Красный караван мёртвых императоров. Печати Небесной крови. Книга 5

Глеб моргнул. Видение исчезло, но решение осталось ясным и разумным.

Приказ уже казался его собственным: оставить раненых и спасти остальных.

— Тяни, — сказала Ли.

Он потянул сильнее. Замок встал на место. Ли провела краем нефрита по трещине. На её пальце открылась ранка, и кровь легла вдоль бронзы короткой чертой.

— До ночи удержится, — сказала она. — Если приказы прекратятся.

— Они уже расходятся.

— Тогда выводи людей. Я задержу пластины.

Глеб вернулся к Боро. Она закрепляла верёвку на выступе.

— Полка узкая, — сказала она. — Идёшь первым. У завала спускаешься к обрыву. Там стрелы сверху не достанут.

— Караш приказал сжечь сани.

— Сани оставим. Людей выведем.

— Там корм.

— Я знаю.

— На сколько?

— На четыре дня, если считать по полной норме.

Глеб посмотрел на неё.

— Ты уверена?

— Нет. Но снег и стрелы не будут ждать уверенности.

— Выполняю.

Он сказал это громко. Охранники услышали, кому он подчинился.

Глеб взял двух людей Караша и двух русских охранников. Они прошли по нижней полке под скалой. Приходилось двигаться боком, прижимаясь плечом к камню. Внизу темнел обрыв.

За завалом лежал раненый. Стрела вошла ему под ключицу. Савва добрался следом, несмотря на сведённую руку.

— Я думал, тебе приказали остаться, — сказал Глеб.

— Рука слушается приказа. Ноги в договоре не указаны.

Он сел рядом с раненым и прижал ткань к ране левой ладонью.

Хвостовой десяток укрывался за двумя санями. Лучники Тохта-Мергена били с верхнего уступа. Факел лежал в снегу, войлок успел обуглиться.

— Сани не протащим, — сказал десятник хвоста.

— Людей протащим, — ответил Глеб. — Раненый идёт первым.

— Караш приказал оставить его.

— Караш связан.

— Тогда кто командует?

Глеб указал на Боро, стоявшую у края полки.

— Проводник.

Боро спустила вторую верёвку. Людей выводили по одному. Савва привязал раненого к щиту, и его протащили вдоль скалы.

Оставались две санные упряжи с кормом. Лошади метались под стрелами. Глеб перерезал постромки и вывел животных. Мешки пришлось бросить.

— Хасан-Бек снимет это с нашей платы, — сказал один охранник.

— Пусть сначала довезёт нас до места, где платят.

Последними уходили Глеб и десятник хвоста. Они опрокинули первые сани поперёк дороги. Вторые оставили у скалы. Лучникам пришлось менять позицию, и этого хватило, чтобы оба добрались до полки.

На внутренней стороне завала Боро остановила группу и пересчитала людей по именам. Один охранник не ответил с первого раза: после удара камнем он слышал только правым ухом. Савва посадил его у скалы, проверил зрачки и велел идти последним, держась за пояс товарища.

Верёвка, которой тянули щит с раненым, распустилась в середине. Боро отрезала повреждённый участок. От двух мотков остался один полный и кусок на три сажени. Один щит треснул по ободу, второй потерял ремень. Глеб не командовал. Он спросил охранников, что каждый сможет унести. Люди сами разобрали щит, лекарский ящик и освобождённые постромки.

Брошенный корм пересчитали по меткам на мешках. До следующей остановки не хватало почти половины дневной нормы. Двух спасённых лошадей поставили к лёгким саням, а верховых распределили между ранеными. Ораз снял с оставленной упряжи железную пряжку и сунул в мешок: после прохода запасных деталей стало меньше, чем целых сцепок.

Караша перенесли к первой повозке. Савва проверил ему дыхание и перевязал разбитое запястье, не развязывая локтей. Командир следил не за людьми, а за бронзовыми кольцами снятого шнура. Когда одно из них качнулось, красная полоса у его виска стала ярче.

Когда хвостовой десяток вернулся к каравану, Савва уже мог шевелить двумя пальцами. Ли не отходила от замка. Красная черта на бронзе почернела, но держалась.

Караш лежал связанным у борта. Он смотрел на своих людей и молчал.

Глеб подошёл к двум десятникам, которые повторяли его приказы.

— Командование переходит Боро до выхода из прохода, — сказал он. — Подтвердите.

Они одновременно повернули головы.

Движение было одинаковым, вплоть до наклона подбородка. Красные пятна на их шеях поднялись к щекам.

— Пустое знамя, — произнесли они одним голосом.

Остальные охранники отступили. Десятники смотрели только на Глеба, а под закрытым замком красные деревянные пластины снова начали двигаться.

Глава 5. Половина охраны

К вечеру караван вышел из Волчьего Горла и встал за перевалом. Здесь склон расширялся, а ветер сдувал снег до камней. Повозки поставили полукругом, чтобы прикрыть людей от выстрелов с дороги. Хвостовой десяток вернулся не весь: один охранник умер при переносе, двое лежали в лекарской повозке, ещё трое не могли поднять руки после приказа Караша.

Самого Караша привязали к оси. Он сидел спокойно и смотрел на костёр. Красная полоса на виске ушла под волосы, но чужой голос больше не появлялся. Два десятника стояли рядом, связанные одним шнуром. Они поворачивали головы одновременно.

Ли велела перенести всех, кто повторял приказ оставить раненых, к лекарской повозке. Остальных оставили у костров. Хасан-Бек потребовал связать половину охраны сразу, однако Ли отказалась.

— Свяжете всех — не поймём, кто ещё подчиняется.

— У меня нет времени на ваши опыты.

— Тогда продолжайте путь с людьми, которые по первому слову сожгут вам сани.

Хасан-Бек посмотрел на Алима.

— До рассвета, — сказал он. — Потом выходим.

— До рассвета я скажу, кого можно ставить в караул.

— И кого придётся оставить?

— Живых не оставим.

Хасан-Бек ушёл к своей повозке. До утра он позволял ей действовать, но следующую задержку уже не примет.

Савва разложил на снегу три кожаные бирки найма.

— Начнём с тех, у кого сводит руки. У одного пальцы разжались после того, как Карашу перевязали рот. У двух не разжались.

— Значит, дело не только в звуке.

— Я рад. А то рука уже решила, что виноват я.

Он показал ладонь. Под кожей у запястья тянулась красная черта, а пальцы двигались с задержкой.

Ли коснулась шрама нефритовой пластиной. Черта отозвалась коротким толчком. Приказ держался там, где кровь коснулась чаши найма.

— Рана помнит первый подтверждённый приказ.

— Хорошая рана. Моя память хуже.

— Что ты услышал первым?

— В проходе Караш приказал не расходовать стрелы. Я велел стрелкам беречь колчаны.

Ли снова прижала нефрит. Красная черта стала темнее.

— Ты сам передал приказ. Поэтому шрам признал тебя частью цепи.

Савва посмотрел на руку.

— Всю жизнь учил людей слушать лекаря, а теперь сам попался на полезном совете.

Ли велела привести шестерых охранников. Среди них были оба десятника, русский лучник и молодой возчик, который повторил приказ о сожжении саней, но факел бросил.

Она поставила их в два ряда. Связанных не развязывали.

— Будем давать простые приказы, — сказала Ли.

— Простые у вас обычно заканчиваются кровью, — заметил Савва.

— Поэтому начнёшь ты.

Он подошёл к первому десятнику.

— Подними левую руку.

Десятник поднял правую.

— Теперь опусти.

Обе руки остались поднятыми.

Савва позвал обычного охранника.

— Скажи ему: сесть.

Охранник передал приказ. Десятник сел сразу. Второй связанный опустился вместе с ним, хотя к нему не обращались.

Ли проверила их запястья. Шрамы нагрелись одновременно.

— Теперь скажи встать, — велела она молодому возчику.

Тот произнёс приказ, но десятники не шевельнулись.

— Почему его не слушают? — спросил Савва.

— Он не командир. Печать использует готовый порядок.

Ли перешла к русскому лучнику.

— Возьми кружку.

Он взял.

— Поставь на снег.

Лучник выполнил.

— Савва, скажи ему удерживать кружку.

— Держи.

Лучник снова поднял её. Ли велела другому охраннику забрать кружку. Рука лучника сжалась, хотя он сам пытался разжать пальцы.

— Больно?

— Нет. Только рука не моя.

— Чей приказ ты подтвердил?

— Караш велел не тратить стрелы. Потом десятник приказал оставить сани. Я сказал: «Понял».

Ли провела нефритом вдоль шрама. Под пластиной выступили два коротких следа. Первый был слабее, второй держался глубже.

— Первый приказ задаёт путь. Следующие входят по нему.

— Можно вырезать шрам?

— Тогда приказ перейдёт в свежую рану или к ближайшему начальнику.

Лучник выругался и поставил кружку сам. На этот раз пальцы разжались.

Ли продолжила проверку. Одержимые подчинялись командиру даже тогда, когда смысл был бытовым. Чем чаще человек повторял распоряжения Караша, тем быстрее реагировал.

Половина охраны оказалась связана не одинаково. У одних шрам только нагревался. У других приказ уже управлял движением. Два десятника могли передавать его дальше.

Савва сразу разделил раненых. Тех, кто отвечал на своё имя и мог сам назвать боль, он уложил ближе к огню. Людей с одинаковым взглядом оставил у борта повозки, под присмотром двух стрелков. Лекарств было мало: чистую ткань берегли для глубокой раны, горячую воду грели в одном котле. После потери саней каждый бинт пришлось считать. Ли это устраивало. Там, где нельзя тратить запас без меры, легче увидеть, кто действует по привычке, а кто ждёт приказа.

— Их надо отделить, — сказал Савва.

— Двумя рядами. Между ними поставить барабан.

— Почему барабан?

— Шнур Караша звенел перед каждой командой. Повозка отвечала замком. Приказу нужен ритм подтверждения.

— Дадим другой?

— Дадим предел. Пока барабан молчит, новый приказ не считается переданным.

Савва посмотрел на её руки.

— Ты уже решила, чем писать.

— Кровью.

— Я надеялся на кашу. Она удерживает людей возле котла лучше любой присяги.

Ли выбрала походный барабан Караша. На ободе ещё висел командный шнур. Глеб снял его и положил рядом.

— Что нужно? — спросил он.

— Поставить барабан между рядами. Никому не касаться кожи.

— Одержимых держать связанными?

— Только тех, кто передаёт приказы.

— Ты уверена, что остальные не нападут?

— Нет.

— Хорошо. Значит, всё как обычно.

Он не стал спрашивать о цене. Ли была благодарна и злилась на него за это одновременно.

Она протянула шнур вокруг барабана и закрепила его на двух кольцах. Нефрит положила на кожу, разрезала палец и провела кровью по внутренней стороне обода.

— Новый приказ входит только после трёх ударов. Пока барабан молчит, шрам не принимает команду.

Один десятник дёрнулся. Второй повернул голову к Ли.

Кровь впиталась в дерево. Барабанная кожа прогнулась к центру. У одержимых одновременно напряглись запястья.

Ли провела вторую линию. Пальцы правой руки онемели, и кисть едва удержала нефрит.

Глеб шагнул ближе.

— Хватит?

— Ещё один знак.

— Ты уже не чувствуешь пальцев.

— Чувствую.

— Ли.

— Если остановлюсь сейчас, условие останется открытым.

Савва подал ей ткань.

— Заканчивай. Потом будешь спорить с ним. Желательно обеими руками.

Ли замкнула линию на ободе. Барабан тихо отозвался, хотя его никто не ударил. Красные полосы на запястьях охранников побледнели.

— Караш, встать, — приказал Алим.

Связанный командир не шевельнулся.

— Десятники, повернуться к первой повозке, — сказал Хасан-Бек.

Они остались сидеть.

— Работает, — произнёс Алим.

— Пока барабан молчит. Три удара откроют путь любому приказу, признанному командным.

— Тогда барабан будет у моего человека, — решил Хасан-Бек.

— У человека, которого выберем вместе.

— Это мой караван.

— А кровь на барабане моя. Если носитель начнёт отдавать приказы сам, ограничение развалится.

Хасан-Бек подошёл ближе.

— Вы связали половину охраны с одним предметом.

— Раньше они были связаны с голосом любого командира. Барабан хотя бы можно охранять.

— Или разбить.

— Тогда старые решения вернутся сразу.

— Значит, вы создали новую уязвимость.

— Я сделала её видимой.

Хасан-Бек велел Алиму принести записи. Писец вернулся с узкой книгой в кожаном переплёте. На страницах шли даты прошлых переходов, отметки о замках и числе охраны.

— Три года, — сказал Хасан-Бек. — Девять повозок проходили этот путь трижды. Ни одного захвата людей.

Ли взяла книгу. В первый год замки проверяли у пяти стоянок. Во второй — у семи. В прошлом году маршрут изменили после обвала, но открытых приказов не отмечали.

— Кто вёл караван тогда?

— Другой проводник.

— Охрана приносила присягу на крови?

— Да.

— Штифты в осях меняли?

Алим поднял глаза.

— При чём здесь оси?

— В первой повозке новый штифт. Глеб видел белый надрез.

Хасан-Бек повернулся к писцу.

— Их заменили перед торгом?

— Проверяли после горной дороги. Три оси имели трещины.

— Все девять? — спросила Ли.

— Я сказал: три.

В старых записях белых отметок у осей не было.

— Раньше либо маршрут был другим, либо в повозки добавили новое условие.

— Нападение повредило замок, — сказал Хасан-Бек. — Без стрелы ничего бы не произошло.

— Стрела открыла щель. Приказ уже находился внутри.

— И оставался внутри до нападения.

— Значит, прежняя защита удерживала его лучше.

Хасан-Бек забрал книгу.

— Тохта-Мерген знал о десятом гробе и человеке-ключе. Он пришёл не случайно.

— Это не делает саркофаг безопасным.

— Я сказал, что его перевозили.

— Мне нужно осмотреть замок изнутри.

— Вы уже видели пластины.

— Через щель. Я не знаю, чем они связаны с осью.

— Откроете саркофаг — выпустите больше приказов.

— Если не открою, не узнаю, почему они начали действовать сейчас.

— Нет.

Спор прервал звук ножа, выскользнувшего из ножен.

Один из охранников в дальнем ряду стоял на коленях. Его руки не были связаны: проверка показала слабую реакцию. Теперь он прижал лезвие к горлу.

— Непригодный тыл подлежит уничтожению, — произнёс он.

Савва ударил его по запястью, нож упал. Охранник потянулся за ним другой рукой. Глеб навалился сзади и прижал его к снегу.

— Он не получал нового приказа, — сказал Хасан-Бек.

— Это старое решение. Барабан не отменяет того, что уже принято.

Охранник бился под Глебом и повторял одну фразу. Савва надавил пальцами под челюстью. Тело обмякло.

— Жив, — сказал он. — Но после пробуждения держите руки связанными.

Хасан-Бек посмотрел на нож.

— Открываем замок. Я, Алим и вы. Глеб остаётся снаружи.

— Савва тоже войдёт.

— Зачем лекарь?

— Чтобы отличить вред человеку от вреда печати.

— Возьмите.

Первую повозку отвели на край лагеря. Барабан перенесли следом и поставили между связанными охранниками. Рядом остался Глеб. Он проверил узлы и тихо спросил:

— Сколько ты скрыла?

— Что?

— Пальцы.

— До утра пройдёт.

— Ты в это веришь?

— Мне нужно работать.

— Это не ответ.

Ли посмотрела на барабан.

— Правка держится на моей крови. Если условие начнут ломать, онемение усилится. Теперь доволен?

— Нет. Но знаю, что охранять.

Хасан-Бек приказал открыть внешний засов. Алим снял бронзовую скобу. Ли провела нефритом по почерневшей линии своей крови. Замок раскрылся на ширину ладони.

Внутри лежали красные пластины по форме человека. Некоторые сдвинулись после боя. Между ними шли металлические полосы, соединявшие «руки» с основанием.

Савва заглянул через плечо Ли.

— Мёртвый правитель оказался деревянным и всё равно требует больше ухода, чем живой.

— Не касайся надписей.

— Я лекарь. Мы стараемся не трогать больное без платы.

Ли вставила нефрит между двумя пластинами. На нижней была формула о непригодном тыле. От неё металлическая полоса уходила к полу повозки.

— Подними фонарь, — сказала она Алиму.

Свет упал на основание. Возле крепления лежала светлая металлическая крошка. Она не походила на бронзу замка. Частицы были матовыми, с серым отливом.

Ли собрала крупинку на край нефрита. Пальцы свело сильнее. Такой состав она видела в Алтайской кузнице: примесь надрезала контуры печатей, чтобы оружие входило в чужое условие.

Белый Порох.

Крошка лежала не у замка. Она сыпалась снизу, от места, где металлическая полоса уходила к осевому штифту.

Ли подняла нефрит и посмотрела на Алима.

— Стрела только открыла повозку. Приказам расчистили путь ещё до выхода с торга.

Глава 6. Красная присяга

Внутреннюю повозку писца поставили боком к ветру. Дорожный стол крепился к полу, ящики под ним упирались в железные скобы. Сейчас повозка стояла, и работать было легче.

Ли сидела напротив Чэнь Мэй. Между ними лежали три версии присяги. Китайский лист был испачкан песком, на тюркском сохранилась вмятина от бесцветного пальца. Монгольский текст Алим принёс только утром, хотя раньше уверял, что копию испортила вода. Бумага была чистой и пахла дымом.

— Вода у вас странная, — сказала Ли. — Сушит лист и коптит края.

Чэнь Мэй склонилась над строкой, чтобы скрыть улыбку.

Алим стоял у задней дверцы. Он держал реестр под мышкой и не садился.

— Копию нашли в сундуке старшего возчика. Он перепутал связки.

— Старший возчик умеет читать по-монгольски?

— Теперь уже неважно.

— Значит, не умеет.

Снаружи Савва проверял охранников. Он посадил четверых у колеса и велел каждому по очереди повторять строки присяги. Ли оставила дверь приоткрытой, чтобы видеть их запястья.

Ли велела Чэнь прочитать три версии ухода из каравана. Китайская формула отпускала нанятого после Девятых ворот при возврате имущества. Тюркская требовала от ушедшего раньше оставить дороге равное тело. Монгольская допускала замену свидетелем, которого признают хозяин и дорога.

Охранники за дверью реагировали на разные строки по-разному: у одного нагрелся шрам на словах о воротах, у другого полоса стала ярче при упоминании тела, третий повернулся к бесцветному отпечатку свидетеля. Нефрит подтвердил все три текста. Каждый обещал иной выход и назначал отдельную цену людям, которым объявили общий найм.

Чэнь сверила листы и записала реакции на полях под собственным именем. В самих формулах нигде не назывались согласие человека и его право выбрать замену. Расхождение принадлежало договору, а не переводчице.

Савва кашлянул за дверью.

Ли разложила листы по краю стола и попросила трёх охранников положить рядом бирки. На китайском тексте первая бирка нагрелась у слов о воротах. На тюркском вторая прилипла к строке о равном теле. Монгольский лист притянул третью к бесцветному отпечатку свидетеля. Одна присяга уже распределяла людей по разным ценам, хотя вслух им объявили общий найм. Чэнь записала реакции на полях и поставила возле каждой своё имя, чтобы позднее Алим не мог назвать расхождение ошибкой перевода.

Ли нашла свидетелей отказа на обороте китайского листа. Бледная приписка проявлялась в тени: «Отказ действителен, если назван перед теми, чья кровь подтверждала путь». Речь шла не обо всей охране, а о первоначальных свидетелях, которые понимали цену и ещё могли отказаться сами.

Алим назвал условие бесполезной лазейкой: оно не давало права уйти, потому что люди приняли плату. Ли отделила найм от владения телом. Плата подтверждала службу, но не превращала человека в имущество дороги. Чужая кровь могла закрепить больше написанного имени, однако это не отменяло необходимость понятного свидетельства.

Писец положил реестр на стол, рассчитывая завершить спор официальной записью. Ли удержала лист ладонью, хотя пальцы после работы с барабаном слушались хуже. Условие отказа существовало, и теперь его нельзя было свести к ошибке переводчика.

Чэнь вынесла на отдельный лист имена людей, присутствовавших при первом найме. Их пришлось собирать по разным следам: подписи лежали в реестре, отметки платы — в расходной книге, а подтверждение крови сохранилось на восковой чаше. Несколько имён писали в двух формах, поэтому Чэнь сверяла не звук, а бирку, руку и место человека в строю. Каждый совпавший след она обводила обычной тушью, не соединяя знаки общей рамкой.

Савва привёл тех, кого удалось найти возле повозок. Людей ставили по одному, не называя заранее нужную строку. Ли показывала оборот листа, Чэнь читала условие на языке нанятого, а Савва следил, чтобы испытуемый мог остановить проверку. У одного охранника красная полоса дошла до локтя и погасла после отказа. У другого бирка осталась холодной: он пришёл уже после торга и не мог свидетельствовать о первоначальной крови.

Алим записывал результаты рядом, но Ли заставила его отделить проверенный факт от вывода. В первой графе стояло, кто присутствовал; во второй — на какую формулу ответило тело; в третьей — понял ли человек цену. Пустые клетки оставили пустыми. Дорога любила принимать отсутствие записи за разрешение, поэтому Чэнь перечеркнула свободное место одной линией и подписала: «Не установлено». Это не давало выхода, но лишало писца возможности позднее вписать удобного свидетеля.

Дверца открылась. Глеб вошёл, пригнув голову. На полушубке лежал снег. Он поставил на край стола деревянную миску с кашей.

— Савва велел принести еду.

— Я предсказал голод, — поправил Савва снаружи.

Глеб заметил три листа.

— Нашли выход?

— После Девятых ворот, — сказала Чэнь.

— А до них?

Ли указала на тюркскую строку.

— Дороге надо оставить равное тело.

— Моё имя прикрытия подойдёт.

— Имя не тело.

— Григорий Ворон принят в охрану. Пусть он останется в списке, а Глеб уйдёт.

— Присяга уже взяла твою кровь.

— Имя определяет, кого признаёт договор.

— А кровь показывает, кого он может удержать. Чаша ответила на тебя, когда ты назвался Григорием. Значит, имя прикрытия стало дверью, а вошёл через неё Глеб Воронец.

— Тогда оставим дверь.

— Печать удержит человека.

Ли отодвинула миску.

— Ты предлагаешь проверить договор телом.

— Своим.

— Ты всегда говоришь это так, будто после слова «своим» спор закончен.

Глеб посмотрел на Алима и Чэнь.

— Хотите поговорить без свидетелей?

— Нет. Именно свидетелей нам сейчас не хватает.

Алим не вмешивался. Это насторожило Ли сильнее возражений. Писец слушал их спор и запоминал, на какую цену Глеб согласится сам.

— Если оставить моё имя, остальные смогут уйти? — спросил Глеб.

— Нет. Договор требует тело, равное каждому покинувшему. Твоё предложение освобождает только тебя, если дорога вообще примет замену.

— Значит, сделаем меня равным группе.

— Ты опять предлагаешь готовое решение, не спросив остальных.

Глеб положил ладонь на край стола.

— Мы пришли за Белым Порохом. Он в повозках. Если уйти нельзя, я могу удержать дорогу, пока вы выйдете.

— Ты не знаешь, что именно придётся удерживать.

— Поэтому выясним.

— Глеб, твоя память не запас серебра.