Громовержец

Уилкинсон и Форбс высказались за попытку скопировать его воздушный корабль, но вызванные нами эксперты по авиации согласились со мной в том, что это неосуществимо. Во–первых, у нас не было двигателя, способного вращать пропеллеры с необходимой скоростью, а во–вторых, такой двигатель в мгновение ока разнес бы вдребезги и самого себя, и свой винт от жуткой вибрации. Уилкинсон упрямо твердил, что это возможно, раз уж Громовержец сумел это сделать. Но когда мы спросили его, как именно, он, разумеется, был вынужден признать, что не знает. Кэннинг объявил, что секретные службы нашей страны объединили усилия с разведками других наций, но ничего конкретного доложить не смог. Мы отложили эту проблему на время и решили встретиться снова на следующий день.

Последнее предупреждение

На следующий день мы получили еще несколько сведений и продвинулись в решении нашей задачи. Уилкинсон проложил курс Громовержца через Атлантику и над Европой и вычислил его приблизительную скорость. Его максимальная скорость, по всей видимости, составляла около тысячи миль в час. Мистер Форбс спросил меня, какую наивысшую скорость может развить один из наших самолетов? Я ответил, что «Ястреб–перепелятник» быстр, как и всё, что у нас есть, и его предел – около 500 миль в час. Он поинтересовался, нельзя ли увеличить её с помощью какого–нибудь технического новшества, но я напомнил ему, что даже самый скоростной самолет окажется бесполезной игрушкой перед лицом врага, способного глушить моторы по своему усмотрению.

Уилкинсон немного подумал и заявил, что может обеспечить абсолютную защиту от электрического силового поля Громовержца. В ответ на мой удивленный вопрос он объяснил: хотя магнитное поле свободно проникает сквозь немагнитные материалы, такие как дерево, ткань и тому подобное, тонкий слой какого–нибудь магнитного вещества – например, железа – поглотит его и послужит надежным щитом. Тонкий металлический кожух позволит мотору безупречно функционировать даже в мощном электромагнитном поле. Было принято решение немедленно защитить таким образом двигатели большой партии наших самых быстрых истребителей.

Окрыленные этим скромным успехом, мы с новой энергией взялись за проблему увеличения скорости самолетов. И снова именно острый аналитический ум мистера Форбса навел нас на верный след. Ему не хватало технических знаний, которыми обладали мы с Уилкинсоном, но его юридическая подготовка позволяла ему зрить в самый корень проблемы. Он спросил, какие факторы определяют скорость самолета. Я объяснил, что она зависит прежде всего от мощности мотора по отношению к его весу. Маленький самолет, пояснил я, со, скажем, 100–фунтовым мотором, развивающим 70 лошадиных сил, может быть быстрее, чем крупная машина с 600–фунтовым двигателем мощностью в 300 лошадиных сил, поскольку малый самолет несет меньше веса на одну лошадиную силу. Чтобы существенно увеличить скорость, нам необходимо получить больше мощности на фунт веса мотора. Тогда он спросил меня, существуют ли какие–либо известные способы повысить удельную мощность двигателя.

Это заставило меня задуматься, и в памяти всплыли кое–какие факты, которые я узнал еще в летной школе, но успел почти позабыть. Моторы, повсеместно используемые в авиации, относятся к двигателям внутреннего сгорания и рассчитаны на бензин, смешанный с воздухом. Это знают практически все; но что известно далеко не каждому, так это то, что бензин – отнюдь не единственное горючее вещество, пригодное для этой цели. Существует множество других видов топлива, и некоторые из них значительно мощнее бензина. Я вспомнил, что на заре автомобильных гонок проводились эксперименты с различными составами и смеси на основе пикриновой кислоты были особенно популярны.

Однако два фактора привели к почти полному исчезновению этого топлива. Оно слишком мощное и непредсказуемое при детонации. Бензин – продукт стандартизированный, один галлон в точности похож на другой, а вот растворам пикриновой кислоты остро не хватает однородности: один галлон может оказаться вдвое мощнее другого, хотя оба будут налиты из одного бака. Из–за этого на гоночных трассах то и дело разрывало цилиндры, что привело к не одной человеческой гибели. Кроме того, кислота нещадно разъедает металл, так что при использовании крепкого раствора машина могла прослужить от силы несколько дней. Эти две причины заставили руководство гоночных треков наложить строгий запрет на такое топливо, и с тех пор его применяли разве что втайне.

Я изложил всё это комитету, заявив, что лично я готов рискнуть и пересесть на самолет, заправленный смесью с любым процентным содержанием пикриновой кислоты, и что, по моему мнению, большинство парней из летного корпуса тоже охотно пойдут на этот риск. Однако я добавил, что после пяти–десяти часов работы, в зависимости от концентрации раствора, мотор каждого самолета, использующего эту чертовщину, будет практически приведен в полную негодность. Уилкинсон поразмыслил над этим несколько минут и предположил, что жизненно важные узлы двигателя можно защитить напылением из какого–нибудь сверхстойкого металла, например золота или платины. Главным возражением была астрономическая стоимость, но мистер Форбс решительно отмахнулся, заявив, что за нами стоят все ресурсы правительства.

Таким образом, было решено, что ряд самолетов, включая «Ястреб–перепелятник», будут оснащены магнитными экранами и платинированными деталями двигателей. Чтобы сделать полет на таком топливе по–настоящему безопасным, следовало бы значительно укрепить стенки цилиндров, дабы они выдерживали более мощные вспышки топлива; но это потребовало бы переделки всего мотора, на что у нас совершенно не оставалось времени. Поэтому мы решили, что авиаторам придется положиться на тот запас прочности, который обычно закладывается в конструкцию обычного заводского двигателя.

Необходимость спешить стала очевидной, когда на следующий день правительство получило второе послание от Громовержца. Оно было коротким и резким:

Народу Соединенных Штатов:

Если мои условия не будут выполнены и белый флаг не взовьется над Капитолием на десятый день после получения этого уведомления, я сотру Великие озера с лица земли. Вы уже имели удовольствие видеть долю моего могущества; хотите отведать его еще раз?

ГРОМОВЕРЖЕЦ.

Подобные ультиматумы получили и другие правительства. И в это же самое время начали поступать тревожные известия о бесчинствах Громовержца на Востоке. После своего молниеносного броска над Россией он исчез, но лишь для того, чтобы явить еще большие разрушения во время своего запоздалого визита в Азию. Штормы в Красном море вывели Суэцкий канал из строя – по меньшей мере, на неопределенный срок. Калькутта была практически уничтожена как морской порт. Рангун был едва не стерт с лица земли. Китай и Япония были объяты неописуемым ужасом.

Глава 5

Вызов!

Но дело было не только в физическом ущербе. Миллионы глубоко религиозных жителей Востока были до крайности взбудоражены и напуганы. Народы Индии восприняли происходящее как божественное знамение, призывающее их восстать и сбросить английское иго; в руинах городов, которые посетил Громовержец, вспыхнули отчаянные бои. В Индокитае объятый ужасом народ вынудил правительство уступить: над национальным знаменем был поднят белый флаг, и власти издали заявление о готовности подчиниться любым приказам Громовержца. Это было первое государство, которое капитулировало.

Впрочем, правительственные чиновники тайно обещали другим державам оказывать сопротивление врагу. В Китае дела обстояли едва ли лучше. Громовержец по ночам пролетал над руслами крупнейших рек, и тысячи людей воочию наблюдали внушающее трепет зрелище иссушения вод. Большинство из них были необразованны и приписывали Громовержцу сверхъестественные силы. Считая бесполезным бороться с потусторонней мощью, они требовали подчинения его власти. До сих пор никаких официальных заявлений сделано не было, но дипломаты в большинстве своем сходились во мнении, что если Громовержец снова пригрозит стране, она немедленно сдастся.

Япония, благодаря более эффективной системе государственного управления, по крайней мере официально, была настроена куда более воинственно. Правительство понимало, что для удержания контроля над ситуацией оно не имеет права уступить. Поэтому власти издавали полные решимости манифесты, однако широкие массы населения все равно были сильно напуганы.

Посреди этой всеобщей паники народ Соединенных Штатов оставался если не спокойным, то хладнокровным и мужественным. Никогда еще я не испытывал большей гордости за то, что я американец, чем в эти суровые дни. Нигде Громовержец не устраивал столь масштабных демонстраций силы и не выступал с такими грозными ультиматумами, как в Америке, но нигде больше дух сопротивления не был столь непреклонен.

Мне посчастливилось стать свидетелем ответа Америки на последний ультиматум Громовержца. Экстренные выпуски газет объявили, что в полдень у Капитолия будет зачитан официальный манифест. К половине двенадцатого территория вокруг правительственного здания была запружена народом. Люди вели себя тихо, вполголоса обсуждая события последних дней. Пресса не подвергалась цензуре, и все прекрасно сознавали всю тяжесть нависшей угрозы. Но, стоя в толпе и прислушиваясь к разговорам, я почти ни от кого не слышал призывов к правительству уступить этим неслыханным требованиям. Каждый ратовал за сопротивление, чего бы это ни стоило.

Ровно в полдень на крыше Капитолия появилась небольшая группа людей, собравшихся у подножия флагштока. Солнце стояло почти в зените, и они частично находились в тени флага, который на протяжении почти двух веков развевался во главе наших войск и на мачтах наших кораблей во всех уголках земного шара и никогда не был спущен с позором.

Толпа замерла в напряженном молчании, и вскоре от группы отделилась фигура широкоплечего белокурого молодого человека. На нем была форма кадета Национальной военной академии, и мне – да и, думаю, каждому в толпе – он казался живым воплощением того прекрасного поколения молодых офицеров, которое Вест–Пойнт выпускает со времен Войны за независимость. (Позже я узнал, что это был сын президента, приехавший домой в отпуск.) Он подошел к подножию флагштока и начал карабкаться по нему, перебирая руками по фалам. На его ремне поблескивал молоток.

По толпе пронесся удивленный ропот. Неужели их собрали здесь лишь для того, чтобы показать, как молодой человек лазает по шесту? Демонстрируя завидную ловкость, кадет поднимался всё выше. Вот он уже почти у самой вершины; вот он поравнялся с полотнищем. Продев одну ногу в петлю каната, он, покачиваясь, устроился на самой верхушке мачты. Правой рукой он снял с ремня молоток, а левой достал из кармана что–то, блеснувшее на солнце. Он собирался забить гвоздь в флагшток. О! Он прибивал флаг к древку!

На мгновение толпа затихла, и первые два удара молотка были отчетливо слышны в тишине. А затем поднялся такой рев, какого я не слышал ни до, ни после. Как они ликовали! Это был голос великого народа, бросающего вызов врагу. Флаг прибит к флагштоку! Он никогда не будет спущен в знак покорности! Пятнадцать минут здравицы не умолкали ни на миг. Кадет закончил свою работу и соскользнул вниз. Затем на ступени Капитолия вышел президент и попытался обратиться к собравшимся, но шквал аплодисментов и криков заглушил его слова – их смогли разобрать лишь те, кто стоял в нескольких футах от него. Да и зачем толпе нужны были слова? Ответ правительства уже был выражен символически. И это был именно тот ответ, которого американский народ желал и ждал от своей власти.

Манифестация продолжалась несколько часов, и прямо во время неё вышли свежие газеты. Вся первая полоса каждого издания была отведена под прокламацию, подписанную Президентом Соединенных Штатов Америки. Она гласила:

НАГРАДА В ОДИН МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ ЗА ПОИМКУ ЖИВЫМ ИЛИ МЕРТВЫМ ЛИЦА, ИМЕНУЮЩЕГО СЕБЯ «ГРОМОВЕРЖЦЕМ»!

Награда в сто тысяч долларов за поимку живым или мертвым любого из его сообщников. Награда в десять тысяч долларов за любую информацию, которая может оказаться полезной для поимки его самого или любого из его сообщников.

Соединенные Штаты Америки выплатят любому лицу...

Испытание

Толпа подхватила газеты, и ликование вспыхнуло с новой силой. Вот как следовало отвечать человеку, посмевшему угрожать американскому народу! За его голову назначена цена, и какая цена!

События в Вашингтоне были незамедлительно доведены до сведения всей страны через прессу и радио, и подобные манифестации прокатились по всем остальным городам. Даже в Нью–Йорке, по которому Громовержец нанес самый тяжелый удар, толпа часами приветствовала ответ правительства. По всей стране проходили митинги людей, желавших хоть чем–то помочь. Тысячи молодых людей осаждали призывные пункты, предлагая себя в качестве добровольцев в армию или на флот. Правительство благодарило граждан, но было вынуждено заявить, что в их услугах нет необходимости. Задолго до того, как людей можно будет обучить летному делу, пехотной тактике или флотской службе, битва с Громовержцем так или иначе завершится.

Тем не менее, не особо надеясь на пользу, а скорее для того, чтобы занять умы людей и успокоить их, Кэннинг организовал добровольческий корпус разведки. Территория Соединенных Штатов была разделена на квадраты, и члены добровольческого корпуса должны были отслеживать и сообщать о любых происшествиях в своем секторе, которые могли иметь хоть какое–то отношение к врагу. Эта инициатива опиралась на теорию, что где–то у него должна быть база снабжения, и если эту базу удастся обнаружить, схватить его не составит труда. (Разумеется, результаты деятельности этой организации оказались равны нулю.)

Лишь на шестой день после демонстрации у Капитолия модернизация «Ястреба–перепелятника» была завершена. Я твердо вознамерился поднять машину в воздух для испытательного полета при полной загрузке и снаряжении – в точности так, как это потребовалось бы для боя с Громовержцем. К моему удивлению, доктор Уилкинсон настоял на том, чтобы лететь со мной. Тщетно я объяснял ему, что топливо (состоявшее в основном из пикриновой кислоты) может в мгновение ока отправить нас на тот свет. Он отвечал, что для него это не опаснее, чем для меня, к тому же он сам помогал контролировать ход переделок и хотел лично увидеть их в действии. Я пытался втолковать ему разницу между простым капитаном авиационного корпуса, рискующим жизнью при исполнении служебного долга, и великим ученым, которого невозможно заменить. Он лишь фыркнул и забрался в кабину.

Механики, бывшие по–своему более благоразумными людьми, запустили мотор и поспешили ретироваться на безопасное расстояние. Еще до того, как самолет оторвался от земли, я ощутил колоссальный прирост мощности. При едва приоткрытом дросселе пропеллер рвал вперед с невероятной силой. Я добавил еще немного газу, намереваясь сделать пару кругов по аэродрому перед взлетом, чтобы «почувствовать» машину. Однако самолет сорвался с места с таким напором, что не успел я опомниться, как уже приближался к дальней границе поля на скорости, слишком высокой для торможения или разворота. Оставалось только взлетать; я потянул ручку управления на себя, и мы мощным рывком взмыли ввысь.

Оказавшись в воздухе, самолет стал вести себя более послушно, за исключением того, что при открытом наполовину дросселе он мчался так, как раньше летал на полной скорости. Я заложил пару виражей над Нью–Йорком. Был ранний вечер, и на небе только–только проступали первые звезды. Совпадение времени и места воскресило в моей памяти полет, совершенный пять недель назад. Тогда огромный город внизу и великая страна, простиравшаяся на запад, казалось, пребывали в абсолютной безопасности и покое. Теперь же я знал, что они ведут смертельную и пока еще не в их пользу борьбу с существом, которое казалось столь же безумным, сколь и могущественным. Сама природа, казалось, подчеркивала этот контраст. Тот прошлый вечер был прекрасен в чистом сиянии лета. Теперь же плотная стена туч далеко на востоке предвещала первый осенний шторм.

Непогода была созвучна моему собственному настроению – мрачному и угрюмому из–за осознания собственного бессилия перед врагом, нависшим над моей родиной. Ведомый тягой к этой родственной стихии, я слегка прибавил ходу и взял курс на восток. На половине газа мы выжимали 500 миль в час; мотор вибрировал и ревел так же громко, как раньше на предельной скорости, до модернизации. С такой стремительностью Нью–Йорк и побережье растаяли позади, словно тени, и вскоре мы вошли в зону облачности. Уилкинсон заметил, что назревает нешуточная буря, и предложил обойти её с севера, поскольку она, судя по всему, двигалась в юго–западном направлении. Однако, желая сопоставить скорость самолета со скоростью шторма, я развернул машину на юг. После получаса полета в этом направлении стало очевидно, что мы опережаем бурю. И это было как нельзя кстати, поскольку уже спустилась ночь, а нам необходим был лунный свет.

К этому моменту я уже вполне освоился с управлением и подумывал о том, чтобы выжать полную мощность на обратном пути. Однако я не решался на это: хоть я и был уверен, что самолет разовьет скорость не менее 800 миль в час, я понимал, что такой полет не только перегрузит двигатель, но и увеличит более чем вдвое нагрузку на крылья и плоскости управления. В памяти всплыли жуткие картины авиакатастроф, которые я наблюдал еще в летной школе. Один знакомый мне кадет потерял крылья при отвесном пикировании с работающим двигателем. Он пробил крышу трехэтажного дома, и его останки пришлось выкапывать из самого подвала, где они перемешались с обломками мотора.

Громовержец обнаружен!

Тут Уилкинсон прервал мои размышления.

– Похоже, с мотором что–то не так, – сказал он. – Гудит так, словно где–то короткое замыкание или что–то в этом роде.

Я прислушался и уловил едва различимый высокочастотный гул.

– Этот гул идет не от мотора, – ответил я. – Это что–то другое. Звучит скорее как...

Мы с Уилкинсоном переглянулись, мгновенно охваченные одной и той же догадкой.

– Только не говорите мне, что это Громовержец! – прокричал он.

– Чертовски на то похоже, – отозвался я.

Звук доносился с юго–востока, и, пока мы прислушивались, он стал ощутимо громче, смещаясь к югу. То, что издавало этот гул, очевидно, мчалось на огромной скорости курсом чуть южнее.

Взволнованным голосом Уилкинсон произнес:

– Последний раз о нем слышали в Азии. Если он возвращается в Америку через Европу или Средиземное море, то это как раз его курс. Перехватим его!

Вместо ответа я прибавил газу и направил нос самолета на источник далекого звука. Спустя минуту гул стал заметно громче. Я увеличивал скорость до тех пор, пока указатель воздушной скорости не замер на отметке 650 миль в час, и одновременно начал набирать высоту. Если мы собирались успешно покончить с Громовержцем, то полагаться следовало скорее на одну из наших «крошек» – пятидесятифунтовых бомб, что были у нас на борту, нежели на пулеметный огонь. Немного погодя, видя, что машина отлично справляется с нагрузкой, я открыл дроссель еще сильнее.

Вскоре далеко на юго–западе, несколько ниже нас, мы заметили стремительно движущийся огонек. Неужели мы вышли на след Громовержца? Я мельком взглянул на Уилкинсона и заметил, как его глаза буквально горели от возбуждения.

– Нельзя ли выжать из нее еще немного скорости? – с тревогой спросил он.

Я ответил тем, что взвинтил скорость до предела так, что почувствовал, как мотор содрогается и дрожит от яростной силы внутренних взрывов. Наперекор вполне реальной смертельной опасности погони, я не мог не улыбнуться, глядя на азарт этого почтенного мужа науки, участвовавшего в деле, которое теперь мало чем отличалось от облавы на дикого зверя.

Уилкинсон не отрывал ночного бинокля от далекого огонька.

– Это Громовержец! – воскликнул он. – Я вижу тот самый похожий на лодку корпус, который вы описывали. Мы нагоняем его!

К этому времени мы вновь приближались к побережью, и беглый расчет пройденного пути убедил меня, что мы находимся где–то в районе Северной Каролины.

Судно впереди, судя по всему, пока не подозревало о преследовании. Желая сохранить скрытность, я решил забраться еще выше и спикировать на вражеский корабль с выключенным двигателем. Памятуя о том, с какой легкостью маневрирует судно Громовержца, я понимал, что наш единственный шанс на успех – оставаться незамеченными до тех пор, пока наши бомбы не разорвутся на его палубе. Я не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу того, что собирался отправить его на тот свет без предупреждения, ведь на его руках была гибель сотен мужчин, женщин и детей.

Я поднялся примерно до пятнадцати тысяч футов – это было где–то на пять тысяч футов выше судна перед нами, чей серый корпус едва угадывался в лунном свете. Громовержец по–прежнему не выказывал признаков беспокойства; я списал это на то, что рокот его собственных двигателей заглушал шум нашего мотора. Я выключил зажигание и бросил машину в крутое пикирование. Ветер со свистом запел в крыльях; мы приближались к серому кораблю, словно падающий на добычу ястреб. До него оставалось всего две тысячи футов, и я уже готовился выровнять самолет и сбросить бомбы, как вдруг вражеский корабль рухнул вниз со скоростью падающей кометы.

Это застало меня врасплох. Только что серое судно находилось прямо под нами, и мы стремительно настигали его, словно неподвижную мишень, а в следующее мгновение оно провалилось вниз на пять–шесть тысяч футов и стремительно растворилось в ночной темени!

Разумеется, я счел этот маневр доказательством того, что нас обнаружили и пытаются уйти, поэтому я перевел самолет в пологое спиральное планирование, всматриваясь в воздушное пространство внизу в поисках беглеца. Уилкинсон издал полный разочарования возглас по поводу нашего фиаско и направил бинокль вниз. Мы уже углубились внутрь материка, но из–за большой высоты земля казалась окутанной непроглядной тьмой. В этой черноте серый корабль исчез без следа. Я уже собирался идти за ним вслепую, ориентируясь исключительно по звуку, как вдруг далеко внизу вспыхнул яркий свет. То, что мы с Уилкинсоном увидели в бинокли, повергло нас в изумление.

Местность внизу была дикой и пустынной. (Позже мы узнали, что это была часть засушливых и почти необитаемых прибрежных земель Северной Каролины, но в тот миг наше внимание привлекло совсем другое.) В самом центре ярко освещенного круга стояли два строения. Одно, приземистое и вытянутое, явно служило жилым домом; второе безошибочно определялось как ангар для серого воздушного корабля, а огни оказались посадочными прожекторами. Мы выследили Громовержца до самого его логова!

Глава 6

Сквозь окно

Через несколько минут посадочные огни погасли, и лишь несколько тусклых точек – вероятно, обычных электрических лампочек – отмечали расположение построек. Мы с Уилкинсоном стали совещаться, как поступить. Стоит ли нам улететь и вернуться с силами, достаточными для гарантированного захвата, или же рискнуть, приземлиться и попытаться завершить это предприятие своими силами?

Против обоих планов имелись серьезные возражения. Если мы улетим, то можем больше не найти это место, ведь мы имели лишь самое смутное представление о том, где находимся. Кроме того, могли пройти дни, прежде чем мы вернулись бы с достаточным количеством самолетов и наземных войск для верного захвата. И за это время наша добыча могла ускользнуть. Что касается второго плана, если бы мы высадились вдвоем, нас почти наверняка задавили бы числом (мы полагали, что экипаж серого воздушного корабля насчитывает не менее пятнадцати человек), и нас могли взять в плен или убить вместе с нашими бесценными сведениями. В конце концов мы пришли к своего рода компромиссу. Мы приземлимся, проведем разведку местности и, если силы покажутся слишком неравными, покинем её и вернемся при первой возможности с подкреплением.

В соответствии с этим планом мы пошли на снижение. К тому времени, когда мы оказались примерно в двух тысячах футов от земли, в свете полумесяца удалось разглядеть очертания ландшафта. Я выбрал участок, похожий на пустое поле, примерно в полутора милях от построек. Земля оказалась ровной, и мы приземлились почти бесшумно. Мимо поля в сторону зданий вела хорошая дорога; мы двинулись вдоль её края, готовые при первом же признаке опасности укрыться в окаймлявших её кустах. Таким образом нам потребовалось более получаса, чтобы добраться до окрестностей базы, и за это время погода заметно переменилась. Буря, которую мы опередили в начале вечера, начала настигать нас: гряды туч то и дело закрывали луну, а на северо–востоке то и дело вспыхивали зарницы. Когда мы подошли к зданиям, упали первые редкие капли дождя. Мы были несказанно рады этому, ведь темнота и непогода надежно укрывали наши передвижения.