Смоленский упырь

Ярослав Дубинский

Смоленский упырь

Глава 1

Затаившееся злоВ глубине Смоленской области, во времена Российской империи, раскинулась небольшая деревня. Деревянные избы, потемневшие от времени, теснятся вдоль пыльной дороги. С раннего утра на полях трудятся крестьяне: ктото пашет, ктото сеет — привычный круговорот деревенской жизни. На барских наделах тоже кипит работа: мужики и бабы отбывают барщину, несут оброк — повинности, что лежат на плечах каждого жителя.Вдалеке виднеются пастбища с мирно пасущимся скотом: коровы неторопливо щиплют траву, овцы сбиваются в стада. Рядом мужики косят сено — воздух наполнен терпким, душистым ароматом свежескошенной травы. Поля и наделы сенокоса постепенно редеют и плавно переходят в тёмный, густой лес, чьи высокие сосны и ели словно сторожат деревню, обрамляя её с трёх сторон.Пейзаж дышит покоем, веет простотой и безмятежностью — так было испокон веков, так, кажется, будет всегда. Но это обманчивое спокойствие. Жители деревни ещё не знают, что их размеренная жизнь подходит к концу.В чаще леса, за сплетением ветвей и густыми зарослями, чтото таится. Из тёмной чащи за людьми неотрывно следят красные глаза — они внимательно, холодно изучают каждого, будто выбирая первую жертву.

ГошаНедалеко от пасущихся коров, в тени берёзы, на траве сидел подросток лет шестнадцатисемнадцати. На нём были латаные порты, льняная рубаха и лапти. Черноволосый парень сосредоточенно вырезал ножом свистульку в форме птички — аккуратно прорисовывал в древесине каждое пёрышко на её крыльях.— Гошка, опять ерундой маешься? — окликнули его мимо проходящие бабы. — Хотя бы коров всех на стойло пригнал. Не потерял — и на том спасибо.— Ага, пригнал, — ответил Гошка с искривлённой гримасой. — Я с вами дружу ага — и дальше продолжил бормотать себе под нос: — Мы дружим ага, мы дружим ага— Тьфу, дурак! — произнесла одна из проходящих баб, глядя на Гошу исподлобья. — Ох и мается с тобой батька! Вот же бог не прибрал дурака Да и Агафья с ним носится, как с писаной торбой.А Гоша уже насвистывал мелодию на только что вырезанной свистульке и покачивал головой в такт.Бабы, уже подоив коров, возвращались обратно.— Смотри, опять не потеряй коров, а то барин тебе задаст! — крикнула одна из них.— Не потеряю, пфф, не потеряю ага, пфф, не потеряю ага, пыфф, — повторял Гошка, не переставая насвистывать.Коровы разбрелись по лугу. Некоторые зашли в реку, обмахиваясь хвостами и разбрызгивая капли воды, — так они спасались от местного гнуса. А Гошка всё играл на свистульке, погружённый в свой мир.

Зло в лесу Гоша пас коров — так проходили его дни летом. Это было единственное дело, которое ему доверяли в деревне: все считали его умственно отсталым. Лишь мать, Агафья, ухаживала за ним, заботилась и души не чаяла в своём непутёвом сыне.Вот и сегодня он занимался привычной работой. Гоша уже привык к рутине трудового дня и даже радовался тому, что проводит время на лугу: здесь деревенские мальчишки его не трогали, не обзывали и не задирали. Он сидел на пригорке, следил за стадом, иногда насвистывал простенькие мелодии — и мир казался ему добрым, безопасным.День клонился к закату. Небо наливалось багрянцем, длинные тени ложились на траву, а воздух становился всё прохладнее. Гоша начал собирать коров, чтобы отогнать их в деревню. Он пересчитывал животных, тихо бормоча себе под нос: «Одна две три» — и вдруг замер. Одной бурёнки не было.Сердце ёкнуло. Гоша обошёл всё пастбище, зорко всматриваясь в каждую ложбинку, в каждый куст. Он звал её тихо, почти шёпотом: «Мушка Мушка» — но ответа не было. В поисках он невольно забрёл в лес. Сначала шли редкие деревья, потом лес стал гуще, стволы толстели, ветви сплетались над головой, словно пытаясь перекрыть путь назад. Гоша не заметил, как оказался в самой чаще — там, где свет почти не пробивался сквозь кроны, а под ногами шуршали прелые листья.Тишина. Не та добрая, луговая тишина, а тяжёлая, гнетущая. Ни птичьего щебета, ни стрекота кузнечиков — только собственное дыхание да стук сердца, который отдавался в ушах всё громче и громче.Вдруг он услышал странные звуки. Не то хрип, не то бульканье, перемешанное с влажным чавканьем. Звук шёл откудато справа, изза густых кустов боярышника. Гоша замер, покрывшись липким потом. Страх сжал горло, но любопытство — или какаято странная сила — потянуло его вперёд.Он раздвинул колючие ветви. Картина, открывшаяся его глазам, заставила кровь заледенеть в жилах.Непонятное существо склонилось над телом коровы. Оно вцепилось в её шею длинными, неестественно изогнутыми пальцами, а из пасти, полной острых, как иглы, зубов, струилась тёмная кровь. Существо было похоже на человека — но не совсем. Его кожа казалась бледной, почти прозрачной, глаза горели красным, а длинные чёрные волосы свисали сосульками, пачкаясь в крови. Оно не просто убивало — оно наслаждалось, издавая низкие, утробные звуки, похожие на довольное урчание.Гоша не успел как следует разглядеть чудовище — он и не хотел. Ужас, первобытный и всепоглощающий, пронзил его насквозь. В груди чтото оборвалось, руки затряслись, ноги стали ватными. Он хотел закричать — но голос пропал, застрял гдето в горле.Инстинкт самосохранения взял верх. Гоша отпрянул, споткнулся о корень, едва не упал, но какимто чудом удержался на ногах. Не помня себя, он бросился прочь. Ветви хлестали по лицу, колючки рвали рубаху, корни норовили подставить подножку — но он бежал, бежал, бежал, не разбирая дороги. Он забыл про стадо, забыл про пропавшую корову, забыл даже собственное имя. В голове билась одна мысль: «Убежать! Убежать! Убежать!»Гоша бежал без оглядки. Он не смел обернуться — боялся, что увидит его там, в тени деревьев, скользящего между стволами, догоняющего. Каждый шорох за спиной заставлял сердце подскакивать к горлу: то ли это ветка хрустнула под его собственной ногой, то ли оно крадётся следом, бесшумно, неумолимо.Луг остался позади. Показались первые избы, покосившийся забор, дымок над трубой их дома. Гоша не шёл — он летел, будто за ним гналась сама тьма. Он не замечал ничего вокруг: ни удивлённых взглядов соседей, ни лая собак, ни криков вдогонку. В ушах стучала кровь, в груди жгло, лёгкие горели, но он бежал.Только когда перед ним выросла родная изба — с облупившейся краской на ставнях, с ветхой крышей, с маленьким окошком, в котором всегда горел тёплый огонёк, — Гоша замедлился. Он вцепился в забор, тяжело дыша, едва держась на ногах. Руки дрожали так сильно, что он едва смог толкнуть калитку.Пошатываясь, Гоша ввалился во двор. Земля под ногами казалась зыбкой, как болото, а дом — единственным островком безопасности в этом внезапно ставшем чужим мире. Он добрёл до крыльца, упал на ступеньку и, сжавшись в комок, всё ещё бормотал, задыхаясь: «Я бежал бежал без оглядки до самого дома»Дрожь не унималась. Гоша поднял глаза на лес, видневшийся вдали, — тот стоял тёмной, молчаливой громадой, будто проглотив всё, что случилось внутри. И только гдето глубоко в чаще, ему почудилось, мелькнули два красных огонька, наблюдающих за ним.Он вздрогнул и поспешно отвернулся. Теперь он был дома. Рядом — мать. Здесь, за этими стенами, ещё пахло хлебом и теплом, здесь можно было хоть на миг забыть то, что он видел в лесу.

Плети

Гоша заскочил в дом, захлопнул за собой дверь и, не снимая лаптей, вскарабкался на печь. Устроившись на тёплой лежанке, он забился в самый дальний угол, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Глаза его были расширены от ужаса, губы дрожали. Он раскачивался из стороны в сторону, бормоча себе под нос: «Бежать бежать прятаться ага, да не найдут не поймают»Тем временем деревенские мужики, заметив, что стадо всё ещё на лугу, начали переглядываться с недоумением.— Ну и где этот дурень? — хмуро произнёс старший из них, бородатый Игнат, вытирая пот со лба рукавом рубахи. — Опять небось гдето дрыхнет под кустом?Они направились к пастбищу. Обшарив весь луг, пересчитав коров, перекрикиваясь и чертыхаясь, мужики загнали стадо в деревню и, всё больше распаляясь, направились к дому Агафьи.Женщина, заметив эту грозную процессию — шестеро хмурых мужиков с вилами и дубинами, — вышла на улицу, прижимая руки к груди. Её сердце сжалось от недоброго предчувствия.Из толпы донеслось:— Где твой дурень?Агафья, стараясь скрыть дрожь в голосе, ответила:— Сейчас должен прийти, вместе со стадом. Гошенька никогда не опаздывал— Стадо мы загоняли, а твоего недоумка не было там, — отрезал Игнат. — Опять, поди, в своём мире витает?— Мой Гоша никогда стадо не бросал и не мог бросить, — твёрдо сказала Агафья, выпрямившись. В её глазах мелькнула искорка упрямства. — Он добрый мальчик, просто не такой, как все.— Пошли в хату, посмотрим, — произнёс один из мужиков, высокий и сутулый, по прозвищу Кривой.Войдя в избу, они увидели, что Гоша забился в дальний угол печи. Он сидел, обхватив себя руками, и раскачивался, бормоча:— Я видел я видел оно там в лесу— Слазь, дурень! — грубо приказал Кривой, хватаясь за ножку лавки и угрожающе поднимая её.Агафья бросилась к печи:— Гошенька, милый, спустись, расскажи, что случилось! — она протянула к нему руки. — Они не сделают тебе ничего плохого, только объясниНо Гоша лишь всхлипывал и мычал чтото непонятное:— Я видел ыыы мммммм мм ммм видел! — он размахивал руками, показывал на своё лицо, затем на зубы, будто пытался чтото объяснить. Его глаза были полны ужаса, пальцы дрожали.— Совсем сбрендил, — бросил Игнат, брезгливо морщась.Он схватил Гошу за шиворот рубахи, сдёрнул с печи и потащил его на улицу.— Отведём к барину, пусть разбирается!Перепуганного мальчишку, едва держащегося на ногах, притащили к барскому дому. Деревенские мужики, сбившись в кучку, рассказали о ситуации со скотом.— Батюшка, Александр Серафимович, — начал Игнат, низко кланяясь, — изза этого полоумного чуть скота не лишились! Он должен был стадо пригнать, а сам, вишь, сбежал кудато!— Одна из коров всётаки пропала, — добавил Кривой. — Может, волк задрал, а может, и нетБарин, Александр Серафимович, высокий, сухопарый мужчина с жёсткими чертами лица, выслушал их, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Он был известен своей суровостью и тем, что за малейший проступок наказывал крестьян плетьми.Мужики, видя его недовольство, связали всё воедино и пришли к выводу, что Гоша всё выдумал про чудище в лесу.Гоша, стоявший посреди комнаты, всё повторял, глядя в одну точку:— Я видел я видел оно пили кровь красные глаза— Брехня! — рявкнул барин. — Десять ударов плетью ему за ложь и за то, что стадо бросил!Мужики вытащили лавку во двор. Самый пьяный из них, рыжий Федька, схватил Гошу, толкнул на лавку, привязал руки и ноги к лавке верёвками, разорвал рубаху на спине и взял плеть.Первые три удара Гоша ещё держался и не издал ни одного звука. Его губы были плотно сжаты, пальцы вцепились в края лавки так, что побелели костяшки. Но на четвёртом ударе он вскрикнул, а затем потерял сознание.После десяти ударов мужики оттащили Гошу домой и бросили у порога.— Забирай непутёвого. Будет ему урок, как брехать барину! — бросили они и ушли, громко топая сапогами.Агафья, бледная как полотно, дрожащими руками затащила сына в дом и уложила его на полати. Она поправила ему волосы, вытерла слёзы с грязного лица, смахнула прилипшие травинки.Не теряя времени, женщина побежала к соседке — благо, бабка эта была ведуньей. Та, увидев Агафью, сразу всё поняла. Не говоря ни слова, она схватила мешочек с травами, банку с мазью, чистую холстину и поспешила за ней.Осмотрев раны, ведунья вздохнула:— Воля божья, если выживет А так — вот травы. Настаивай и протирай раны. И молись.Агафья просидела всю ночь рядом с сыном. Она смачивала тряпицу в травяном настое и осторожно протирала кровавые полосы на спине. Её руки дрожали, а слёзы капали на рубаху Гоши.— За что они с тобой так — шептала она, гладя его по голове. — За что Ты же добрый мальчик, ты никому зла не делалГоша, в полузабытьи, иногда вздрагивал, шептал чтото невнятное, но не приходил в себя до самого рассвета. А за окном, в тёмной чаще леса, гдето далеко, снова мелькнули два красных огонька — будто подтверждая, что увиденное Гошей было не бредом, а страшной реальностью

Федька рыжий

Федька Рыжий В эту же ночь в деревне произошло странное событие: Федька рыжий пропал.Новость разнеслась по деревне к утру. Не вышел на работу, сообщил десятник, хмуро переминаясь с ноги на ногу перед собравшимися мужиками.— Федька хоть и пьяница, да на работу с утра приходил как штык, — отрезал Игнат, сжимая кулаки. Его лицо, изборождённое морщинами, стало ещё суровее. — Не бывало такого, чтобы он прогулял. Отроду не видано!— Хочешь верь, а хочешь не верь, — настаивал десятник, — ну нет его на работе, нету. Давеча ещё был, а нынче — словно сквозь землю провалился.— Да дела — Игнат почесал затылок, оглядел собравшихся. — Айда, братцы, до дому Федьки!Мужики двинулись по улице — Игнат впереди, за ним Кривой, Мифет, Трофим и ещё двое помоложе. По дороге переговаривались вполголоса, бросали тревожные взгляды на окна домов. Деревня будто притихла, насторожилась.Подходя к дому Федьки, они сразу заметили неладное: собаки не было на привязи. Цепь валялась на земле, слегка подрагивая, будто её только что сорвали с кола.Войдя в избу, мужики увидели всю зареванную Аксинью. Она сидела на лавке, обхватив голову руками, плечи её содрогались от беззвучных рыданий. Платок сбился набок, волосы растрепались.— Что стряслось, Аксинья? — спросил Игнат, стараясь говорить помягче, хотя голос всё равно прозвучал резко.Аксинья подняла заплаканное лицо, всхлипнула и начала рассказывать, задыхаясь и глотая слова:— Нас разбудил пёс Лаял не своим голосом, так страшно, так отчаянно Федьку это встревожило, и он вышел посмотреть, да и успокоить пса. А я его упрашивала: «Не ходи, сердешный, сердце чует беду!» — Аксинья залилась ещё в большей истерике, закрывая лицо руками.Игнат, не будучи знатоком бабских дел и не терпевший долгих слёз, подошёл и хлопнул ладонью по лицу женщины — не со злобой, а чтобы привести в чувство. Звук пощёчины гулко разлетелся по избе.Аксинья схватилась рукой за щёку, охнула — и вдруг успокоилась, будто прорвавшаяся плотина вдруг затворилась.— Рассказывай, чё было дальше, — приказал Игнат.— Вышел он на двор, — тихо, почти шёпотом заговорила Аксинья, — а там какието странные звуки Шум, всё падало, гремело, а потом — затихло. И Фёдор так и не вернулся. Ни крика, ни стона — просто тишина. Словно и не было его вовсеОна снова зарыдала, уткнувшись лицом в подол.— Ладно, чёрт с ней с этой бабой, — махнул рукой Игнат. — Всё равно толком не объяснит. Пошли отсель.Аксинья на миг затихла и добавила, глядя кудато в пустоту:— Красные глаза Я видела В окне мелькнули Красные, аки угли адскиеИ снова задалась рыдать, раскачиваясь из стороны в сторону:— Ой, ай, миленький, на кого оставил, на кого покинул Да за что ж такое наказание-то— Пошли отсель, пошли! Не видите, бабе худо, — добавил Игнат, подталкивая мужиков к двери.Они вышли из дома. Воздух был холодным, утренняя роса блестела на траве. Мужики переглядывались, хмурились, переминались с ноги на ногу.— Чё дальше делать будем, Игнат? — спросил Мифет, поправляя шапку. — Искать будем аль как?— А то что ещё? — хмуро ответил Игнат. — Разделимся. Кривой и Трофим — проверьте окрестности двора, обойдите вокруг дома. Вы двое — ступайте к реке, может, там следы сыщете. А мы с Мифетом пройдёмся по деревне, поспрашиваем, не видал ли кто чего. Да смотрите — осторожнее тамОн замолчал, оглянулся на лес, темневший на горизонте. Ветви деревьев шевелились на ветру, будто чьито длинные пальцы. Игнат невольно сглотнул. В голове всплыли слова Гоши: «Красные глаза Оно пили кровь»— И слушайте, — добавил он тихо, — ежели что странное заметите сразу ко мне. Без самодеятельности, слышьте? Не ровен час, беда приключится.Мужики разошлись в разные стороны, а Игнат ещё долго стоял на улице, хмуро глядя вдаль, и в груди у него нарастало тяжёлое предчувствие: чтото в этой деревне пошло не так, и Федька, похоже, был не первой жертвой.

Минестерство

СанктПетербург. Министерство внутренних дел. Двенадцать часов дня. Кабинет министра — генералмайора Поплавского Евграфия Антоновича.Просторный кабинет, выстроенный по моде последних десятилетий, располагался на втором этаже главного корпуса. Высокие потолки украшала лепнина с вензелями и дубовыми листьями, частично потемневшая от времени. Тяжёлые бордовые портьеры с золотой бахромой были раздвинуты — сквозь высокие окна проникал яркий летний свет, отражаясь в полированной поверхности массивного письменного стола из красного дерева. Лёгкий ветерок колыхал кисейные занавески, пробиваясь сквозь приоткрытую форточку и принося с улицы едва уловимые запахи цветущей сирени и речной свежести с Невы.На столе — строгий порядок: бронзовые чернильницы с золочёными крышками, серебряный пресспапье в виде двуглавого орла, стопки бумаг, перевязанные шёлковыми шнурками, и несколько перьев в подставке. Рядом — фарфоровая чашка с остывшим чаем и серебряное блюдце с крошками миндального печенья. Толстый том «Свода законов Российской империи» лежал раскрытым на специальной подставке, а рядом — перекидной календарь с датами высочайших аудиенций.У стены стоял массивный книжный шкаф из тёмного дуба, заполненный справочниками, сборниками циркуляров и подшивками «Правительственного вестника». На полках — несколько наградных грамот в рамах под стеклом, портрет государя императора в золочёной раме и модель броненосца «Пётр Великий», подарок от Морского министерства.Над столом висела большая карта Европейской части России с отметками и флажками, обозначающими места происшествий и дислокацию жандармских управлений. Рядом — часы с маятником, мерно отсчитывающие секунды, их тиканье нарушало тишину кабинета.Возле окна — кожаный диван с высокой спинкой и резными ножками, обитый тёмнозелёной кожей, слегка потёртой от времени. Перед ним — круглый столик с мраморной столешницей, на нём — серебряный поднос с графином воды и парой хрустальных стаканов. В углу столика — веер из слоновой кости и лорнет в серебряной оправе.В углу — вешалка из чёрного дерева с генеральским мундиром; на спинке аккуратно перекинут летний плащ светлосерого цвета. На полу — толстый персидский ковёр с витиеватым узором, приглушающий шаги. В воздухе витал запах воска, старых бумаг, полированного дерева и едва уловимый аромат трубочного табака — Евграфий Антонович курил после обеда.Генералмайор Поплавский сидел в высоком кресле с резной спинкой, обитом бархатом. За его спиной — большое окно с видом на двор министерства: там зеленели подстриженные кусты, цвели клумбы, а по дорожке торопливо шли чиновники в лёгких сюртуках и кителях.Он поднял взгляд на вошедшего Аркадия Семёновича и произнёс:— Взгляните, Аркадий Семёнович, на вот это странное письмецо, — обратился Поплавский к своему помощнику, протягивая сложенный лист. — И прочтитес.Аркадий Семёнович взял письмо со стола и быстро пробежал взглядом по строкам. Бумага была грубоватой, почерк неровным, местами чернила расплылись.— Не находите ли чего странного в этом письме? — вновь заговорил Евграфий Антонович, пристально наблюдая за реакцией подчинённого.БабаДруцкий оторвал взгляд от письма, помолчал секунду, затем произнёс:— Странное то, что оно находится у нас, а не напрямую у его превосходительства.— За это нужно сказать спасибо нашим агентам на почте, — кивнул Поплавский и продолжил: — А теперь представьте: если бы это письмо оказалось там, на самом верху — Евграфий Антонович поднял указательный палец и указал на потолок. — Вы представьте, что бы было! Целое министерство не отдало должного внимания столь странному делу с исчезновением людей и скота в нескольких деревнях Смоленской губернии.Он сделал паузу, отпил глоток остывшего чая из фарфоровой чашки и добавил:— Тем более, что человек, написавший это письмо, в курсе: чиновники на местах вообще не соизволили проявить должного внимания к столь странному делу. А лишь отписывались: «ведётся следствие», — но по факту бездействовали.— И что вы хотите этим сказать? — спросил Аркадий Семёнович, аккуратно складывая письмо.— А вот что, — помолчав несколько секунд, произнёс Евграфий Антонович. — Отправляйтесь в Смоленскую губернию и постарайтесь разобраться в данном деле. Получите письменное подтверждение, что все местные чиновники обязаны вам помогать и не чинить препятствий в следствии. Используйте все средства и возможности для расследования.— Слушаюсь, — ответил Аркадий Семёнович, щёлкнул каблуками и направился к выходу.— Кстати, — добавил Евграфий Антонович, когда помощник уже взялся за дверную ручку, — берегите себя. Уж больно много странного в данном деле.— Постараюсь, — не оборачиваясь, бросил Аркадий Семёнович и вышел из кабинета.Дверь за ним тихо закрылась, а генералмайор остался сидеть за массивным столом, задумчиво глядя в окно на залитый летним солнцем двор министерства. В голове его крутились тревожные мысли: что же творится в той далёкой деревне, если даже местные власти предпочитают закрывать глаза на происходящее?

Поездка Аркадия Семёновича БабаДруцкого в Смоленскую губерниюАркадий Семёнович БабаДруцкий, 32летний аристократ и чиновник особых поручений при генералмайоре Поплавском, отличался безупречными манерами — они подчёркивали его статус и происхождение. Правильные черты лица, всегда тщательно выбритые щёки, безукоризненно сидящий строгий костюм — всё это выдавало в нём человека, для которого кодекс чести и приверженность правилам были не пустыми словами.Он был сдержан в эмоциях, но те, кто знал его близко, понимали: в критические моменты Аркадий Семёнович проявляет хладнокровие и решительность. Он не просто сыщик — он человек принципов, привыкший доводить начатое до конца.Получив поручение от генерала разобраться в загадочных исчезновениях людей и скота в деревнях Смоленской губернии, БабаДруцкий незамедлительно приступил к подготовке. В помощники ему был назначен поручик Гравюров Александр Степанович — молодой, исполнительный офицер с живым умом и отличной памятью.Для путешествия из Петербурга в Смоленск они выбрали дормез — просторную дорожную карету, специально предназначенную для дальних путешествий и сна. Внутри были устроены спальные места, имелись отсеки для багажа и припасов — всё, чтобы выдержать многодневную дорогу без лишних неудобств.Путь занял около недели. По дороге путники неоднократно останавливались:на почтовых станциях — для смены лошадей и проверки маршрута;в постоялых дворах — чтобы отдохнуть, перекусить горячими щами и пирогами, коротать время в ожидании свежих троек.БабаДруцкий использовал остановки с пользой: расспрашивал станционных смотрителей, ямщиков и случайных попутчиков о слухах и происшествиях в окрестностях. Он делал заметки в блокноте, аккуратно записывал детали, уточнял направления. Поручик Гравюров внимательно слушал, запоминал, иногда задавал уточняющие вопросы.— Александр Степанович, — обратился БабаДруцкий к поручику, — расспроситека смотрителя, не слыхал ли он чего о странных происшествиях по дороге к Смоленску. Особенно в деревнях ближе к лесам.— Слушаюсь, Аркадий Семёнович, — кивнул Гравюров и направился к смотрителю. Через несколько минут вернулся с новостями:— Смотритель говорит, что в трёх деревнях подряд пропали коровы. И один мужик исчез — ушёл в лес за дровами и не вернулся. Местные шепчутся, будто это леший шалит.БабаДруцкий усмехнулся:— Леший, значит Любопытно. Запишем: три деревни, пропажи скота, исчезновение крестьянина. А что ещё?— Ещё говорят, будто по ночам в лесу огни видят, красные такие. Но это, должно быть, россказни.— Всё записывайте, Александр Степанович. Россказни часто оказываются единственным следом.— Аркадий Семёнович, а вы верите в нечистую силу? — спросил Гравюров за ужином. — Ну, в леших, водяных, домовых?БабаДруцкий отложил ложку, задумчиво посмотрел на поручика:— Я верю в факты, Александр Степанович. В следы, показания, улики. Но я также верю, что люди не станут выдумывать страх на пустом месте. Если все говорят о красных огнях — значит, чтото они видели. Наша задача — понять, что именно скрывается за этими рассказами.— То есть вы думаете, тут не мистика, а преступление?— Пока не знаю. Но я знаю, что за каждым суеверием может стоять чьято корысть. Или чьято тайна.— Чёрт бы побрал эту дорогу! — выругался Гравюров, выглядывая в окно. — Мы так до вечера не доберёмся.БабаДруцкий спокойно достал блокнот:— Зато у нас есть время. Расскажите, что вы заметили по пути? Какие деревни показались вам наиболее тревожными?— Та, где нам сказали про красные огни. Там люди както странно смотрели на нас. Будто боялись, что мы чтото узнаем.— Вот именно. Запишите: деревня с «красными огнями», настороженное население. И отметьте, что там нет ни одного пса — я заметил, во дворах ни одной собаки.Гравюров удивлённо поднял брови:— Вы и это заметили?— Я замечаю всё, Александр Степанович. Это моя работа.Добравшись до Смоленска, путники столкнулись с новым испытанием: небо внезапно разверзлось, и хлынул проливной дождь. Дороги мгновенно превратились в вязкую распутицу. Карета то и дело увязала в грязи, колёса скользили, кучер чертыхался, а лошади с трудом вытягивали экипаж.Но БабаДруцкий сохранял хладнокровие. Он поправил манжеты рубашки, достал блокнот и сделал первую запись: «Деревня неизвестность и нечто, что местные предпочитают не замечать».Поручик Гравюров молча кивнул — он уже знал: когда начальник достаёт блокнот, значит, работа началась всерьёз. Карета, покачиваясь и увязая в грязи, медленно продвигалась вперёд — к месту, где, по слухам, творились необъяснимые вещи, а люди исчезали без следа.