Бывшая жена вернулась к дракону

— Потому что дверь была заперта на ключ, — ответил он. — И я знал, что вы не откроете, если я просто постучу.

— Вы знаете код моей лечебницы.

— Я знал его три года назад, когда вы здесь работали.

— Сейчас это другой дом.

— Да. Другой.

Я затянула бинт. Он смотрел на мои руки, и я впервые за утро поймала на себе чужое внимание. Не смотрел, как лорд на гостью. Смотрел, как мужчина, который помнит эти руки на своей коже иначе, чем через повязку. Я отступила на полшага, сняла перчатки, положила в таз с водой. Перчатки были тонкие, кожа набухла от пота, и на левой ладони остался след от его локтя, который не видел никто кроме меня.

— Через два дня повязку смените у Дарена Кесселя, — сказала я. — Я укажу в реестре.

— Нет.

— Контракт обязывает вас лечиться у меня, а не у другого целителя.

— Контракт обязывает меня лечиться у вас лично. Я выбираю вас лично.

Я подняла глаза. Он не отвел взгляда, и впервые за это утро я увидела в его лице не лорда и не мужа, а человека, который понимает, что сидит в моей лечебнице под моей властью, и принял это. Я почувствовала, как щекам стало горячо, и отвернулась к столу, чтобы записать дату, повязку, мазь и заодно пометить себе на полях тетради свежий шрам на виске. Слишком ровный для случайного. Слишком тонкий. Кто-то режет его нарочно, и он мне это позволяет.

Я закрыла реестр, надела чистые перчатки и подала ему рубашку. Он взял сам, без помощи, натянул через голову. Рубашка пахла кровью и чужими духами, горькими, сладковатыми, незнакомыми. Я узнала этот запах. Ина Сторм продавала такие духи прачке Морр-Холла, а прачка относила их наверх вместе с постельным бельем. Кто-то из его окружения носил эти духи на руках, и кто-то из его окружения провел лезвием по его виску и локтю. Я не сказала ни слова. Просто записала в графе примечание: «Духи посторонние, источник выяснить».

Он встал, и между нами снова стало три шага. Я не подошла ближе.

— Где Томас Вейн? — спросила я.

— В кухне.

— Пусть поднимется. Мне нужен новый реестр трав на эту седмицу.

— Я пришлю.

— И пусть принесет чистую воду. В тазу вчерашняя.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась без стука. Я осталась одна, с бинтами, чашкой остывшего чая и записью, которую теперь должен был увидеть Дарен Кессель, когда придет за старыми журналами. Пусть видит. Пусть считает. Я вымыла руки, сняла испачканный фартук и пошла к двери. У порога, на лавке, где Северин оставил рубашку, я увидела, что холст на его плече промок насквозь. Кровь шла не из старой раны. Из новой. Он ушел, не сказав ни слова. Я замерла, глядя на пятно, и поняла: он не дал мне перевязать новый порез нарочно. Чтобы я увидела его сама. Чтобы я сама решила, хочу ли я снова его лечить.

Лопатка со старой мазью лежала на краю стола и пахла прогорклым маслом. Я смыла ее в таз, потом перемыла руки во второй раз, потому что первый был слишком быстрым. Между пальцами еще стоял запах его крови, меди и того сладковатого облака, которое я узнала прежде имени. Я знала, чьи это духи. Знала, кому их возят в прачечной. И точно знала, что Эйра Морр не появлялась в замке с вечера, а рубашка Северина уже была насквозь ими пропитана.

Я повесила чистый фартук на крюк у двери и спустилась в аптеку. По лестнице пахло сырой штукатуркой и остывшим дымом. В подвальной комнате горел один фонарь, на столе лежал вчерашний реестр с моими записями, и рядом стоял поднос с двумя чашками, которые никто не убрал. Одна была пустой. Вторая - с чаем, который я так и не тронула. Нора Пелл убирала за лордом, но не за мной. Эта мелочь царапнула сильнее, чем сам порез. Я убрала поднос на нижнюю полку, к ящику с сухой мятой.

Теперь нужно было записать новый шрам и посторонние духи, прежде чем придет Дарен Кессель. Я открыла реестр на чистой странице, обмакнула перо, поставила дату. Левый локоть, шов треснул, наложен поверх моих стежков трехдневной давности. Кость не задета, кромка чистая. Порез не похож на бой или спарринг: слишком ровный край, слишком одинаковая глубина. Так режут, когда хотят, чтобы кровь пошла, а рука работала. Это не ранение. Это плата за что-то. Я не знаю за что.

В примечании я добавила: «Духи на рубашке чужие. Источник выяснить. При необходимости - запросить у Норы Пелл список белья, которое отдают в прачечную с верхней половины». Почерк был мелкий, ровный, без наклона, чтобы никто не разобрал моих настоящих мыслей. Ина Сторм продавала такие духи только одной семье в округе, и я видела эту склянку на полке прачечной в Морр-Холле три года назад. Ею пользовалась Эйра Морр, когда приезжала к моей свекрови с подарками и чаем. Тогда я еще была женой. Теперь я гостья, и она носит моего бывшего мужа на воротнике.

Шаги на лестнице. Не Томас Вейн, тот ходит тяжело, по-хозяйски, в двери не стучит. Этот шаг был легкий, каблуки по камню, и я уже знала, кто именно входит, прежде чем раздался стук.

- Целительница, - сказала Эйра Морр с порога, - у вас минута?

- Нет.

- Я бы хотела поговорить о лорде.

- Реестр открыт. Присылайте Дарена Кесселя с запросом, он впишет.

Она вошла без приглашения. Я повернулась к ней не сразу, сначала закрыла реестр и положила перо в выемку на крышке чернильницы. Потом подняла глаза. На ней было серое платье с узкой горловиной, волосы собраны под черной лентой, в руках она держала тонкий кружевной платок, который я видела на столе у Северина три года назад. Платок был мужа. Не бывшего мужа. Того, другого, который носит род Морр и теперь спал в этом замке на простынях, пахнущих ее духами.

- У лорда снова порез, - сказала Эйра. - Он сам не понимает, что тело не казенное, а вы ему потакаете.

- Я не потакаю. Я веду реестр.

- И что пишете, позвольте?

Я не ответила. Она шагнула ближе, и я увидела на ее шее тонкий след от цепочки, которую обычно прячут под воротник. Сегодня цепочки не было. Значит, утром Северин видел это ожерелье на ее коже. Значит, она вышла из его комнаты до рассвета.

- Зачем вы здесь, Эйра?

- Хочу знать, что вы пишете в реестре.

- Реестр для дома. Не для вас.

- Я невеста этого дома.

- Вы гостья рода. Как и я. У вас нет права голоса в совете.

Кровь бросилась ей в лицо, но голос остался ровным. Она привыкла держать лицо. Она привыкла держать чужое лицо вместо своего мужа, и я видела это по тому, как она подняла подбородок и прижала платок к груди. Платок пах его кроватью, не моей лечебницей.

- Будьте осторожны с записями, - сказала она. - Рэйвен Корд проверяет реестр раз в седмицу. Любая неточность может стоить вам практики.

- Моя практика вне вашей юрисдикции.

- Пока вы в этом доме, в юрисдикции совета.

- Тогда я попрошу Рэйвена Корда самого проверить, что я вписала.

Она отступила на шаг, развернулась и вышла, не попрощавшись. Каблуки простучали по лестнице, и дверь осталась открытой. Я слышала, как она спросила у кого-то в коридоре, где сейчас Томас Вейн, и ей ответили, что он на кухне с проверкой муки.

Я закрыла дверь на ключ, повернула его дважды. Реестр лежал на столе, и я знала, что в графе «посторонние духи» стоит запись, которую теперь нужно либо зачеркнуть, либо показать совету. Если зачеркну - Эйра решит, что я трушу. Если покажу - совет потребует источник, а источник поведет в спальню, в которой я не была три года.

На лестнице снова затопали. Тяжело, по-хозяйски, без стука. Томас Вейн вошел, посмотрел на закрытый реестр, на мои руки без перчаток, на пустой поднос на полке и молча поставил на стол новый мешочек сушеного зверобоя и связку чистой марли. Потом сказал:

- Вам воды принести?

- Принесите. И список белья, которое отдают в прачечную с верхней половины. Только сегодняшнего.

Он чуть дрогнул щекой, не ответил и вышел. Я слышала, как он спускается по лестнице и как половица на третьей ступени скрипит под его ногой громче обычного. Я открыла реестр, дописала под записью о духах маленькую сноску: «Запрос Т. Вейну о прачечной подан». Закрыла книгу, надела чистые перчатки. Через час должен прийти Дарен Кессель за старыми журналами. Пусть увидит, что я веду записи честно. Пусть потом объясняет совету, почему это он их не вел.

Томас Вейн вернулся через четверть часа с кувшином и мятым листком, на котором кто-то клеркским почерком выписал номера рубашек. Я развернула лист на столе, придавив углы чернильницей и куском мыла, и прошлась глазами по столбцу. Семь мужских сорочек из верхней половины, три из них с инициалами С.М., остальные без меток. Рядом, на отдельной строке, короткая приписка от Томаса: «Постельное из спальни лорда меняли вчера после обеда. До этого - третьего дня».

Я перечитала строку дважды. Третьего дня меня вызвали в лечебницу для первой перевязки. Значит, между нашей первой ночью под одним контрактом и вчерашним обедом кто-то менял ему белье и не вписал это в журнал прачечной. Это могла быть Эйра, у которой есть ключ от половины дома. Это мог быть сам Северин, если не хотел чужого глаза. Это мог быть Томас Вейн, если ему приказали молчать.

- Кто менял белье, Томас?

Он стоял у двери, не садился, руки за спиной, как на рапорте.

- Не знаю. Прачечная числится за Норой Пелл.

- Нора Пелл не выходила из женской половины вчера после обеда.

- Тогда не знаю.

Он не врал. Томас Вейн не умел врать вслух, он умел молчать, и я видела эту разницу по тому, как он перенес вес с одной ноги на другую. Я сложила листок пополам и спрятала в нагрудный карман фартука, поверх записи о прачечной.

- Если узнаете, кто менял, запишите сами. Мне нужно ваше имя, не слухи.

Он кивнул и ушел, и дверь закрылась за ним плотно, без щелчка. Я осталась одна в аптеке, запах зверобоя и холодной воды поднимался от стола, реестр лежал передо мной открытый на странице с записью о посторонних духах. Теперь у меня было два доказательства в одном кармане: номер сорочки без инициалов, которую отдали в стирку с чужой половины, и дата смены постельного, которая не сходилась с журналом прачечной.

Мне нужно было показать эти бумаги не совету. Совету я их показывать не имела права, у меня нет голоса. Мне нужно было показать их Дарену Кесселю, чтобы он вписал их в свой журнал, пока совет не потребовал реестр на проверку. Дарен придет через сорок минут за старыми журналами. Я должна успеть сварить ему чай и положить бумаги на видное место под предлогом, что прошу завизировать запись о духах.

Я сняла фартук, повесила на крюк, поставила чайник на жаровню. Пока вода грелась, открыла нижний ящик и достала тетрадь прежней аптекарши, ту самую, с записью о подмене рецепта номер семь по приказу Р. Корда. Я не собиралась ее показывать. Я хотела убедиться, что она лежит там же, где я ее оставила, под слоем сухого пустырника. Она лежала. Я положила сверху еще пучок мяты и закрыла ящик. Если кто-то рылся в моих вещах, я узнаю это по тому, как мята будет пахнуть на пальцах, а не в ящике.

Шум на лестнице я услышала раньше, чем стук в дверь. Шаги были ровные, не тяжелые и не легкие, каблуки глухо били по камню, и между ними была короткая пауза - так ступают люди, которые привыкли останавливаться у чужих дверей и считать до трех. Я узнала эту паузу. Я выключила жаровню, вытерла руки о полотенце и пошла открывать.

Северин Морр стоял на пороге без мундира, в серой рубахе с расстегнутым воротом, и левый рукав был закатан выше локтя. На предплечье белела свежая повязка, моя, утренняя, и под ней проступало бурое пятно. Рубашка пахла его кожей, дымом и теми самыми сладкими духами, от которых у меня уже горело в горле.

- Запись в реестре, - сказал он. - Я хочу знать, что вы вписали в графу «посторонние духи».

Я посмотрела на повязку, на его лицо, на дверной проем за его спиной. Коридор был пуст. Эйра могла стоять за углом, могла не стоять. Северин вошел без приглашения, и я отступила на полшага, ровно на ту дистанцию, которая у нас теперь была между его кровью и моими руками.

- Графа закрыта для посторонних, - сказала я. - Если лорд хочет ознакомиться с реестром, пусть подаст запрос через Дарена Кесселя.

- Я не посторонний. Я - предмет записи.

- В таком случае предмет записи получит выписку после визы домашнего целителя.

Он молчал, и я видела, как его пальцы сжались у закатанного рукава. Он не сделал шага. Я не сделала шага. Между нами стоял стол, на столе лежал мятый листок из прачечной, и я машинально прикрыла его локтем, а потом убрала локоть, потому что он заметил движение и его глаза скользнули по моей руке к карману фартука.

- Вы вели запись о духах, - сказал он тише. - Это правда.

- Я веду реестр по контракту. Каждый осмотр, каждое повреждение, каждую смену белья.

- Смену белья?

- Белье менялось вчера. В журнале прачечной записи нет. Это нарушение регламента дома. Не моего, вашего.

Он побледнел. Не от злости - от понимания. Он понял, что я не обвиняю его в чужой рубашке. Я обвиняю его дом в беспорядке, и это бьет больнее, потому что за беспорядком стоит чья-то чужая рука у его постели, а он об этом не знал.

- Кто менял белье? - спросил он.

- Не знаю. Я только что получила ответ из прачечной. Если хотите проверить вместе - я открою реестр после того, как вы поставите подпись под запросом.

- Ливея.

- Ливея Арден. По фамилии. Так будет правильно.

Он смотрел на меня, и я видела в его глазах ту самую растерянность, которую не умеет прятать мужчина, привыкший приказывать. Он не мог приказать мне открыть реестр, потому что контракт это запрещал. Он не мог попросить, потому что просьба - это признание, что у него нет власти надо мной в этом доме, кроме медицинской. Он стоял на пороге моей лечебницы и впервые за три года не знал, какое слово подобрать.

- Ливея Арден, - сказал он наконец. - Я прошу вас открыть реестр.

- Прошение принято. Запрос в письменной форме. До конца дня.

Я закрыла дверь перед его лицом, не сильно, без хлопка, просто повернула ключ и отошла к столу. За стеной я слышала, как он постоял еще секунду, как скрипнула половица под его ногой, как он ушел по коридору в сторону лестницы, не в сторону спальни. В кармане у меня лежал мятый лист из прачечной, на столе стыл чайник, а на повязке у него проступало бурое пятно, которое я теперь знала точно - не от спарринга, не от боя, от чего-то другого, о чем он пока не готов говорить вслух.

Я села за стол, открыла чистую страницу реестра и вписала ровным почерком: «Запрос лорда С. Морра на ознакомление с реестром подан устно, получен отказ в устной форме. Рекомендовано подать в письменной форме до закрытия аптеки». Под записью я поставила дату, инициалы и стрелку вниз, к примечанию о прачечной. Два факта легли рядом. Теперь совету придется объяснять, почему в журнале дома дыра, а у бывшей жены лорда в реестре - ответ.

К обеду стол в лечебнице уже не пах ни мятой, ни зверобоем, только остывшим чаем и тем железом, которое остается в воздухе после долгой работы рук. Я сидела над реестром, перечитывала собственную запись о запросе лорда и думала о том, как странно звучит слово «лорд», когда под ним стоит подпись человека, который полчаса назад не мог подобрать слова у порога.

В дверь постучали дважды, коротко и сухо, без паузы. Так стучит человек, который имеет право входить, но помнит, что сейчас это право под вопросом. Я не успела ответить, как дверь открылась, и на пороге стоял Дарен Кессель в домашнем сюртуке, с кожаной папкой под мышкой и тем выражением профессиональной вежливости, за которой он прячет глаза, когда приходит не за журналами.

- Ливея Арден, - сказал он, и по тому, как он выделил фамилию, я поняла, что он уже знает. Не про мой контракт, про утренний визит лорда в лечебницу, про то, что я заперла дверь. В этом доме слухи летят быстрее, чем стража записывает. - Я пришел за старыми журналами аптеки, как мы договаривались.

- Журналы в верхнем шкафу, слева, - сказала я ровно. - Сто один и сто два за прошлый год. Я их не трогала.

Он кивнул, положил папку на край стола и пошел к шкафу. Я не смотрела на него, я смотрела на папку. Она лежала чуть ближе к моему локтю, чем к его руке, и уголок кожи был отогнут, будто он открывал ее уже здесь, в коридоре, чтобы проверить, что внутри. Я не стала делать вид, что не заметила. Я подвинула чайник ближе к папке, накрыла ее крышкой и сказала:

- Чайник горячий. Можете налить, если хотите.

Он обернулся с двумя серыми тетрадями в руках и посмотрел на чайник, на папку, на меня. Я видела, как он прикидывает расстояние. Потом он поставил тетради на стол, налил себе чаю, сел на табурет и впервые за все утро посмотрел мне в глаза прямо.

- Ливея, - сказал он тише, и я заметила, что фамилию он уже не выделяет. - Вчера вечером Эйра Морр справлялась у меня, есть ли у домашнего целителя право визировать записи лечебницы.

- И что вы ответили?

- Что право есть, если речь идет о проверке регламента дома. Не о личных записях.

- Это правда, - сказала я. - Или половина правды.

Он отпил чай, и я видела, как он старается не морщиться. Чай был горький, я не положила мед, потому что мед в этом доме теперь значит слишком много.

- Я не буду визировать ваш реестр, Ливея, - сказал он наконец. - Я не буду ставить печать под записью о духах, потому что совет спросит меня, на каком основании. А основания у меня нет, кроме вашего слова. Ваше слово сейчас стоит меньше, чем слово любой замужней женщины рода. Вы это знаете.

- Знаю, - сказала я. - Поэтому я прошу вас не визировать. Я прошу вас посмотреть на дату смены белья в журнале прачечной и сказать мне вслух, видите ли вы там дыру.

Он молчал, и я видела, как его пальцы на чашке сжались чуть крепче, чем нужно. Это была не злость. Это был страх человека, который понимает, что его просят быть свидетелем, а не покровителем.

- Если я это скажу вслух, - произнес он медленно, - вы используете это против совета. Против Рэйвена Корда. Возможно, против Эйры.

- Я использую это против дыры в журнале, - ответила я. - Не против людей. Люди сами решат, на чьей они стороне.

Он поставил чашку, и я заметила, что ободок у нее треснул ровно напротив его большого пальца, будто чашка ждала этого момента.

- В журнале прачечной за вчерашний день записи нет, - сказал он тихо. - Это я вижу. Этого я вслух не скажу.

- Вы уже сказали, - ответила я. - И я это записала.

Я открыла реестр на чистой странице и вписала его слова ровным почерком, без редактуры, как он их произнес. Дата. Инициалы. Стрелка к записи о духах. Он смотрел, как я пишу, и я видела, что он понимает: теперь он свидетель, хочет он этого или нет. Не потому что я его подставила. Потому что я попросила сказать правду, и он ее сказал.

- Ливея, - произнес он, когда я закрыла реестр. - Если совет потребует журнал на проверку, я обязан буду его отдать. И тогда ваша запись уйдет вместе с ним.

- Журнал уйдет, - согласилась я. - Копия останется у меня. И у гильдии лекарей, которой я сегодня подам заявление о временном сохранении практики за пределами замка. С приложением копии договора.

Он встал, собрал тетради, и я заметила, что папку он забыл на столе под чайником. Я не стала ему о ней напоминать. Я накрыла ее крышкой плотнее и подвинула к краю, чтобы было видно: вещь осталась здесь, забрать можно в любой момент, но я ее уже видела.

В дверь постучали снова. На этот раз три раза, быстро и нервно. Так стучит Нора Пелл, когда несет что-то, что не должна нести. Я открыла.

Она стояла на пороге с подносом, на котором лежал сложенный вдвое лист дорогой бумаги и стояла чашка чая, накрытая тканой салфеткой. От чашки пахло жасмином, и я впервые за два дня в замке почувствовала запах, который не был мне чужим.

- От лорда, - сказала Нора, не глядя мне в глаза. - Записка и плата за осмотр. Официально, через кассу дома.

Она поставила поднос на стол и ушла, не дожидаясь ответа. Я сняла салфетку. Под ней лежала монета в пять золотых, отчеканенная в Морр-Холле, с прошлогодним тиснением, и сложенный лист. Я развернула.

«Прошу допустить меня к осмотру раны на левом предплечье в лечебнице восточного крыла сегодня после полудня. Оплата по прейскуранту домашнего целителя, по официальному тарифу. Подпись: Северин Морр, лорд Морр-Холла».

Ни слова о том, кто менял ему белье. Ни слова о духах. Ни слова о том, что он не может приказывать мне в моей же лечебнице. Только тариф и подпись. Я положила записку рядом с реестром и впервые за этот день почувствовала, как у меня поднимается по шее не злость, а что-то хуже. Что-то, от чего у меня всегда немели пальцы, когда я слышала его голос в коридоре.

Я спрятала монету в карман фартука, поверх записи о прачечной, и пошла готовить стол к осмотру. К обеду лорд Морр-Холла будет сидеть на моем табурете, и я впервые за три года заработаю на нем деньги, которые мне причитаются.

Глава 5. Клятва у двери

Я подметала пол в своей лечебнице в башне, когда услышала шаги в коридоре. Не тяжелые, как у стражи, и не легкие, как у прислуги, а осторожные, с паузой перед дверью. Кто-то стоял там и решался войти. Я подметала дальше, не поднимая головы. Кто бы это ни был, он мог подождать, пока я закончу с мусором, который натащили в мою лечебницу за три года моего отсутствия: пыль, мышиный помет, чьи-то забытые перчатки и осколки разбитой банки.

Дверь открылась без стука. Нора Пелл, ключница, протиснулась боком, прижимая к груди сверток из серой ткани. Ее лицо было таким же бесцветным, как и всегда, но я заметила, как дрожат ее пальцы. Это была не та дрожь, которую видишь у больных. Это была дрожь человека, который несет что-то опасное и пытается решить, кому это отдать.

Ливея, прошептала она, и от этого имени, произнесенного в моей собственной лечебнице, у меня сжалось горло. Она назвала меня по имени. Не госпожа Арден, не лекарь, не бывшая хозяйка. Ливея. Я отставила метлу и медленно выпрямилась.

Нора Пелл не стала тратить время на объяснения. Она положила сверток на мой рабочий стол, развернула ткань. Под ней лежало письмо. Не новое. Старое, с пожелтевшими краями, с печатью, которую я узнала бы даже с завязанными глазами. Печать дома Морров. Но не та, которую ставят на официальные документы. Другая. Личная. Та, которую Северин использовал только для писем своей жене. Для меня.

Где ты это взяла, спросила я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри все оборвалось.

Нора не ответила. Она стояла передо мной, сложив руки на животе, и молчала. Я видела, как она борется с собой. С одной стороны, она была ключницей Морр-Холла, человеком Рэйвена Корда. С другой она три года работала в доме, где меня сначала любили, потом вышвырнули, а теперь вернули, как вещь. И вот она стояла здесь, в моей лечебнице, и принесла мне письмо, которое могло стоить ей места.

Я взяла конверт. Он был тяжелым от времени и от того, что в нем лежало. Я сломала печать и вытащила лист. Почерк Северина. Я узнала бы его среди тысячи. Крупные буквы, наклон вправо, чернила, которые он всегда разводил слишком густо.

Письмо было написано за два дня до моего публичного развода. Два дня до того, как меня вывели под руки из большого зала. Два дня до того, как Рэйвен Корд объявил, что его племянник расторгает брак с целительницей Арден по причине измены и отравления. Я помнила каждое слово того объявления. Помнила, как Северин стоял рядом с новой невестой и молчал. Помнила, как мои ноги не слушались, когда меня вели к выходу. Помнила, как Томас Вейн отвернулся, чтобы не смотреть мне в глаза.

Я начала читать.

Ливея, писал Северин. Я знаю, что ты не виновата. Знаю, что тебя подставили. Рэйвен показывает мне доказательства, но я нашел другие доказательства, которые он от меня прячет. Тетрадь лежит в аптеке, под половицей у окна. Я не могу забрать ее открыто. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже заставили сделать то, что я не хотел делать. Прости меня.

Я перечитала письмо дважды. Потом третий. Мои руки не дрожали. Они были каменными.

Тетрадь. Я вспомнила старую половицу у окна в аптеке. Я наступила на нее вчера, когда осматривала свои новые владения, и она чуть качнулась под моей ногой. Я тогда не стала ничего трогать. Я была занята подмененными травами и прошлогодними корнями, которые кто-то подсунул в мою лечебницу. Но я запомнила эту половицу. Я запоминаю все, что шатается в чужом доме.

Я сложила письмо и спрятала его под фартук. Нора Пелл все еще стояла у двери. Я подошла к ней и взяла ее за руку. Ее пальцы были холодными и тонкими, как птичьи кости.

Спасибо, сказала я. Она кивнула и ушла, не сказав ни слова. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Я осталась одна в своей лечебнице. В руке у меня было письмо от бывшего мужа, написанное за два дня до того, как он меня уничтожил. В этом письме он писал, что знает правду. Что меня подставили. Что он нашел доказательства, которые Рэйвен от него прячет. Что он не хотел делать то, что его заставили сделать.