Громовержец

Такова жизнь астронавта.

Громовержец

А. Г. Джонсон

Глава 1

Далеко внизу и к северо–западу сияли огни Нью–Йорка.

Выше раскинулись звезды летней ночи. На востоке, юге и внизу катились волны Атлантики. Единственными звуками, которые я слышал, были ровный гул мотора моего «Испано–Сюиза Спешл», свист пропеллера и завывание воздуха в расчалках, когда мой самолет рассекал ночную прохладу на скорости 270 миль в час. Я совершал тренировочный полет, испытывая новый тип машины, с помощью которой Соединенные Штаты намеревались вернуть себе Кубок Шнейдера.

Красота неба и зарево огней великого города настраивали мои мысли на созерцательный лад. И вот я здесь – капитан, и притом далеко не безызвестный капитан военно–воздушных сил величайшей державы на земле. Моя машина была боевым самолетом, созданным для сражений, но мне, скорее всего, воевать не придется. Соединенные Штаты жили в мире и, вероятно, так оно и будет оставаться, ибо не существовало нации, достаточно могущественной, чтобы напасть на нас. Нью–Йорк, который некоторые иностранные государства называли «раем для бомбардировщиков», потому что он сосредоточил в себе больше богатств на меньшей площади, чем любой другой город на земле, находился в полной безопасности. Вместо войны мой корабль будет служить лишь в мирных состязаниях. Что ж, пусть так. В гонках на Кубок Шнейдера хватало опасностей, способных удовлетворить кого угодно, за исключением разве что выпускников заочных летных курсов.

Так текли мои мысли, пока я несся сквозь воздух. Затем я ощутил постепенно нарастающий гул далеко на востоке. Сначала я подумал, что это другой самолет, но гул был выше по тональности и гораздо громче, чем был бы звук от самолета, доносившийся с такого расстояния. Больше всего он напоминал мне жужжание огромного шмеля.

Звук постепенно удалялся и практически затих, когда далеко на востоке я увидел то, что принял за мощную вспышку молнии. Минуту или две спустя я услышал глухой рокот грома. Молния сверкнула снова и, казалось, переросла в практически непрерывные разряды. Я вглядывался в небо в поисках туч, но их не было. Мелькнула мысль, что это, должно быть, ужасная гроза, чьи молнии уже видны, в то время как породившие их облака все еще скрываются за горизонтом. Рокот грома стал непрерывным, и мой самолет начало швырять яростными порывами ветра. Далеко внизу поднималось нешуточное волнение. Я увеличил скорость самолета до 300 миль в час, и это несколько выровняло его ход.

Своеобразные особенности бури возбудили мое любопытство, и на несколько минут я повернул самолет ей навстречу. Но ветер был настолько сильным и порывистым, что вскоре я развернулся и взял курс на Лэнгли–Филд. Я не успел улететь далеко, как у меня закрались сомнения, смогу ли я добраться до этой или любой другой земной гавани.

Ветер был чрезвычайно шквалистый и, к моему ужасу, налетал почти со всех сторон света. Раскаты грома не прекращались ни на миг, а вспышки молний превратились в ровное свечение на горизонте. И все же ни единой тучи не было видно, как не увидел я их и на протяжении всей той ночи.

Самолет швыряло из стороны в сторону, он то проваливался, то взмывал вверх; а поскольку это была гоночная машина, лишенная прочности конструкции самолета для высшего пилотажа, я каждую секунду ожидал, что встречные потоки ветра оторвут крыло. Я выжал полный газ, пока мы не понеслись сквозь ночь со скоростью около 450 миль в час, и начал набирать высоту, пытаясь подняться выше бури. Внизу бушевало море. Вскоре подо мной показалось побережье Нью–Джерси. Эпицентр шторма, казалось, находился прямо у меня за спиной, поэтому я направился прямиком вглубь материка.

Ярость ветра заметно утихла, и я взглянул на компас, чтобы сориентироваться. К моему удивлению, компас показывал, что я движусь строго на север, хотя я считал, что держу курс на юго–запад! Посмотрев на небеса, я с ужасом обнаружил Полярную звезду на востоке. Я снова бросил взгляд на компас и обомлел: он крутанулся вокруг своей оси раз или два, а затем указал ровно в противоположную сторону от того направления, куда смотрел только что! Очевидно, на прибор нельзя было полагаться. В тот же миг мой двигатель начал работать с перебоями, а минуту спустя, издав прощальный чих, и вовсе заглох. Я отчаянно пытался запустить его снова.

Делать было нечего, оставалось только совершать ночную посадку в незнакомой местности. Я запустил осветительную ракету, которая высветила открытое поле примерно в двух милях от меня, и пошел на снижение по спирали. Хотя с моей высоты я мог дотянуть туда без труда, я понимал, что посадка на незнакомое поле – это всегда смертельный риск. Поэтому, находясь еще в нескольких сотнях футов от земли, я пустил вторую ракету и к своему ужасу увидел, что все поле усеяно пнями. Но мне приходилось продолжать спуск, и я приземлился на скорости около шестидесяти миль в час (у всех гоночных самолетов высокая посадочная скорость), мысленно поздравив себя с тем, что избежал столкновения с корягами. Однако едва машина потеряла большую часть скорости, я наскочил аккурат на одну из них. Когда я наконец осмотрел самолет, то увидел, что шасси повреждено настолько сильно, что взлететь снова без ремонта было невозможно.

О чем трубили газеты

Вскоре я отыскал дорогу и, поймав попутку, добрался до небольшого городка. Я находился в северной части Нью–Джерси, и, поскольку было уже около часа ночи, я решил провести там остаток ночи, а утром сесть на ранний поезд до Нью–Йорка. Самолет невозможно было сдвинуть с места без аварийной бригады, а вернуться за ним я мог через день–два.

Утром, перед тем как сесть в поезд, я купил нью–йоркскую газету, чтобы ознакомиться с отчетом о странной ночной буре.

Крупным жирным шрифтом в заголовках я прочитал:

ГРАНДИОЗНЫЙ ШТОРМ У ПОБЕРЕЖЬЯ НЬЮ–ЙОРКА

Есть жертвы – ущерб исчисляется миллионами

Прошлой ночью в 22:00 разразилась ужасающая буря с ураганным ветром и грозовыми разрядами, эпицентр которой, очевидно, находился примерно в 75 милях к востоку от гавани Нью–Йорка. Она сопровождалась тем, что Бюро погоды охарактеризовало как самое неистовое волнение на море из всех когда–либо зарегистрированных. Есть серьезные опасения, что многие суда погибли. Волны, обрушившиеся на нью–йоркскую гавань, нанесли многомиллионный ущерб судам, докам и причалам.

По сообщениям наблюдателей, уровень воды в гавани упал на несколько дюймов, и в 22:10 вчерашнего вечера наблюдался очень сильный отлив, хотя в этот час должен был начаться прилив. В 22:35 вода вернулась в гавань с силой цунами, поднявшись в проливе Нарроуз более чем на тридцать футов. Сообщенийс подробностями о жертвах пока поступало мало, однако совершенно очевидно, что человеческие потери весьма значительны...

Шторм сопровождался сильнейшими электромагнитными возмущениями. Телеграфные и телефонные линии в радиусе около ста миль вокруг Нью–Йорка были выведены из строя на долгие часы.

Затем мое тщеславие заставило меня проигнорировать другие крупные заголовки на той же странице и отыскать маленькую заметку в самом нижнем углу газетного листа:

ПОБЕДИТЕЛЬ КУБКА РАЙТА В БЕЗОПАСНОСТИ

Капитан Дэвид Андерсон совершил вынужденную посадку на севере Нью–Джерси

Первоначально высказывались опасения, что капитан Дэвид Андерсон, армейский летчик, завоевавший Кубок Райта в 1950 году, погиб во время вчерашнего жестокого шторма; однако он прислал телеграмму из Нью–Джерси, сообщив, что и сам он, и его самолет «Ястреб–перепелятник» находятся в безопасности. Капитан Андерсон выполнял испытательный полет у побережья как раз в то время, когда разразилась буря...

Глава 2

Громовержец

От этой короткой заметки я перевел взгляд назад, на заголовки, которые пропустил до неё:

БЕЗУМЕЦ ПРИПИСЫВАЕТ СЕБЕ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ШТОРМ

В письме главам правительств он требует верховной власти и угрожает повторением вчерашней бури, если требования не будут выполнены (Ассошиэйтед Пресс).

– Вчера вечером правительственные чиновники в Вашингтоне получили следующее письмо, которое, как стало известно, было также направлено главам всех ключевых держав мира:

Правительствам мира:

Вчера вечером миру было явлено свидетельство моего могущества. Это я создал шторм, опустошивший побережье Нью–Йорка. Мир без труда поймет, какие разрушения я способен причинить, если задействую свою силу в полную меру. Чтобы снискать мое благорасположение, человечество должно выполнить следующее:

1. Выплатить мне сумму в один миллиард долларов, которая поступит в мое распоряжение согласно указаниям, что будут даны позже.

2. Предоставить в мое распоряжение услуги трехсот человек – ученых и технических экспертов, имена которых я назову сам.

3. Выделить территорию в сто квадратных миль в зоне с умеренным климатом под мое абсолютное королевство. Мне должны беспрекословно поставляться охрана и рабочие в таком количестве и в такие сроки, какие я потребую. Никто, кроме указанных мною лиц, не имеет права вступать на эту территорию.

4. Я получаю абсолютный контроль над всеми браками и право подвергнуть стерилизации любого человека или группу лиц в любое время.*

Мое правление принесет неоценимую пользу миру в целом. Человеческой расе сейчас угрожает ряд опасностей, которые правительства мира не желают и не могут предотвратить. Величайшая из этих опасностей – размножение неприспособленных. В естественных условиях неприспособленные особи любого вида, будь то животное или человек, погибают от рук врагов еще до того, как успевают принести потомство. Таким образом, вид в природе стремится к большему и большему совершенству, поскольку выживают только лучшие особи. Однако в нашей сентиментальной цивилизации условия изменились на противоположные. Неприспособленные размножаются быстрее, а тем, кого следовало бы стерилизовать, позволяют плодиться. Вследствие этого число неприспособленных непрерывно растет. Если привести цифры по Соединенным Штатам, то число душевнобольных увеличивается на полпроцента в год; людей с дефектами зрения – на три четверти процента в год; слабослышащих – на одну четверть процента; число слабоумных – на один процент. Зубы цивилизованного человека уже сейчас испорчены примерно на 95 процентов. Если это положение дел не изменить, то человек через несколько веков, весьма вероятно, окажется слабоумным и наполовину безумным, и, кроме того, наверняка будет страдать дефектами слуха, зрения и зубов. По всей видимости, он будет чрезвычайно восприимчив ко всем видам болезней.

Эти факты слишком хорошо известны, чтобы о них спорить. Я терпеливо ждал, пока мир начнет управлять своими делами разумно. Он этого не сделал.

Поэтому я намереваюсь управлять миром так, как умный коммерсант управляет корпорацией или как животновод управляет своим скотом. Я знаю, что моему правлению будут сопротивляться и возражать. Различные правительства Земли по большей части контролируются массой их граждан, которые невыносимо глупы. Они будут сопротивляться моей власти, но я намерен сокрушить любое сопротивление.

Если правительства мира согласны на мои требования, пусть каждое из них на двадцатый день после получения этого письма поднимет белый флаг над зданием своего капитолия. Отсутствие этого флага послужит сигналом к суровому наказанию.

ГРОМОВЕРЖЕЦ.

В дополнение к этим статьям газета поместила на первой полосе интервью с высокопоставленным чиновником из Вашингтона, который высмеял саму мысль о том, что автор письма мог хоть как–то повлиять на возникновение шторма. Спешно написанная передовая статья вторила этим настроениям, выражая надежду, что в Вашингтоне не обратят на письмо никакого внимания, за исключением мер по розыску автора и помещению его в сумасшедший дом.

Я был скорее согласен с чиновником, особенно касательно безумия отправителя писем. Но одна мысль настойчиво крутилась у меня в голове. Письма были отправлены до того, как разразился шторм, и тем не менее в них говорилось именно о нем. Если между ними не было связи, откуда автор знал, что начнется буря? К тому же шторм был крайне странным: ни единой тучи и совершенно необычные электрические явления. Что, если Громовержец вовсе не блефовал? Что, если он действительно вызвал эту бурю?

Когда я добрался до штаба Военно–воздушных сил в Нью–Йорке, у меня голова шла кругом от этих размышлений. Я составил рапорт, подробно описав шторм и все, что со мной произошло, и лег спать, чтобы возместить упущенные часы ночного сна. Проснувшись, я обнаружил предписание явиться к коменданту.

Вместе с ним в кабинете находились еще трое. Одного из них – умного вида, доброжелательного мужчину лет пятидесяти–шестидесяти – я уже знал как человека из аппарата Президента. Второго, к моему удивлению, представили как доктора Арнольда Уилкинсона, великого ученого, завоевавшего всемирную известность своими открытиями в области физики и химии. Третий, самый молодой из них, в некотором отношении производил наиболее сильное впечатление, особенно его ястребиный нос и глубоко посаженные, пронзительные глаза. Его представили как мистера Роберта Кэннинга, главу Разведывательного управления США.

Полковник Джонсон сразу пояснил цель встречи.

– Капитан Андерсон, – сказал он, – эти джентльмены хотят расспросить вас о шторме, который вы наблюдали вчера ночью. Становится очевидным, что это событие может иметь гораздо более важное значение, чем казалось поначалу. Мистер Форбс и мистер Кэннинг прибыли из Вашингтона, а доктор Уилкинсон был вызван из Чикаго для расследования этого дела.

Мистер Форбс откашлялся:

– Буду с вами откровенен, капитан, – произнес он. – Правительство обеспокоено вчерашним происшествием куда сильнее, чем мы признаем официально. Мы с большим интересом ознакомились с вашим рапортом, а также получили несколько других донесений с судов, находившихся вблизи эпицентра шторма, которые подтверждают ваши наблюдения. Доктор Уилкинсон и ряд метеорологов и ученых также изучили эти отчеты, и они почти единогласно сходятся во мнении, что если данные верны, а у нас нет оснований в них сомневаться, то вчерашний шторм не имеет прецедентов в истории метеонаблюдений.

Важное совещание

Доктор Уилкинсон прервал его:

– Я скажу больше, – сказал он. – Если отчеты точны, то вчерашний шторм вовсе не был природным метеорологическим феноменом, а был вызван искусственно. Полное отсутствие облаков, мощные электрические разряды, данные береговых метеостанций, показывающие сильные воздушные потоки, устремленные к эпицентру со всех сторон, и ряд других факторов неопровержимо доказывают, что это не естественное явление!

– Именно так, – вставил мистер Форбс, – и если ваше мнение и мнение других ученых верно, доктор Уилкинсон, и шторм не был природным явлением, значит, человек или люди, написавшие письма правительствам мира, в той или иной степени понимают его природу и управляют им. В таком случае ясно, что после того как правительства проигнорируют эти послания, в чем относительно нашего правительства я ничуть не сомневаюсь, по истечении отведенных двадцати дней нам следует ожидать повторения бури, причем, вероятно, гораздо более разрушительной. Следовательно, за эти двадцать дней мы должны либо обнаружить и арестовать автора писем, либо хотя бы узнать достаточно о способах, которыми он добивается таких результатов, чтобы защитить мир.

Затем заговорил мистер Кэннинг:

– К сожалению, должен признать, что наши шансы задержать отправителя писем близки к нулю. Мы отследили письмо, отправленное нашему правительству, до места его отправки – одного из почтовых отделений Нью–Йорка, но там след обрывается. Иностранные правительства пока не восприняли ситуацию всерьез, но даже если они это сделают, я уверен, что трудности слишком велики, чтобы выследить Громовержца подобным путем. Те знания, которыми он должен обладать, если действительно вызвал шторм, сделали бы его всемирно известным ученым; и мое ведомство сейчас проверяет списки всех возможных кандидатур. Думаю, однако, что Громовержец слишком умен, чтобы попасться на такую простую удочку. Его письмо показывает, что он действует по четко продуманному плану, а не под влиянием минутного порыва. В таком случае он, без сомнения, учел тот факт, что на следующий день после получения писем его начнет искать весь мир.

Мистер Форбс снова взял слово:

– В таком случае, капитан, как видите, наш единственный шанс заключается в том, чтобы выработать защиту от нападения, которое, скорее всего, произойдет через двадцать дней. По этой причине мы просим вас повторить свой рассказ и поделиться любыми деталями, которые могли прийти вам в голову касательно этой бури.

Я снова подробно изложил события прошлой ночи, особо упомянув странное жужжание, которое слышал перед началом шторма.

Доктор Уилкинсон расспросил об этом подробнее и заметил, что в отчетах о шторме, полученных им из других источников, также упоминался этот звук.

– Капитан, – спросил он, – есть ли у вас какая–нибудь теория, объясняющая это жужжание? Вы утверждаете, что это был не звук самолетного пропеллера? Мог ли это быть, к примеру, гул высокооборотистого мотора?

– Нет, – ответил я. – Я слишком часто слышал свист пропеллера и гул мотора, чтобы перепутать их с чем–то еще. Если этот звук и издавал пропеллер, то он вращался в три раза быстрее любого известного сегодня винта, поскольку звук был гораздо выше по тональности.

– Что ж, джентльмены, – сказал мистер Форбс, – есть ли у кого–нибудь объяснения или теории, которые можно выдвинуть?

Когда никто не ответил, он продолжил:

– Что касается меня, должен сразу признаться, что я в полном замешательстве. Единственное, что мы можем сделать, как мне кажется, это отложить заседание. Возможно, позже в нашем распоряжении появится новая информация. Капитан Андерсон, я попрошу вас войти в состав нашего комитета. Ваш полковник предоставит вам отпуск до тех пор, пока это дело не будет улажено. Но прежде чем мы разойдемся, я прошу вас всех обдумать имеющиеся у нас факты и попытаться составить хотя бы приблизительное объяснение или теорию вчерашнего шторма. Пока у нас не будет такой рабочей гипотезы, мы не сможем разработать средства защиты. И я бы предложил вам не отвергать ни одну теорию, какая бы ни пришла вам в голову, только из–за ее кажущейся невозможности. Вчерашнее явление было столь же необычным, сколь и неправдоподобным, и любое его объяснение, весьма вероятно, будет обладать теми же свойствами.

Спутанные мысли

После еще нескольких фраз совещание завершилось.

Едва добравшись до своего нового расположения, я откинулся в удобном кресле и закурил сигарету, чтобы обдумать поразительные события последних двадцати четырех часов. Я был крайне удивлен тем, что меня включили в следственный комитет, а также польщен и горд, что мне, простому капитану, довелось сотрудничать с такими людьми! Я с удовольствием улыбнулся, но почти тут же нахмурился, вспомнив, что причиной этого союза было убеждение правительства в грозящей ему смертельной опасности. Чтобы доказать, что я достоин этой чести, я должен помочь найти решение.

Затем я вспомнил слова Громовержеца. Действительно ли миру стало бы хуже под властью такого человека – при условии, что он действительно обладает всем, о чем заявляет в письмах, – чем под началом нынешних некомпетентных правительств? В общем и целом я достаточно образован, чтобы знать, что большинство его утверждений о росте душевных заболеваний и прочего соответствуют действительности.

Но в следующее мгновение я прогнал эти мысли. Каким бы умным ни был этот человек, он, судя по всему, был полностью лишен моральных устоев. Он основывал свои притязания не на нравственных принципах, а на демонстрации силы, способной эти принципы навязать. Он собирался управлять миром так, как скотовод управляет своим стадом; он переделал бы нас волей–неволей, хотим мы того или нет. Меня охватил сильнейший гнев при мысли о том, что человек может говорить с таким высокомерием и презрением к правам других людей.

Я твердо решил, что отныне все мои усилия будут направлены исключительно на то, чтобы поймать этого самозваного диктатора и предать его правосудию. Если это он вызвал вчерашний шторм, то он, несомненно, виновен в непредумышленном или даже в умышленном убийстве, ведь несколько человек из–за этого утонули.

Газеты на следующее утро не принесли никаких новых фактов о шторме, а на послания, разосланные различным правительствам, почти не обратили внимания, разве что в юмористических фельетонах.

Первые утренние часы я провел, пытаясь выстроить предварительное объяснение шторма, исходя из предположения, что он был вызван рукотворно. По истечении трех часов я ни на йоту не продвинулся вперед. Мои мысли непрестанно вращались вокруг того факта, что уже несколько лет человек тщетно пытается найти способ управлять погодой. Например, стрельба из пушек по облакам ради вызывания дождя уже испытывалась и потерпела полный крах. Но это никак не могло быть связано с нынешним штормом, ведь не было ни дождя, ни, как я видел, даже самих облаков. Единственной зацепкой оставалось мощное электрическое возмущение, проявившееся в виде молний. Но как могут быть молнии без облаков? И что это был за гул, который я слышал? Был ли он связан со штормом? И если да, то каким образом?

Мысли путались все сильнее. Говорят, вызыватели дождя используют раздвоенную палочку... нет, раздвоенный прут используют искатели скрытых подземных вод. На этом я сдался. В конце концов, дело авиатора – летать, а не измышлять теории для объяснения погоды; это обязанность таких людей, как доктор Уилкинсон.

Утомившись от бесконечных размышлений, я вернулся к книге, которую начал читать несколько дней назад. Она содержала интервью Томаса Эдисона Аллану Бенсону. Я всегда с глубоким уважением относился к мнению Эдисона, но в этом интервью, взятом в 1916 году, он, похоже, совершенно ошибся в своих предсказаниях относительно будущего авиации. Разумеется, имея за плечами тридцать пять лет дополнительного опыта, нам легко свысока смотреть на блуждания пионеров воздухоплавания.

Бенсон спросил Эдисона, что тот думает о самолетах, и Эдисон, как сообщается, ответил следующей историей:

Десять лет назад он сидел перед своей зимней лабораторией во Флориде. На небе не было ни облачка. Воздух, залитый солнечным светом, оставался абсолютно неподвижным. Дым из соседней трубы поднимался вертикально вверх на тысячу футов. Почти так же высоко, как этот столб дыма, парил гриф. Минуту за минутой, пока Эдисон наблюдал за ним, пернатый лениво описывал огромные круги. Иногда он скользил вниз сквозь воздух на сотню футов, а затем снова набирал высоту. Но кружила ли птица, планировала или поднималась, она ни разу не взмахнула крылом. Ее крылья неизменно оставались расправленными, словно стрелки часов на без четверти три.

Эдисон поражался. В отсутствие ветра, без взмахов крыльев, как птица удерживалась в воздухе? Что позволяло ей взмывать вверх после скольжения вниз? Снова и снова он задавал себе эти вопросы, но ответы не приходили. Девять лет спустя они нашлись.

– Думаю, я знаю, что удерживало эту птицу в воздухе, – сказал Эдисон Бенсону. – Она передвигалась на звуковых волнах, а маленькие маховые перышки на внутренней стороне ее крыльев сами создавали эти волны.

Он имел в виду следующее: любое возмущение воздуха заставляет его вибрировать волнами. Если колебать воздух достаточно быстро, эти волны доходят до нас в виде звука; тогда их называют звуковыми волнами.

– Воздух при ударе с достаточной скоростью становится твердым, как сталь, – продолжал Эдисон. – Поднесите спичку к шашке динамита, лежащей на пятитонной скале, и ничего не произойдет – динамит взорвется, но недостаточно быстро, чтобы расколоть камень. Но подорвите динамит с помощью капсюля с гремучей ртутью, и взрыв произойдет столь стремительно, что воздух не успеет уступить дорогу. Скала расколется, потому что она окажется менее жесткой, чем воздух.

Глава 3

Поразительная теория

– Эдисон убежден, – продолжал Бенсон, – что гриф держится в воздухе благодаря маховым перышкам на внутренней стороне крыльев, которые бьют по воздуху с колоссальной быстротой. Он полагает, что гриф передвигается на звуковых волнах точно так же, как шмель. Свое английское название шмель (bumblebee) получил именно потому, что при полете создает звуковые волны.

Эдисон высоко оценил шмеля как летуна. Он говорит, что его крылья чрезвычайно малы по сравнению с размерами и весом тела. Шмель летает так хорошо только потому, что превосходно владеет своими крыльями: он бьет по воздуху до тех пор, пока тот не превращается для него в подобие металлических ходулей. Более того, ученый считает, что нам придется поучиться у шмеля, прежде чем мы сможем летать на большие расстояния, с высокой скоростью и в полной безопасности. Он применил бы шмелиный принцип для подъема летательного аппарата, а нынешнюю систему пропеллеров – для движения вперед. По его мнению, летательные аппараты должны иметь возможность подниматься вертикально вверх. Самолеты же могут взлетать только с разбега. «Представьте, что у вас есть четыре миллиона обученных шмелей, – сказал он, – прикрепленных к проволочному плетеному каркасу, в котором сидит человек. Неужели вы не понимаете, что если шмелям дать сигнал взлететь, они поднимут человека? Я верю, что механических шмелей можно прикрепить к летательному аппарату так, что они поднимут его вертикально вверх. Под механическими шмелями я подразумеваю наклонные плоскости, вращающиеся на вертикальных валах с колоссальной скоростью. Оказавшись в воздухе, обычные пропеллеры можно использовать для движения машины вперед».