конюх, не переводя дыхания, схватил лопату и принялся сыпать новыми ударами, приговаривая хрипло, сквозь зубы:— Я тебе покажу, как брыкаться! Ишь, удумал кусаться! Да я тебя я тебеЛошадь, уже не способная держаться на ногах, упала на колени, хрипела, вздрагивала от каждого удара, силилась приподняться — но град побоев не стихал.Довести расправу до конца конюху не довелось.В помещение ворвалась Анна — так стремительно, что едва не сбила Аркадия Семёновича с ног. Глаза её метали молнии, лицо было бледно, а движения — резкими, почти судорожными от гнева. Не сводя взгляда с конюха, она метнулась к нему и в самый момент замаха перехватила лопату, вырвав её из рук мужика с такой силой, будто в хрупких женских пальцах вдруг проснулась нечеловеческая мощь.— Ты что творишь, ирод проклятый?! — крикнула она, и голос её, обычно мягкий и ровный, зазвенел, как натянутая струна. — Что тебе сделало это бедное животное, скажи на милость?!— Да он меня укусил! — запыхтел конюх, отступая на шаг, но тут же снова подался вперёд, словно хотел вернуть себе утраченную власть. — А ну, прочь, баба! Не тебе мне указывать!Аркадий Семёнович заметил, как глаза Анны налились слезами — но она сдержала их, не позволив слабости взять верх.— А если я сейчас тебя черенком охаживаю — каково тебе будет? — проговорила она, и в этих словах не было истерики, а была холодная, стальная решимость. — До полусмерти забил бедное создание! Молись, чтобы оно выжило! А не то несдобровать тебе — это я обещаю, ейбогу!Конюх, встретив этот взгляд, в котором не было ни капли страха, лишь чистую, обжигающую ярость, вдруг словно сдулся. Плечи его опустились, лицо из багрового стало серым, и он, бормоча чтото себе под нос, попятился в угол, будто стараясь стать как можно незаметнее.Аркадий Семёнович, доселе наблюдавший за этой сценой, шагнул вперёд и встал между Анной и конюхом, заслоняя её от этого жалкого, но всё ещё опасного человека.— Полно, полно, успокойтесь, госпожа, — тихо, но твёрдо произнёс он, обращаясь к Анне, а затем бросил конюху, не оборачиваясь: — А ты сгинь отсюда. Видишь — женщина в гневе. И не попадайся мне на глаза, пока я не решу, что с тобой делать. Ступай, да поживее!Тот, не дожидаясь повторения, юркнул в боковой проход и исчез, будто его и не было.Анна, едва услышав, что угроза миновала, отбросила лопату в сторону. Плечи её вдруг обмякли, и она опустилась на колени рядом с избитой лошадью, осторожно, почти благоговейно положила ладонь ей на шею. Животное вздрагивало от каждого прикосновения, хрипело, но уже не пыталось отпрянуть — будто чувствовало в этой руке не угрозу, а спасение.— Всё хорошо — шептала Анна тихо, наклонившись к самому уху лошади, и голос её теперь был мягким, убаюкивающим, словно она пела колыбельную. — Всё хорошо, бедное ты моё Тише, тишеОна посмотрела на Аркадия Семёновича, и в её взгляде мелькнуло столько горечи и боли, что у него защемило сердце.— Вот ирод — проговорила она едва слышно, и эти простые слова прозвучали страшнее любого проклятия. — Бедное животное чуть не загубил А вы а выИ тут голос её сорвался. Она уткнулась лицом в густую гриву лошади, продолжая гладить её дрожащими пальцами, и наконец дала волю слезам.БабаДруцкий не стал ничего говорить. Он лишь снял сюртук, аккуратно расстелил его на соломе рядом с Анной, опустился на колени и положил ладонь на холку лошади — не для того, чтобы помочь, а чтобы разделить эту минуту тишины, в которой не нужны были слова. В этом жесте было и сочувствие, и молчаливое обещание: он не оставит ни её, ни это измученное существо без защиты.

Глава 5

Мысли

Анна не отходила от лошади до самого утра. Даже когда в конюшню явился Быков, так и не сумев уговорить её отправиться в дом, она, не вняв ни просьбам, ни увещеваниям, уснула, уткнувшись лицом в тёплую лошадиную шерсть.А БабаДруцкий, наблюдавший за всеми событиями, что развернулись в имении, уединился в своей комнате и погрузился в тяжкие раздумья. Он вновь и вновь проматывал в памяти происшествия последних дней — словно листал страницы некоего зловещего реестра, где каждая строчка была начертана не чернилами, а тревогой. И вдруг его осенило: перед глазами отчётливо всплыл тот самый миг, когда Анна вырвала лопату из рук конюха. Она сделала это с поразительной лёгкостью, почти играючи, — и эта деталь прежде ускользнула от его внимания, поглощённого суетой и гневом.Тут же, будто в насмешку над его попытками навести порядок в мыслях, всплыла картина, восстановленная им по уликам у мельницы: не было там следов отчаянной борьбы, не было и вида, будто мельник сам выпустил орудие из ослабевших пальцев. Нет, лопата была вырвана из рук — резко, уверенно, без лишней суеты, словно тот, кто это сделал, знал, как обращаться с подобной вещью. И теперь эта уверенность жеста странным образом перекликалась с тем, как легко и твёрдо Анна перехватила лопату у конюха.«Не может быть Нет, этого не может быть, — повторял он про себя, словно пытаясь заклинанием отогнать страшную догадку. — Она не убийца».Однако холодный рассудок нашептывал иное: в гневе женщина способна на многое, особенно если защищает того, кто ей дорог, — будь то дитя или существо, ставшее почти родным.Аркадий Семёнович силился отогнать эти подозрения, но здравый ум неумолимо твердил: надобно сопоставить все факты и уделить Анне более пристальное внимание. По сути, он почти ничего о ней не знал, кроме того, что она супруга Быкова. Откуда она родом, какова её прежняя жизнь — всё сие было покрыто плотной завесой тайны, которую никто не спешил приподнимать.Зацепившись за эту тонкую ниточку, БабаДруцкий ещё не ведал, куда она его приведёт. А пока он вновь погружался в воспоминания о событиях, что разыгрались в имении и близлежащей деревне.«Так, в ту самую ночь нападения на десятника, когда я выстрелил и ранил нападавшего в правое плечо, спасая Михаила Васильевича, я прибыл в имение Анна стояла на крыльце дома, — размышлял он, стараясь удержать в памяти каждую мелочь. — Я отчётливо помню её позу, её движения — ни следа неловкости, ни признака боли, ни намёка на то, что рана даёт о себе знать. Будь она тем самым нападавшим, плечо выдало бы её: хоть лёгкая гримаса, хоть непроизвольный жест, хоть попытка прикрыть боль — чтонибудь непременно проскользнуло бы. Но ничего такого не было. Она стояла спокойно, будто и не было никакой схватки, никакого выстрела, никакого раненого, скрывшегося во тьме».Эти мысли не оставляли Аркадия Семёновича. Как он ни старался отогнать их, вновь и вновь он возвращался в своём расследовании к Анне. Кто она, в самом деле: милая девушка, супруга барина, исполненная сострадания, — или же за этой кротостью таится холодная воля убийцы?

Срочное поручение

БабаДруцкий никак не мог отделаться от мыслей о прошлом Анны — оно не давало ему покоя, точно заноза, что с каждым движением впивается всё глубже и отзывается тупой, ноющей болью. Сон не шёл к нему всю ночь: Аркадий Семёнович ворочался на жёсткой постели, прислушивался к скрипу половиц, к отдалённому уханью совы, к тому, как ветер теребит ставни, и всё возвращался мыслями к одной и той же тревожной черте — к непроглядной тьме, скрывавшей всё, что касалось Анны до её появления в имении Быкова. Эта неизвестность казалась ему теперь не просто досадной лакуной в деле, а зияющей брешью, сквозь которую в расследование просачивалась опасность.Потомуто поутру, едва рассвело и серые полосы света легли на пол его комнаты, он и призвал к себе Гравюрова. Поручик явился без промедления — в сюртуке, слегка помятом от спешки, с папкой под мышкой и с тем собранным, чуть напряжённым видом, какой бывает у человека, готового к любой вести, хоть дурной, хоть доброй.— Дорогой друг, — произнёс Аркадий Семёнович, не сводя с поручика пристального взгляда, в котором читалась не просьба, а твёрдая необходимость, — вот какой вопрос меня гложет: мы ровно ничего не знаем о прошлом Анны. Ни откуда она родом, ни кто её родня, ни как она жила до замужества. Пусто, словно страницу из книги вырвали. Да и не смотрите на меня так, будто я несу вздор. Знаю, что звучит странно, но в нашем деле любая тень, любая неясность может обернуться бедой. По сему я вот что думаю: не отправиться ли вам сперва в Смоленск, а затем и в Петербург, дабы установить прошлое Анны? Поспрашивайте, поднимите документы, постарайтесь сыскать хотя бы чтото о прошлом супруги Быкова — хоть строчку в метрической книге, хоть упоминание в старых ведомостях. А я тем временем продолжу расследование в имении. Да только будьте осторожны: некоторые свидетели по этому делу убиты, и рука убийцы, похоже, не дрогнет и перед новым именем.Гравюров выслушал молча, лишь чуть наклонив голову, будто взвешивая каждое слово. Затем кивнул — не торопливо, а так, как кивают, принимая не поручение, а долг.— Всенепременно, Аркадий Семёнович, — проговорил он ровным, твёрдым голосом. — И вы, прошу, будьте осторожны: на вас ведь уже было покушение. И не глядите так — я твёрдо полагаю, что взрыв в лечебнице не есть стечение обстоятельств, а именно спланированное покушение на вас. Ведь до вашего приезда в лечебницу всё было в порядке — тишина, рутина, привычный распорядок. А отец Николай, будучи там пациентом, ни о каких угрозах не ведал, тревог не чуял, жил в своём замкнутом мире. Стало быть, злоумышленники понимали, что вы не просто так туда явились, и опасались, что вы доберётесь до нужных сведений и сделаете верные выводы. Так что да — это покушение было на вас, и они не остановятся.Слова эти повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. БабаДруцкий чуть нахмурился, не столько от упрёка, сколько от горькой правды, в них заключённой. Он знал, что Гравюров прав, и оттого эти слова ранили сильнее любой брани.Не теряя времени, Гравюров собрал вещи: уложил в саквояж блокнот, чернила, запасную рубашку, проверил, на месте ли револьвер, и, коротко кивнув на прощание, направился в путь — сперва в Смоленск, где, быть может, отыщутся первые следы Анны, а затем, если понадобится, и в Петербург, где в архивах и канцеляриях могли храниться бумаги, способные пролить свет на её прошлое.«Вот я и остался один на один с преступником», — подумал БабаДруцкий, едва за помощником закрылась дверь. В коридоре ещё слышались удаляющиеся шаги, а потом наступила тишина — та особая, гулкая тишина большого дома, когда кажется, что стены прислушиваются к твоим мыслям.Но кто же вы, Анна? Эти мысли не давали покоя Аркадию Семёновичу с самой сцены на конюшне. Стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала она — бледная, с горящими гневом глазами, с лёгкостью, почти небрежностью вырывающая лопату из рук конюха. Что бы он ни делал, куда бы ни направлял свои усилия, он не мог избавиться от этого образа, будто разум издевался над ним, настойчиво показывая, что он упускает какуюто ниточку в деле, самую тонкую, но решающую. И эти мысли не давали покоя статскому советнику ни на минуту: они кружились в голове, сплетались в узоры, распадались и снова сходились, не принося ни ясности, ни облегчения.

Тайна прошлой жизни

Аркадий Семёнович принял решение отправиться в деревню, дабы побеседовать с десятником насчёт Анны, жены Быкова. Прибыв на место, он направился прямиком к дому Михаила Васильевича.Десятник, сидевший на лавочке и опершийся на клюку, поднял глаза на приближавшегося гостя и молвил с лёгкой насторожённостью:— Чего изволите, Аркадий Семёнович?— Тут дело такое, — начал сыщик, приостанавливаясь и чуть понижая голос, словно не желая, чтобы слова разнеслись по всей деревне. — Не можете ли вы поведать мне, что знаете об Анне?— Анна — это жена барина, стало быть? — уточнил Михаил Васильевич, сдвигая шапку на затылок и вглядываясь в лицо статского советника.— Совершенно верно, — отозвался Аркадий Семёнович с едва заметным кивком.— Что ж, пройдёмте в дом, самовар поставим, чайком побалуемся, да я вам и поведаю всё, что ведаю о барыне нашей, — предложил десятник, неспешно поднимаясь и опираясь на клюку.Они прошли в избу; Михаил Васильевич тут же занялся самоваром — поставил его греться, а после пригласил гостя присесть за стол.— Так вот, — начал свой рассказ десятник, усаживаясь напротив и складывая руки на коленях, — Анна в имении барина появилась лет пять назад. Это, значится, второй брак нашего барина: первая-то жена преставилась, а через год он и женился вновь, выбрав в супруги девицу молодую. Да и не из наших она краёв Погодите-ка, дай вспомнить Ах да, из Костромской губернии она родом. Целый месяц тогда барин отсутствовал, а воротился уже женатым. Поговаривают, будто Анна — сирота, а если точнее, то дядя с тётей еёные за Быкова и сосватали. Впрочем, это всё домыслы людские, ручаться не стану.Он помолчал немного, будто взвешивая каждое слово, и продолжил:— Нравом она скрытная, тихая — не то что прежняя барыня: та спуску никому не давала, и барину в том числе. А эта Удивительно даже: всегда тех защищала, кто за себя постоять не мог. Вот, пожалуй, и всё, что могу о ней сказать.Дальше они сидели, пили чай, вели неспешную беседу о погоде да о деревенских новостях, и в голосе десятника слышалась привычная усталость от житейских забот, а в глазах Аркадия Семёновича — всё та же упрямая сосредоточенность человека, который ищет в каждом слове скрытый смысл.

Жандармерия Смоленск

Поручик Гравюров, отправившийся в путь ещё на рассвете, к полудню добрался до Смоленска. Первым делом он направился в главное управление жандармерии города — массивное здание с серыми колоннами и строгими окнами, будто нарочно созданное, чтобы внушать почтение и лёгкую тревогу.По прибытии его встретил начальник управления — грузный мужчина лет пятидесяти, с густыми усами и бакенбардами, обрамлявшими лицо, словно старинная рама. Взгляд у него был цепкий, будто просвечивающий насквозь, и возникало стойкое ощущение, что этот человек способен читать мысли, не прибегая к допросам.— Добрый день, поручик, — поздоровался начальник, чуть наклонив голову, но не выпуская гостя из прицела своих внимательных глаз.— Добрый, — коротко ответил Гравюров, выпрямляясь и глядя прямо перед собой, как и подобает офицеру.— С чем пожаловали? — поинтересовался главный жандарм города, чуть склонив голову набок, точно прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, что останется невысказанным.— Меня интересует персона Анны Быковой, супруги хозяина поместья, где произошли загадочные гибели и исчезновения. Что вы можете о ней сказать? — произнёс поручик без лишних предисловий, зная, что в таких учреждениях ценят ясность выше красноречия.Арсентий Павлович задумался, неторопливо поглаживая усы пальцами, будто выискивая в памяти нужные сведения среди множества дел и доносов.— Пройдёмте в кабинет, — наконец произнёс он, развернувшись и двинувшись по длинному коридору, где пахло старой бумагой, воском и едва уловимо — табаком.Они направились в кабинет начальника жандармерии. Помещение было обставлено достаточно скромно: рабочий стол, кресло начальника, несколько стульев, расставленных в разных частях комнаты, да занавески на окнах — хоть и чистые, но по ним можно было понять, что они почти ровесницы самого Арсентия Павловича.Войдя, жандарм подошёл к столу, принялся чтото искать, тихо бубня себе под нос, но, так и не обнаружив нужного, вызвал посыльного.— Ступайте в архив, — распорядился он, не повышая голоса, но так, что юноша тут же вытянулся в струнку и исчез за дверью.Пока они ожидали, начальник жандармов вновь обратил свой проницательный взор на поручика:— Отчего столь повышенное внимание к персоне Анны?— Обстоятельства дела требуют изучить прошлое жены Быкова, — сухо ответил Гравюров, не склонный раскрывать детали раньше времени.В дверь кабинета постучали.— Войдите! — рявкнул начальник жандармов, и в проёме тут же появился посыльный. Он протянул тонкую папку, состоявшую буквально из нескольких листов, будто вся жизнь Анны умещалась в скупых строчках отчётов.Арсентий Павлович раскрыл папку, пробежал глазами по строкам и произнёс:— Итак, Анна, жена Быкова, оказалась в нашей губернии порядка пяти лет тому назад. Сирота, проживала до этого в Костромской губернии.— Да, негусто, — протянул Гравюров, едва заметно хмурясь.— Ну, что имеем, то имеем, — спокойно отозвался Арсентий Павлович, закрывая папку и глядя на поручика так, словно знал: это лишь начало длинной и непростой истории.