Смоленский упырь

Разговор

БабаДруцкий навестил десятника и Екатерину: девушка уже могла сидеть, опираясь на подушки, и даже слабо улыбалась, когда Михаил Васильевич подбадривал её парой простых, тёплых слов. Но Аркадию Семёновичу было не до утешительных бесед — в голове теснились вопросы, на которые не сыщешь ответа в полицейских циркулярах. Он попросил Михаила Васильевича проводить его до бабы Раи: хотелось поговорить с ней без лишних ушей, лицом к лицу, чтобы по глазам понять — верит ли она сама в то, что скажет.Десятник, хоть и косился с недоверием, сопроводил статского советника до избушки знахарки, уговорил ту уделить гостю время, а сам, перекрестившись на всякий случай, отправился обратно домой.— Баба Рая, могу так к вам обращаться? — спросил Аркадий Семёнович, снимая фуражку и держа её в руках, словно этим жестом показывал: пришёл не как сыщик, а как человек, ищущий правды.— Да, сынок, можешь, — кивнула баба Рая, прищурившись и оглядывая его с головы до ног, будто видела не мундир и не чин, а то, что пряталось под ними — усталость, тревогу и упрямое желание докопаться до сути. — Что у тебя за вопрос такой, что аж к самой Рае пришёл? Не про травы, вижу.Аркадий Семёнович помялся, подбирая слова. Он не любил выглядеть смешным, а вопрос, который жёг язык, и впрямь мог показаться нелепым в устах статского советника.— Не знаю, с чего начать… — проговорил он, глядя кудато в сторону, на покосившуюся плетень, лишь бы не встречаться взглядом с её проницательными глазами. — Не сочтите за сумасшедшего… Так вот, не буду ходить вокруг да около: что вы знаете об упырях?Баба Рая удивлённо приподняла седые брови, потом медленно покачала головой, будто и сама не ожидала такого поворота, но не удивилась по-настоящему — скорее, поняла чтото, чего до сих пор не понимал он.— Это легенда, что ходит среди люда испокон веков, — проговорила она, усаживаясь на лавку и приглашая его сесть напротив. — Мне о них бабка рассказывала. Мол, существуют такие люди, что ни живы, ни мертвы. А появляется такая нечисть, по поверьям, когда обряд погребения нарушен. Обычно это с самоубийцами бывает: лишить себя жизни — один из страшных грехов, потому их хоронят за пределами кладбища и без отпевания батюшкой. Вот из таких людей и появляются упыри.Она помолчала, будто прислушиваясь к тишине, которая вдруг стала гуще, и продолжила:— Ещё бабка сказывала, бывают и такие случаи, когда упырь намеренно обращает свою жертву. Укусит, но не выпьет кровь до конца, потом умертвит, а затем даст испить своей крови. Но ритуал считается незавершённым, пока новообращённый не испьёт кровь человека. Только после этого он становится бессмертным.— Бессмертным… — протянул БабаДруцкий, и слово прозвучало в тишине как приговор. — А как же убить, если он бессмертный?— Бессмертен, да не совсем, — спокойно поправила баба Рая, и в её голосе не было ни хвастовства, ни мистического восторга — только спокойная, выстраданная уверенность человека, который знает цену словам. — Осиновый кол, обезглавливание да напоить кровью мертвеца — так их можно отправить к прародителям.Она наклонилась чуть вперёд и заговорила тише, будто боялась, что ветер подхватит её слова и унесёт туда, где их услышат не те уши:— А ещё эти твари неимоверной силой обладают, скоростью небывалой, умом острым — не глупее живого человека, а порой и хитрее. Кожа у них бледная, почти прозрачная — это один из главных признаков. И ещё бабка говорила: будто все упыри из знатного рода, так сказать, из высшего света. Не простолюдины, а те, кто повыше стоял.Аркадий Семёнович слушал, не перебивая, и с каждым её словом в груди становилось холоднее, а картина, и без того мрачная, обрастала новыми, зловещими деталями.— Спасибо, баба Рая, за информацию, — наконец проговорил он, поднимаясь и снова надевая фуражку.— Не за что, сынок, — ответила она, провожая его до порога. — Да только будь аккуратен. Эти твари жалости не ведают. Им чуждо всё человеческое.Он кивнул, не обещая, что послушается, потому что и сам знал: когда дело касается долга, осторожность часто остаётся позади. Повернувшись, он зашагал прочь, а за спиной у него тихо скрипнула дверь, и баба Рая прошептала чтото себе под нос — то ли молитву, то ли заговор, призванный уберечь того, кто идёт туда, где свет едва справляется с тьмой.

Титулярный советник Парфёнов

Гравюров, распрощавшись с титулярным советником Парфёновым, не стал задерживаться в Петербурге ни на лишний час. Он отправился в путь на дормезе — карете для дальних путешествий, — и теперь, пока колёса мерно стучали по тракту, смотрел в окно на мелькавшие за стеклом летние пейзажи: на золотистые поля, на перелески, где листва стояла густая и тёмная, на деревни с покосившимися избами и белыми церквями на пригорках. Но видел он перед собой не эту мирную картину, а сухие строчки донесений и лица давно исчезнувших людей. Слова Парфёнова не давали ему покоя, крутились в голове, как заевшая пластинка шарманки, и с каждым повтором звучали всё тревожнее.По словам титулярного советника, опекуны Анны, Александра Савельевич и Анастасия Петровна Мышкины, были людьми расчётливыми и холодными. Они выдали девушку замуж за Быкова, не спросив её воли, видя в этом союзе лишь способ пристроиться к богатству и положению помещика. Для них Анна была не сиротой, нуждавшейся в тепле, а разменной монетой, которой удобно расплатиться за сытую жизнь.Но была и ещё одна деталь — маленькая, почти незаметная, но оттого особенно зловещая. За несколько месяцев до свадьбы Анна была при смерти. По свидетельствам лекарей, она стояла одной ногой в могиле, и надежды на выздоровление почти не оставалось. И вдруг — чудесное, почти невероятное исцеление. Девушка не просто поправилась: она словно стала другой. Поведение её изменилось настолько, что даже привычные к её замкнутости слуги переглядывались и шептались по углам.Эти слова Парфёнова Гравюров прокручивал в голове снова и снова, пытаясь уложить их в привычную сыскную логику, но они не желали становиться на место. Слишком уж походили они не на след, а на сказку, на деревенское поверье, от которого веяло могильным холодом.Теперь поручик ехал в Смоленскую губернию, в имение Быкова, с твёрдым намерением увидеть всё своими глазами, поговорить с теми, кто знал Анну до свадьбы и после, и, главное, встретиться с БабаДруцким, чтобы выложить ему все эти сведения и вместе попытаться понять, что за тёмная история прячется за фасадом благополучного брака.А тем временем в имении Аркадий Семёнович прогуливался по берегу озера вместе с Анной. Тёплый летний ветер шевелил листву, гнал по воде мелкую рябь, срывал с деревьев отдельные листья, и они кружились в воздухе, прежде чем бесшумно упасть в траву. Воздух был напоён запахом нагретой солнцем травы, воды и далёкого леса, и эта летняя благодать странным образом подчёркивала ту тяжесть, с которой Анна рассказывала о своём детстве.Она говорила тихо, не жалуясь, скорее констатируя факты, будто речь шла не о её собственной боли, а о чужой, давно прочитанной истории. О том, как в доме опекунов ей всегда напоминали, что она — обуза, лишний рот, которого терпят из милости. О том, как её держали в строгости, почти в затворничестве, и как любое проявление самостоятельности встречалось холодным осуждением.Аркадий Семёнович слушал, не перебивая, лишь изредка чуть наклоняя голову, чтобы лучше слышать её тихий голос, заглушаемый шумом ветра. Он не пытался утешать пустыми словами, не говорил «всё прошло» или «теперь всё будет хорошо»: он понимал, что такие раны не заживают от дежурных фраз. Вместо этого он шёл рядом, давая ей понять, что есть человек, готовый просто выслушать, не осуждая и не торопя.— Иногда мне казалось, что я для них — не человек вовсе, а вещь, которую можно выгодно продать, — проговорила Анна, глядя кудато вдаль, туда, где озеро сливалось с голубым небом.БабаДруцкий сжал губы, сдерживая гнев, который поднимался в груди при этих словах. Ему хотелось сказать чтото резкое, осуждающее опекунов, но он понимал, что Анне сейчас не нужны его проклятия в адрес давно исчезнувших людей.— Но вы живы, — тихо произнёс он, подбирая слова с особой осторожностью. — Вы прошли через это и остались собой. Это многого стоит.Анна чуть улыбнулась — не радостно, а скорее устало, словно эта улыбка была ей тяжела.— Осталась ли… — прошептала она едва слышно, и в этом шёпоте прозвучало чтото такое, отчего у Аркадия Семёновича похолодели пальцы, несмотря на летний зной.Он хотел было спросить, что она имеет в виду, но в этот момент со стороны аллеи раздался стук копыт, и на дорожке показался всадник. Гравюров. Лицо поручика было усталым, но глаза горели тем самым огнём, который появляется у сыщиков, когда они чувствуют, что подошли вплотную к разгадке.Увидев их, Гравюров осадил коня и спешился.— Аркадий Семёнович, — произнёс он, слегка запыхавшись от быстрой езды, но тут же взял себя в руки и вытянулся по стойке смирно, как и подобает офицеру. — Есть сведения. Крайне любопытные. Нужно поговорить. Без свидетелей.Анна, будто почувствовав, что сейчас прозвучит чтото важное и, возможно, неприятное, тихо кивнула и отошла в сторону, к калитке, ведущей в сад.— Я пойду пройдусь ещё немного, — сказала она, бросив на обоих короткий взгляд, в котором читалось понимание. — Не буду мешать.Как только она отошла на достаточное расстояние, Гравюров наклонился к БабаДруцкому и заговорил быстро, сбивчиво, выкладывая всё, что узнал от Парфёнова: про расчётливых опекунов, про почти смертельную болезнь Анны, про её странное исцеление и последовавшие за ним перемены.Когда он закончил, Аркадий Семёнович долго молчал, глядя на воду, которая теперь казалась ему не просто тёмной гладью, а зеркалом, в котором отражались тени прошлого, готовые в любой момент вырваться наружу.— Значит, «воскресла из мёртвых», — проговорил он наконец, и в голосе его прозвучало не удивление, а холодная, горькая догадка. — И после этого стала другой…Гравюров кивнул, не сводя с него напряжённого взгляда.— Вы думаете о том же, о чём и я? — спросил он тихо, будто боялся произнести вслух то, что уже витало в воздухе.БабаДруцкий медленно поднял глаза на поручика. В его взгляде не было ни страха, ни сомнения — только решимость человека, который понял, что вступил на тропу, ведущую в самую сердцевину тьмы.— Думаю, да, — ответил он твёрдо. — И если мои догадки верны, то мы имеем дело не с обычным преступлением. Нам предстоит столкнуться с чемто куда более древним и страшным. Но отступать поздно. Мы уже слишком близко.

Гл