Громовержец

Укрывшись в густых кустах, мы осмотрели постройки. Одна из них, очевидно ангар, была длинной и прямоугольной. Там царил полный мрак. Другая, приземистая, состояла из центральной части и двух примыкавших к ней под прямым углом флигелей. Дорога проходила прямо перед центральным корпусом, а на обочине был припаркован низкий гоночный автомобиль. Ни в одном из видимых нам флигелей свет не горел, но два окна в центральной части здания были ярко освещены. Насколько мы могли судить, здесь не было абсолютно ничего похожего на часовых или охрану.

Мы с Уилкинсоном были вооружены пистолетами и в конце концов решили, что возможность заглянуть в одно из этих окон стоит риска. Полагаясь на дождь и темень, мы поползли вперед. Уилкинсон направился к одному окну, я – к другому. Моя голова едва приподнялась над подоконником; я заглянул внутрь из самого угла, готовый в любой миг пригнуться и скрыться из виду, если кто–то в комнате посмотрит на окно, которое было приоткрыто снизу на дюйм–другой.

Перед моим взором предстала, судя по всему, домашняя библиотека. Это была просторная комната, стены которой почти сплошь занимали книжные полки; обстановка была богатой, хотя и старомодной. В открытом камине весело потрескивали дрова. Перед роскошным столом из красного дерева, заваленным грудой бумаг, в кресле с высокой спинкой сидел человек и что–то увлеченно писал. Он сидел ко мне полубоком, но время от времени прерывал работу, словно задумываясь, и тогда мне становился отчетливо виден его профиль.

Возраст его определить было трудно – ему могло быть от тридцати до пятидесяти лет. Это было самое интеллектуальное лицо, которое я когда–либо видел. Лоб был настолько высоким, что казался узким, хотя на самом деле это было не так. От его лица веяло вневременной мудростью – подобную я однажды, как мне показалось, узрел в глазах индуистского идола, сделанных из двух бесценных изумрудов. Нос был крупным, но прямым и правильной формы. Почти прямая линия рта очерчивалась плотными, властно сжатыми губами. Подбородок – красивой формы, но не слишком выдающийся, что свидетельствовало, пожалуй, о чуткой натуре. Всю его наружность можно было бы назвать красивой, если бы она не производила на наблюдателя множество других, куда более сильных и необычайных впечатлений. Главное чувство, которое он во мне пробудил, – это ощущение глубочайшей, бездонной мудрости и абсолютного покоя. Я просто не мог вообразить это лицо искаженным гневом, страхом или любой другой недостойной эмоцией. На первый взгляд он казался стоящим неизмеримо выше страстей простых смертных.

Не знаю, сколько времени я простоял так, затерявшись в благоговении и изумлении. Мои ошеломленные наблюдения прервало движение человека в комнате. Он подошел к противоположной стене и потянул за старинный шнур звонка. Минуту спустя вошел седовласый слуга–негр.

– Цезарь, – произнес хозяин (я отметил, что его голос, под стать внешности, был глубоким и ровным), – ты можешь идти. Сегодня ты мне больше не понадобишься.

Старый негр пробормотал: «Доброй ночи, масса», – и уже собирался выйти, когда хозяин остановил его жестом.

– Ной и Мэри уехали? – спросил он.

– Да, сэр, – ответил слуга, – они заперли этот чертов корабль и отправились на плантацию мистера Тейлора повидать брата Мэри. Они уехали на своей жестянке больше получаса назад, сэр. Брат Мэри совсем плох, и они сказали, что, возможно, не вернутся пару дней. Вы ведь говорили, сэр, что завтра уезжаете в Уилмингтон, вот я и разрешил им ехать.

– Это всё, – сказал хозяин. – Доброй ночи, Цезарь.

Громовержец разоблачен

Старый негр поклонился и, шаркая, вышел. Хозяин поднялся и встал перед камином. Поскольку теперь он оказался лицом к окну, я рассудил, что мне пора уходить. Я отполз обратно к кустам, где уже поджидал Уилкинсон. Предвосхищая его расспросы, я спросил, что видел он. Он ответил, что его окно выходило в пустой коридор, и поинтересовался, на что я так долго засматривался. Я рассказал ему обо всем, и он тихо, изумленно свистнул.

– Клянусь Юпитером, – произнес он, – похоже, это сам Громовержец, и он, вероятно, совершенно один, если не считать старого слуги. Где, по–твоему, может быть команда «чертова корабля»? Как думаешь, неужели этот тип способен управлять такой махиной в одиночку или с помощью пары негров?

Я честно признался, что даже не берусь гадать, на что способен Громовержец.

Он на мгновение задумался:

– В любом случае, капитан, есть у этого корабля команда или нет, судя по твоим словам, сейчас в доме никого нет, кроме него и слуги. Лучшего шанса схватить его у нас не будет. Если станем выжидать, то наверняка упустим его. Он уже обмолвился, что завтра намерен уехать. Я считаю, что нам нужно действовать решительно и немедленно.

Я согласился с ним. После короткого обсуждения мы постановили, что Уилкинсон открыто подойдет к парадной двери и постучит, а я буду караулить у окна, чтобы наша добыча не сбежала.

Я снова подполз к окну и мгновение спустя услышал звонок. Громовержец (я ни капли не сомневался в личности этого человека) отложил перо и направился, как я понял, к парадному входу. Догадавшись, что он идет отворять, я обогнул дом, выбежал к крыльцу и встал рядом с Уилкинсоном. Мы замерли с пистолетами в руках. Твердые, но тихие шаги приблизились к двери, и она распахнулась. Перед нами стоял тот самый человек из библиотеки.

При виде нас он не проявил особого уныния или удивления. Напротив, на его лице отразилась странная смесь глубокого сожаления и облегчения.

– Ну наконец–то вы пришли, господа, – произнес он. – Я ждал вас гораздо раньше. Входите же. Не дело вести беседы на пороге в такую ночь.

Когда мы, совершенно потрясенные, повиновались, он, в свою очередь, выразил легкое удивление.

– Как? – сказал он. – Всего двое? Вы оказываете мне скромную честь, господа. Я ожидал увидеть по меньшей мере пехотную роту и, вероятно, авиационную эскадрилью.

Видя наше молчание, он продолжил:

– Впрочем, быть может, я несправедлив к вам. Вы оставили своих спутников снаружи?

До этого момента мы с Уилкинсоном онемело молчали. С чего вдруг он мог нас ждать? Неужели мы угодили в тщательно подготовленную ловушку? Знал ли он о погоне и намеренно заманил нас сюда? Уилкинсон первым взял себя в руки.

– Где находятся наши спутники – это наше дело, доктор Лебёф Дрейер, – жестко произнес он. – Вас же касается то, что капитан Андерсон и я объявляем вас арестованным. Советую не оказывать сопротивления. Мы не намерены рисковать и при первом же подозрительном движении пустим в ход оружие против столь опасного преступника, как вы.

Незнакомец взглянул на него и слегка улыбнулся, узнав того.

– А, мой старый знакомый по Королевскому физическому обществу, Уилкинсон! И всё так же разглагольствует об «опасных преступниках», словно существует некий моральный аршин, которым их можно мерить. Странно, доктор, что вы до сих пор не верите в сказочных фей.

Уилкинсон вспыхнул от этой насмешки, точно школьник, получивший нагоняй от учителя. Однако он ничего не ответил и лишь крепче перехватил рукоять пистолета.

Хозяин дома взглянул за дверь, где уже вовсю хлестал проливной дождь, и предложил:

– Предлагаю вам, господа, пройти в мою библиотеку и обсудить это дело в течение нескольких минут. Полагаю, у вас нет ни малейшего желания тащить меня наружу в такую бурю.

Мы переглянулись и решили, что просьба вполне разумна. Держа незнакомца под прицелом, мы проследовали за ним по коридору в ту самую комнату, которую я недавно разглядывал снаружи. По пути Уилкинсон шепнул мне, что знал этого человека в Англии как чрезвычайно блестящего, но эксцентричного американского ученого, жившего там.

Дрейер, как я буду называть его отныне, придвинул к камину три кресла и жестом пригласил нас занять крайние, заметив, что сам сядет посередине, дабы мы могли держать его в поле зрения.

Какое–то время в нашей странной компании царило молчание. Я мысленно прикидывал расстояние от Дрейера до шнура звонка и искал глазами скрытые электрические кнопки или иные средства вызова помощи. Ничего подобного не обнаружилось. Уилкинсон пристально следил за Дрейером, а Дрейер созерцал огонь. Дождь яростно барабанил по стеклам, а за вспышками молний незамедлительно следовали раскаты грома.

Вскоре Дрейер поднялся.

– Раз уж вы здесь, – промолвил он, – вам не помешает немного подкрепиться.

Под нашими бдительными взглядами он достал из шкафчика высокую бутылку, три бокала и коробку отличных сигар. Заметив, что это «Гран Шампань» 1830 года – редчайший из всех винтажей, – он наполнил бокалы и предложил нам выбрать свой. Когда мы это сделали, он первым поднес свой бокал к губам и осушил его, без слов давая понять, что не пытается нас отравить. Считая, что его поведение тонко рассчитано на то, чтобы усыпить нашу бдительность, я отказался от вина и сигар. Не принимая участия в завязавшейся беседе, я сосредоточился исключительно на слежке за каждым движением хозяина дома. Уилкинсон же пригубил вино с явным удовольствием и раскурил сигару. Он и заговорил первым.

– Значит, вы признаете, что вы и есть Громовержец? – спросил он.

– О да, – непринужденно ответил тот. – Я никогда не трачу время на отрицание очевидного. Вы не стояли бы здесь с пистолетами в руках, если бы не имели твердой уверенности в том, кто я такой. Да и будь у вас сомнения, вы легко найдете массу доказательств, просто обыскав этот дом.

Громовержец объясняет

– Не сочтете за труд объяснить, почему вы нас ждали? – спросил Уилкинсон.

– Ничуть, – последовал ответ. – Я не ждал конкретно вас двоих. Я просто ожидал, что кто–то придет. Я не ступал на этот путь без самого тщательного размышления. Как я уже заявлял в своих посланиях, я убежден, что являюсь самым разумным существом из ныне живущих. Любой, кто взглянет на этот вопрос непредвзято, сразу поймет, какие колоссальные преимущества сулит человечеству сосредоточение верховной власти в руках такой личности. Разумеется, я не жду, что вы согласитесь со мной, ведь вы ослеплены тем фактом, что окажетесь среди управляемых. Я также не питаю иллюзий, что обыватель способен рассуждать столь же здраво, как вы двое. В глазах огромной массы людей, отравленных иллюзией «свободы», которой они якобы обладают, я неизбежно предстаю злейшим деспотом. Я знал это, а потому понимал, что рука каждого человека поднимется против меня. И хотя я самый умный и, пожалуй, самый могущественный человек в мире, я, как существо мыслящее, сознательно противопоставил свой одинокий разум и силу объединенному разуму и силе всего остального человечества. Я отдавал себе отчет в том, что шансы против меня огромны. На самом деле они были настолько малы, что я сам удивлен, как мне удалось зайти так далеко; и этот успех я считаю лучшим доказательством своих выдающихся способностей. Поэтому, услышав сегодня стук в дверь, я сочел весьма вероятным, что это явился отряд для моего ареста.

– Если вы считали свой успех столь маловероятным, – спросил Уилкинсон, – зачем вообще нужно было пытаться?

– Ну, – ответил Дрейер, – на этот вопрос непросто ответить однозначно. Причин было несколько. Однако главным, думаю, было непреодолимое желание проверить свои теории на практике. Это было бы грандиозно – то, чего никогда прежде не случалось: ученому получить весь мир в качестве лаборатории, а мужчин и женщин – в качестве подопытных образцов. Ученые веками строили гипотезы о том, что произойдет, если взять под контроль эволюцию человеческого рода.

Дрейер говорил самым будничным тоном, будто обсуждал обеденное меню или пустяковое бытовое дело. На протяжении всей этой удивительной беседы он не проявил ни тени эмоций и рассуждал о людях так, словно они были неодушевленными объектами. Именно бесчеловечный характер его ультиматумов и поступков заставил меня впервые заподозрить в нем безумца, а слова, сказанные в эту ночь, окончательно убедили меня в этом. Это не было интеллектуальное помешательство. Оценивай я его разум, я бы без колебаний признал его притязания на звание умнейшего человека в истории; нет, это было безумие эмоциональное, или, как минимум, аномальное состояние психики, полностью лишившее его способности сопереживать.

Он продолжал:

– Ради малейшего шанса воплотить столь великую идею стоило пойти на любой риск. Представьте, чего можно достичь! Вы знаете, как изменились зерновые культуры и продукты питания благодаря искусственному отбору. Практически всё, что мы сегодня употребляем в пищу, когда–то было бесполезными сорняками. И только путем самого жесткого отбора – высеивания лучших образцов и безжалостного уничтожения низкосортных линий – мы получили то качество и разнообразие продуктов, которые имеем сейчас. То же самое было проделано и с домашними животными. Подумайте, что произойдет, если применить эти принципы к человеческому виду! Уровень человечеста можно колоссально поднять всего за три–четыре поколения. Люди моих способностей стали бы столь же обычным явлением, как сейчас люди склада капитана Андерсона. Число слабоумных сократилось бы до ничтожного минимума, да и тех можно было бы научно и безболезненно ликвидировать, вместо того чтобы плодить обузу для общества, как это делается сейчас.

Он сделал паузу, и Уилкинсон вставил:

– Я помню, как несколько лет назад вы наделали немало шуму, заявив, что для человечества было бы гораздо полезнее, если бы врачи прекратили лечить конкретных индивидов и полностью посвятили себя открытию законов генетики. Вы предлагали изучать медицинские принципы не ради помощи отдельному больному, а ради улучшения человечества в целом.

– Именно так, – подтвердил Дрейер. – Вот, к примеру, капитан Андерсон, который сидит напротив и, должно быть, считает меня сумасшедшим до мозга костей. Тем не менее, он и ему подобные поощряют абсолютно абсурдную медицинскую систему, существующую ныне. Что может быть нелепее того, что врачи из года в год выхаживают всё большее число человеческих развалин, позволяя им жить и плодить потомство, которое окажется столь же ущербным физически? Сам факт того, что человек заболел, служит неопровержимым доказательством его предрасположенности к болезням. А поскольку уязвимость к недугам в огромной степени передается по наследству, потомки этого человека также будут болезненными. Я вскользь затронул эту тему в своем первом послании правительствам. Логично и правильно – позволить всем больным умирать от своих болезней, а если они выживают, то хотя бы лишать их возможности иметь потомство. Только так человечество постепенно выработает абсолютный иммунитет.

– Что происходит в дикой природе? Больное животное погибает. Именно поэтому среди диких зверей болезни почти неизвестны. А что происходит среди людей? Больному уделяется максимум внимания, и медицинское сословие считает своим высшим долгом продлить жизнь какого–нибудь несчастного доходяги на несколько жалких лет. Цифры я приводил в своем манифесте. Вы не можете отрицать, что мои прогнозы сбываются. Человеческий род стремительно вырождается – как умственно, так и физически. Ваши правительства слишком трусливы и слабы, они слишком зависимы от посредственностей и сентиментальной толпы, чтобы заняться этой проблемой. До сих пор они отказывались даже рассматривать её. Исправить положение способен только я. И вот вы, двое людей, считающих себя здравомыслящими, являетесь сюда, чтобы предать меня в руки правительства, которое без колебаний уничтожит единственный шанс на разумное развитие человечества. Сатана в аду, должно быть, до слез хохочет над этой трагикомедией.

Глава 7

В одиночку

Эта искренняя, но чудовищно несправедливая тирада побудила меня спросить:

– Если вы так печетесь о благе человечества, доктор Дрейер, почему же вы лишили жизни несколько тысяч человек во время ваших недавних акций? Честно говоря, мне кажется вполне справедливым, если наше правительство обойдется с вами точно так же, как вы обошлись с ними.

Дрейер повернулся к Уилкинсону с явным раздражением на лице.

– Вот с чем мне приходится сталкиваться, – произнес он. – Он даже не понимает, о чем я говорю.

Повернувшись ко мне, он продолжил:

– Какая разница, погибли эти несколько тысяч человек или нет? Влияние этого на вид в целом ничтожно. Все они так или иначе умерли бы в ближайшие пятьдесят или семьдесят пять лет. Жизнь отдельного индивида не имеет значения, за исключением того, как его существование влияет на существование всего вида. Мое же существование стоит миллионов их жизней, потому что я способен направлять развитие всего человеческого рода.

Я уже готов был горячо возразить, что жизнь погибших людей была для них столь же важна, сколь жизнь Дрейера для него самого, но Уилкинсон перебил меня.

– Эта дискуссия ни к чему не приведет, – сказал он. – Очевидно, что наши взгляды диаметрально противоположны. Но если вам не трудно, доктор, мы хотели бы услышать о тех средствах, с помощью которых вы достигли столь поразительных результатов.

Дрейер улыбнулся.

– Как? – протянул он. – Знаменитый доктор Уилкинсон, о котором пресса пишет, будто он знает о Громовержце едва ли не больше, чем сам Громовержец, просит разъяснить, как были достигнуты эти весьма заурядные результаты?

Уилкинсон изложил свои и мои теории относительно того, как Дрейер добился своих невероятных успехов, и Дрейер признал, что они во многом верны.

– Должен сделать вам комплимент, господа, – сказал он. – Я и понятия не имел, что ваше правительство располагает столь точными сведениями о моих методах. Что касается способов получения мощных электрических токов, тут всё довольно просто. Долгое время считалось, что электрический ток – это всего лишь поток отрицательных электронов. Каждый атом состоит из некоторого числа отрицательных электронов, сгруппированных вокруг положительно заряженного ядра. Следовательно, для получения тока любой интенсивности требуется лишь расщепить атом на составляющие его части и направить электроны по проводнику. Тяжелые вещества, разумеется, содержат большее количество атомов и, как следствие, при расщеплении дают более мощный ток. Понадобилось всего несколько сотен фунтов свинца, чтобы выработать ток, достаточный для уничтожения системы водоснабжения Нью–Йорка.

В ответ на следующий вопрос Уилкинсона он продолжил:

– У меня нет сообщников или союзников. Я управляю кораблем совершенно один. Именно это обстоятельство и задержало мое появление на Востоке. Мне пришлось посадить корабль в безлюдной части Азии и немного поспать, прежде чем атаковать Китай и остальной Ориент. Та же необходимость задержала и мое возвращение в эту страну. Корабль оснащен электрическими устройствами управления, так что одному человеку справляться с ним совсем не трудно. Различные его узлы изготавливались по специальным заказам на заводах по всему миру. Ни одно предприятие не производило достаточно деталей, чтобы понять, для чего предназначалось всё устройство. Я собрал корабль сам с помощью нескольких рабочих–негров, которые с тех пор уже отплыли в Либерию. В любом случае, они были слишком необразованны, чтобы понять назначение судна. У меня здесь трое необразованных, но преданных слуг. Двое из них – Ной, мой разнорабочий, и его жена Мэри – сейчас в отъезде. Старый Цезарь, мой дворецкий и камердинер, уже лег спать. Эти трое слишком невежественны, чтобы быть виновными в каком–либо преступлении, и я полагаюсь на вас, господа, в том, что их никто не побеспокоит в связи с моим арестом. Они хорошо обеспечены по моему завещанию. Хотите ли вы узнать что–нибудь еще?