Красный караван мёртвых императоров. Печати Небесной крови. Книга 5

Виктор Алеветдинов

Красный караван мёртвых императоров. Печати Небесной крови. Книга 5

Часть I. Караван без следов

Глава 1. Красное на белом

На зимний торг Глеб вошёл со стороны конных рядов. Так было условлено: он — через лошадей, Савва — через лекарские навесы, Боро — вместе со степными возчиками. Ли должна была появиться у писцов позднее, когда найм уже начнётся.

Снег на площади утоптали до серой корки. Лошади дышали паром, торговцы спорили из-за овса. Глеб остановился у жерди, за которой стояли кони для дальней дороги. Ему сразу предложили гнедого мерина с белым пятном на морде.

— Спокойный, — сказал продавец. — Камня не боится, выстрела не боится, ночью не храпит.

Мерин повернул голову и укусил хозяина за рукав, прежде чем тот успел закончить.

— Зато правду любит, — заметил Глеб.

— Значит, с тобой поладит.

Глеб оставил коня и пошёл к стоянке Красного каравана. Под полушубком висел короткий меч, топор был за поясом, нож — в сапоге. На торгу он назывался Григорием Вороном.

Стоянку огородили верёвкой. За ней стояли девять колёсных повозок в широких зимних полозных рамах. Рамы поднимали колёса над снегом; на твёрдой дороге их можно было разомкнуть и опустить повозки на колёса. Красная краска скрывала древесные прожилки. На бортах не было ни гербов, ни торговых знаков.

Между третьей и четвёртой повозками оставался чистый прямоугольник снега. Рабочие обходили его по краю. Один нёс мешок с просом, заступил внутрь и едва не упал. Товарищ дёрнул его назад так резко, что часть зерна высыпалась. Глеб осмотрел снег: ни верёвки, ни колышков, ни ямы.

— Наём в охрану здесь? — спросил он у караульного.

Тот указал на навес у писцовой палатки, перед которым ждали два десятка людей. За столом сидел худой человек лет сорока в тёмном халате — Мирза Алим. Он записывал имена быстро, а на руки смотрел раньше, чем на лицо. Рядом переводила девушка в синей шапке. Ей было лет восемнадцать. Она переводила с тюркского на монгольский и китайский, не теряя нити разговора. Савва уже стоял у крайнего столба с корзиной лекарских пузырьков.

— Савва Корень, — объявил он. — Лечу раны, живот и дурной нрав. Последнее дороже.

— Дурной нрав не лечится, — сказала переводчица.

— Тогда беру за наблюдение.

— Поручитель? — спросил Алим, не поднимая головы, когда охранники усмехнулись.

— Мои пациенты. Живые подтвердят, мёртвые спорить не станут.

Девушка перевела, велела Савве ждать у лекарской телеги и подозвала Боро. Та представилась как Боро-Нойон и заявила, что знает зимний проход через Волчье Горло.

— Нойон без людей? — спросил Алим.

— Людей я оставила там, где они слушают.

— А здесь?

— Здесь сначала проверю, — ответила Боро, оглядев охранников.

Алим потребовал метки проводника. Боро высыпала четыре камня с насечками. Два она подобрала утром, остальные вырезала ночью Саввиным ножом. Писец отправил её ко второму навесу.

Ли появилась последней. Капюшон скрывал волосы, нефритовые пластины она убрала, оставив на виду одну. Глеб не повернул головы, лишь дважды постучал пальцем по ножнам: девять повозок, охрана усилена.

Ли поправила рукав: вижу, не спеши. Переводчица заметила обмен и посмотрела на них по очереди.

— Имя? — спросил Алим по-тюркски, когда подошёл Глеб.

— Григорий Ворон.

— Русский? — Алим остановил кисть над бумагой.

— Был им и не жаловался.

— А теперь?

— Теперь ищу плату.

— Где служил?

— На восточной границе. В караванах. В дружине.

— У кого?

— У людей, которые не любят, когда их имена повторяют на торгу.

— Значит, выгнали.

— Значит, выжил.

— Лекарь сказал, что встретил вас вчера на дороге из Кузнецкого острога, — девушка наклонилась к строке. — Проводница утверждает, что вы пришли с юга. Женщина у конца очереди назвала ту же стоянку, что и вы, но другой день.

— Молодая госпожа хорошо слушает, — сказал Савва, кашлянув в кулак.

— Это моя работа.

— Как зовут? — спросил Глеб.

— Чэнь Мэй.

— И что теперь?

— Ваши истории не совпадают.

— Мы потому и нанимаемся по одному. В хорошей истории люди заранее договариваются.

— Чэнь Мэй, переводи только сказанное, — приказал Алим, заметив её улыбку.

— Он это и сказал.

Алим указал на дощатую платформу за навесом. Она была длиной в четыре шага и поднята над снегом на высоту колена. Посередине стоял треножник с восковой чашей, до половины наполненной тёмной кровью. Глеб снял полушубок, отдал меч с топором и вынул нож из сапога.

— Два противника, — сказал писец. — Оружие учебное. Чашу не уронить. За край не сходить. Нарушишь приказ — уйдёшь.

— А если они нарушат?

— Они уже приняты.

— Ещё? — спросил Алим.

— Найдёшь — оставлю тебе.

На платформу поднялись двое. Один взял деревянную саблю, второй — короткое копьё. Они встали по сторонам чаши.

— Начали.

Копейщик ударил в грудь. Глеб перехватил древко и потянул, но охранник навалился всем весом. Глеб отпустил копьё, и тот едва удержался у края.

Сабля попала Глебу по плечу. Он принял второй удар на предплечье, вошёл ближе и толкнул противника бедром. Тот качнулся к треножнику, но успел остановиться. Охранники берегли чашу не хуже собственной головы.

Копейщик ударил по ногам, сабельник зашёл сбоку. Приказ Алима был ловушкой: чашу должны были сбить руками нанимаемого.

Глеб зажал древко локтем, ударил копейщика ладонью в лицо и развернул его оружие. Конец копья задел ножку треножника, и чаша качнулась. Глеб прижал опору носком сапога. Кровь плеснула на край, но не пролилась. Восковая стенка прогнулась к его руке, словно её нагрели. Тёмная капля поползла вверх и замерла напротив старого шрама на ладони. Алим это увидел, но лицо его не изменилось.

Сабельник метил в висок. Глеб пригнулся и бросил его через бедро. Копейщик ударил сзади, но древко прошло над головой и попало лежащему в грудь.

Глеб вырвал копьё, прижал его ногой к настилу и дёрнул. Через миг один противник лежал, второй стоял у края с пустыми руками. Упавший разбил губу и всё слышал.

— Добей лежащего, — сказал Алим.

— Испытание окончено? — Глеб посмотрел на него.

— Когда я скажу.

— Чем добить?

— Ею придётся долго, — сказал Глеб, когда Алим кивнул на деревянную саблю.

— Значит, покажешь терпение.

Глеб поднял саблю. Охранник напрягся, но головы не отвернул. Глеб положил оружие рядом с его рукой.

— Вставай.

— Я приказал добить.

— Я услышал.

— Почему не исполнил?

— Вам нужен человек, который охраняет груз. Мёртвый охранник его не охраняет. Если нужен палач, ставьте другую цену.

Савва отвернулся к корзине, Боро перестала перебирать камни. Ли не двигалась. За пологом палатки звякнул перстень о чашку, и Алим подошёл ближе.

— Ты часто решаешь, какой приказ разумен?

— Когда приказ касается моей работы.

— А если ошибёшься?

— Отвечу сам.

— Удобно.

— Удобнее, чем отвечать за чужую глупость.

Чэнь Мэй перевела без пропусков. Полог отодвинулся. Наружу вышел мужчина старше пятидесяти в длинной меховой одежде. На правой руке блестел перстень с красным камнем.

— Хасан-Бек аль-Кашгари, — тихо сказал Савва.

— Он отказался? — Хозяин каравана посмотрел на Глеба.

— Да, — ответил Алим.

— Почему ты его не выгнал?

— Остальные выполнили приказ.

— Ты считаешь себя умнее моего писца? — Хасан-Бек повернулся к Глебу.

— Нет. Ваш писец проверяет пределы.

— И где его предел?

— Пока не увидел.

— А твой?

— За хорошую плату покажу часть.

Чэнь Мэй улыбнулась.

— Возьми его в передовой десяток, — велел Хасан-Бек. — Там пределы показывают быстро.

Хасан-Бек вернулся в палатку. Алим поднял восковую чашу. Капля внутри всё ещё держалась на стенке напротив Глеба.

— Кровь для найма. Один порез. Имя называешь сам.

Глеб надрезал большой палец.

— Григорий Ворон.

Капля упала. Кровь в чаше разошлась узкой дорожкой от края к середине. Воск обжёг палец, хотя Глеб уже убрал руку. Под ключицей отозвался старый шрам. Печать приняла кровь, названное имя ей не понадобилось. Алим закрыл чашу крышкой.

— Передовой десяток. Жалованье после Девятых ворот. За повреждение груза платишь телом.

— Каким именно?

— Тем, которое окажется ближе.

— Хороший договор. Сразу хочется служить подольше.

— Ты ещё можешь уйти.

Глеб посмотрел на красные повозки.

— Сначала покажите реестр.

— После пробного движения.

Через час нанятых разделили на десятки и выдали кожаные бирки. Глеб получил место у первой повозки. Он проверил сцепку и крепления полозной рамы. В передней оси сидел новый металлический штифт, слишком дорогой для обычной телеги. На шляпке белел неглубокий надрез.

Глеб не задержал взгляд: фрагмент чертежа Белого Пороха могли разделить между деталями.

Возчики повели животных. Девять повозок тронулись одновременно, хотя команды прозвучали с задержкой. Полозья продавили снег почти на ладонь. Красные ремни натянулись, и пустой прямоугольник между повозками тоже сдвинулся вперёд.

Мальчишка с ведром шагнул внутрь него, но старший возчик схватил его за ворот и выдернул обратно.

— Не видишь? — рявкнул он.

— Чего?

Возчик поднял руку, но не ударил.

— Ходи за людьми.

Караван дошёл до края торга, развернулся и вернулся. Алим допустил новых охранников к походному реестру. На верхнем листе были пронумерованы девять повозок и указано, сколько корма положено животным на пять дней. Строку о грузе закрывала красная полоса ткани.

— Полный реестр после присяги, — сказал Алим.

— А это что было?

— Проверка.

— Я думал, проверяли повозки.

— Повозки прошли.

Глеб вышел за верёвку. Савва требовал у продавца уступить цену за гнедого мерина. Боро присела у края стоянки, Ли стояла возле писцов рядом с Чэнь Мэй. Они не подходили друг к другу.

С северной стороны снег после движения должен был хранить глубокие борозды. Следы сапог и копыт остались, полозьев — нет.

Он нашёл место разворота первой повозки. Снег уже поднялся прежними буграми. Глеб провёл ладонью по поверхности. Корка была холодной, без свежей крошки.

— Я поставила камень у заднего полоза, — сказала Боро, подойдя сбоку.

— Где он?

— Снова у моей ноги. — Боро показала плоский камень со свежей насечкой.

— Людей дорога помнит, — сказал Глеб.

— Караван — нет.

— Передай Ли.

Через несколько минут Ли прошла мимо, не замедлив шага.

— У первой повозки осевой штифт с белым надрезом, — тихо сказал Глеб. — Следы полозьев исчезают. Людские остаются.

— Твоя кровь?

— В чаше.

Пальцы Ли сжались под рукавом.

— Ты должен был только войти в охрану.

— Я вошёл.

— Глеб.

Чэнь Мэй, стоявшая в нескольких шагах, подняла голову.

— Григорий, — исправилась Ли. — Не трогай штифт.

— Пока не собирался.

— Это означает, что собирался позднее.

— Хорошо, что мы всё ещё понимаем друг друга.

Ли ушла к палатке, а Чэнь Мэй подошла к Глебу.

— Она назвала вас другим именем.

— Случается.

— Я должна сообщать Алиму о лжи.

— Сообщай. Только выбери одну. Все сразу он может не оценить.

— Вы четверо плохо притворяетесь незнакомыми.

— Зато хорошо остаёмся живыми.

— Это ещё надо проверить.

Она вернулась к столу. Глеб проводил её взглядом. Девушка была внимательнее, чем им требовалось, и молчала не бесплатно.

К вечеру его бирку внесли в передовой десяток. Он получил право видеть сменный лист охраны и обязанность явиться до рассвета с едой на три дня. Полного реестра ему не дали. Зато кровь осталась у Алима, а шрам под ключицей ныл при каждом повороте к красным повозкам.

Рабочие разошлись к кострам. Девять повозок темнели на снегу. Между ними сохранялся чистый прямоугольник.

Глеб уже собирался уйти, когда снег внутри пустого места просел. Появилась красная черта. Она прошла поперёк прямоугольника, повернула и замкнула четыре стороны там, где не стояло ни повозки, ни груза.

Он не стал звать охрану. Ли остановилась у палатки, Боро поднялась от костра, Савва прекратил торговаться за мерина. Все четверо смотрели на красную рамку в снегу. Место десятой повозки теперь было отмечено яснее, чем остальные девять.

Глава 2. Цена чужого имени

После полудня у палатки писца стало теснее. Охранники получали бирки, а возчики спорили о корме. Красная рамка в снегу исчезла, но люди по-прежнему обходили пустое место между повозками.

Ли дождалась, пока Глеб уйдёт к передовому десятку, и подошла к столу Мирзы Алима. На людях она называлась Линь Юэ. Имя быстро забывали, а Ли не путалась при резком оклике.

Чэнь Мэй сидела у входа и грела пальцы над жаровней. Перед ней лежали три листа, прижатые камнями. Тексты были составлены на китайском, тюркском и монгольском.

— Проверяющая печатей? — спросила Чэнь Мэй.

— Так записал ваш писец?

— Пока он записал: «женщина с нефритом, задаёт лишние вопросы».

— Обычно лишними объявляют вопросы после того, как на них нечего ответить.

Чэнь Мэй улыбнулась и подвинула ей скамью. Алим сидел за внутренним столом и разбирал новые бирки. Он слышал разговор, однако не вмешался.

Ли сняла перчатки. После Алтайской кузницы пальцы хуже переносили холод. Она положила рядом нефритовую пластину и придвинула китайский текст.

— Читай условия вслух, — сказал Алим. — Она сверит.

Чэнь Мэй начала с платы. Охраннику платили серебром, возчику добавляли корм для животных. За повреждение груза отвечал ближайший десяток, а долг виновного переходил хозяину каравана.

Ли следила за двумя другими листами. Перевод был точным. Чэнь не смягчала условий. На строке об отказе от пути она запнулась, затем продолжила:

— Нанятый может покинуть караван до выхода с торга. После выхода он возвращает полученную плату и имущество хозяина.

— Ещё раз, — сказала Ли, подняв ладонь.

Чэнь повторила. В китайском тексте после слов о плате оставалось место для четырёх знаков. На тюркском листе там шла короткая строка. Ли наклонилась ближе, но чернила побледнели, едва девушка произнесла первые слова.

— Ты пропустила часть.

— Я перевела всю строку.

— Тогда прочитай тюркский лист медленнее.

Девушка взяла его обеими руками. Произнесла условие об уходе, дошла до середины и остановилась. Чернила под её пальцами стали серыми. Последние слова исчезли, оставив слабые борозды от пера.

— Я их видела утром, — сказала она. — Там было про долг.

— Как именно?

— Возвращение долга… и дальше тело. Или служба телом.

— Не угадывай.

Ли положила лист на стол и прижала край нефритом. Чернила вернулись. Вскоре проступила вся строка: ушедший до завершения пути возвращает долг телом тому, кто продолжит дорогу вместо него.

Чэнь прочитала про себя. Когда она открыла рот, слова снова побледнели.

— Строка закрывается от голоса, — сказала Ли. — Произнести можно только безопасную часть. Позже хозяин сможет утверждать, что условие огласили полностью, а виноватой останется переводчица.

— Все три текста лежат открыто и имеют равную силу, — возразил Алим.

Ли разложила листы рядом.

— Китайский текст отдаёт первенство речи того, кто первым принял плату, тюркский — владельцу груза, монгольский — старшему проводнику. Равенства нет.

— Действительным будет решение того, кто способен вести караван дальше, — сказал Алим. — Прямые слова помогают врагу.

— Скрытые прежде всего удобны хозяину.

Чэнь потребовала право сверять договор, а не только переводить его. Ли поддержала требование и назвала отдельную плату: если переводчик отвечает телом, его работа не может считаться обычной. Алим переписал условие, но на слове «телом» перо зацепилось за бумагу, и чернила расползлись пятном.

Переводчица заметила, что прямых слов не любит либо бумага, либо писец. Алим сообщил, что до решения Хасан-Бека Ли остаётся гостьей. Она напомнила о чае; вместо чая ей пообещали договор. Ли решила, что почти вошла в караванную родню.

Чэнь прикрыла рот ладонью, пряча улыбку. Алим посмотрел на неё, и она занялась листами.

Во двор Хасан-Бека её вели между навесами. У входа мастер подгонял бронзовый замок к деревянной раме. На снегу стояла миска с водой. Лёд треснул от середины к краям, хотя к миске никто не подходил.

Ли остановилась. Трещины сложились в знак закрытых врат, затем лёд снова стал гладким. Караван уже проверял её присутствие.

Хасан-Бек сидел у низкого стола. Перед ним стояла нетронутая чашка. Алим положил договор справа, Чэнь села у входа. Ли осталась стоять.

— Линь Юэ, — произнёс Хасан-Бек. — Из какой школы?

— Из той, которой больше нет.

— Удобный ответ.

— Удобнее длинной лжи.

— Пластину. — Хасан-Бек протянул руку.

Ли передала нефрит. Хасан-Бек осмотрел края и провёл ногтем по старой насечке.

— Клановый инструмент.

— Многие школы пользовались нефритом.

— Многие резали иначе.

— Тогда зачем спрашивать?

— Хочу услышать, какую ложь вы выбрали.

Ли промолчала. Хасан-Бек вернул пластину и указал на её руки.

— Ближе.

Он взял её за левое запястье и повернул ладонь к свету. Старые порезы почти исчезли. На правой руке сохранялась полоса после последней правки Семи Клинков.

— Вы переписывали круг, — сказал он.

— Я исправляла чужую работу.

— Это не одно и то же.

— Иногда разница появляется после того, как люди остаются живы.

— Мне нужен мастер, — сказал Хасан-Бек, отпуская её руку, — способный удержать память от распада.

— Память человека?

— Память груза.

— У дерева нет воспоминаний.

— У того, что закрыто внутри, есть.

Алим не пошевелился. Чэнь перевела вопрос и ответ, хотя все понимали китайскую речь. Так требовал порядок.

— Чинить печати я умею, — сказала Ли. — Удерживать личность без тела, имени и согласия не обещаю.

— Я не спросил о согласии.

— Поэтому я ответила.

— Караван должен дойти до города. — Хасан-Бек налил чай и подвинул чашку к Ли. — В пути замки могут повредить. Если память начнёт смешиваться, вы остановите распад.

— Что за город?

— Тот, где мне заплатят.

— Кто?

— Человек, который не любит лишних вопросов.

— У вас много общего.

— Вы получите место у внутренних повозок. — Хасан-Бек усмехнулся и поставил чашку перед собой. — Будете осматривать замки после каждой остановки. Самовольно открывать груз запрещено.

— Я подпишу, если договор даёт мне право осмотреть повреждённый груз.

— Замок.

— Груз. По замку нельзя понять, куда ушло давление. Если условие перешло внутрь, я должна видеть носителя.

— Внутри нет носителя.

— Тогда вам нечего скрывать.

— После повреждения замка вы осматриваете груз при мне или при Мирзе Алиме. — Хасан-Бек снял пальцем каплю с края чашки.

— Запишите.

— Сначала поручитель.

— Его нет.

— У мастера без школы всегда есть человек, который подтвердит имя.

— Имя подтверждает тот, кто им живёт.

— Красивый ответ для человека под чужим именем.

Пластина в рукаве нагрелась. Хасан-Бек проверял её происхождение.

— Моё имя записано перед вами, — сказала она.

— Линь Юэ.

— Этого хватит для платы и приказов.

— А для отказа от пути?

— Цена отказа уже скрыта в вашем договоре. Имя её не уменьшит.

Хасан-Бек взглянул на Алима. Писец едва заметно кивнул.

— Пусть подписывает. Поручителем будет её работа. Если первый повреждённый замок останется закрыт, место она сохранит.

Алим внёс в китайский текст право осмотра. Чэнь продиктовала ту же строку на двух других языках, затем сама сверила каждое слово.

— Здесь написано «при хозяине», — сказала она. — В тюркском — «при владельце права». Это может быть другой человек.

— Исправь на «при Хасан-Беке или Мирзе Алиме», — сказала Ли.

— Вы уже распоряжаетесь моей переводчицей, — заметил Алим.

— Пока только вашим договором.

Чэнь переписала строку. Алим подал Ли кисть, рядом поставил чашу с красной краской.

— Кровью не подписываю, — сказала она.

— Это киноварь.

— На вашем столе всё имеет второе назначение.

— Тогда используйте свои чернила.

Ли обмакнула кисть в тушь и написала: «Линь Юэ». Имя легло чисто. Она поставила кисть на подставку.

У края листа выступила алая точка. Порез на среднем пальце открылся, хотя кожа оставалась целой. Кровь проступала из бумаги и собиралась в знак: две расходящиеся линии, пересечённые короткой чертой. Знак клана Ли.

Чэнь Мэй втянула воздух. Хасан-Бек наклонился к столу. Алим взял песок для просушки и высыпал его поверх подписи, закрыв рисунок раньше, чем тот завершился.

— Чернила расплылись, — сказал он.

— Разумеется, — ответила Ли.

— Перепишем лист.

— Нет. Этот уже признал подпись.

Алим стряхнул песок. Кровавый знак исчез, но бумага потемнела.

— Вы уверены? — спросил Хасан-Бек.

— Караван уверен.

За стеной мастер уронил молоток и выругался. Чэнь Мэй перевела ругань на китайский шёпотом.

— Вы приступаете сегодня. — Хасан-Бек откинулся назад. — Проверьте внешние замки до ночи. Мирза Алим даст список.

— Все девять?

— Все.

— И пустое место между ними?

— Там нет повозки, — сказал Алим и посмотрел на неё внимательнее.

— Тогда осмотр займёт меньше времени.

— Проверяйте то, что существует, госпожа Линь. — Хасан-Бек поднял чашку. — Остальное дорога покажет сама.

Ли забрала копию договора. Чэнь собрала переводы и вышла вместе с ней. Во дворе девушка остановилась у миски. Лёд снова треснул, на этот раз знаком раскрытого глаза.

По дороге обратно Чэнь спросила, была ли исчезающая строка известна Ли заранее. Ли объяснила, что заметила несоответствие между написанным и произнесённым и проверила причину. Алим мог обвинить переводчицу в сокрытии условия; именно для этого её посадили между тремя расходящимися текстами.

Ли посоветовала ставить собственную отметку под каждым переводом и не подписывать расхождение. Чэнь боялась потерять место, но такое увольнение хотя бы вынудило бы караван искать человека, готового отвечать телом за чужую ловушку. Девушка напомнила, что Ли приняли без поручителя. Ли ответила: её узнал сам караван, и она ещё не решила, какая участь хуже.

Они вернулись в писцовую палатку. Алим подготовил список замков. Ли заметила, как он убрал отдельный лист в деревянный ларец и запер его ключом на шее.

— Копия договора, — сказал он. — Проверьте печать сгиба.