Бывшая жена вернулась к дракону

Он прошел мимо Эйры, не задев ее плечом, но так, что ей пришлось отступить к стене. У моего плеча он остановился, и я почувствовала запах крови и мяты — старой мяты, из моей лечебницы. Он был там, пока я несла тетрадь.

— Идемте, — сказал он.

Я выпрямила спину, поправила фартук и пошла к лестнице. Эйра осталась в коридоре. Северин шагал рядом, чуть позади, держась за бок. У двери в зал я остановилась.

— Если я сейчас войду и не скажу ни слова, — спросила я тихо, — это будет считаться голосом?

— Это будет считаться присутствием, — ответил он.

Я толкнула дверь. Зал был полон. На меня посмотрели все: Рэйвен Корд, советники, секретарь с моим именем на подносе. Я села на крайнюю скамью, сложила руки на коленях и стала ждать. Северин сел через два места от меня, между мной и Эйрой. Между мной и чужими голосами.

Секретарь поднял голову.

— Совет слушает, — сказал он.

Я молчала.

Глава 3. Чужие духи

Ключ в моей ладони остался холодным, хотя я держала его почти минуту. Тяжелая медь, темная от времени, с насечкой в форме драконьей чешуи на бороздке. Я перевернула его и прочитала бирку, привязанную тонкой бечевкой: «Восточное крыло, покои лекаря». Не «покои хозяйки», не «спальня госпожи», не мое имя. Просто комната, в которую можно положить саквояж и не задавать лишних вопросов.

Я спрятала ключ в карман фартука и пошла по коридору к дому, который еще три года назад считала своим. Плиты под ногами были вытерты до блеска, и я знала, где камень чуть выше, где скользко от натеков с крыши, а где служанки забывают подметать. Пахло кухней, сырым деревом и чужими духами — сладковато, навязчиво, с нотой мускуса. Я узнала этот запах, хотя не хотела.

Нора Пелл ждала меня у лестницы в восточное крыло, сложив руки перед собой, словно прятала что-то. Ее лицо было таким же, как при прощании: ни тепла, ни укора, только усталая привычка быть на своем месте. Она молча указала на дверь в конце коридора, потом на стол возле окна, где лежал свернутый в трубку лист.

— Договор о лечении, — сказала она, и в голосе не было вопроса. — Лорд Морр подписал его час назад. Просил передать, что осмотр завтра утром, в восемь.

Я взяла бумагу, развернула и прочитала, прищурившись на слабом зимнем свету из окна. Короткие строки, написанные твердой рукой, каждое слово стояло на своем месте, как в строю. Мне предлагали должность домашнего целителя, жалованье, кров и стол, доступ в лечебницу замка. Последний пункт, набранный отдельно, бил под дых: «Без письменного разрешения лорда Морра лекарь не имеет права принимать пациентов вне стен замка и выезжать на вызовы в город и деревни». Ни слова о сроке, ни слова о причине, по которой меня вернули, ни слова о том, что будет, если я нарушу хоть одну строчку.

Я положила договор на стол и посмотрела на Нору. Она отвела взгляд первой, но не ушла, а подошла ближе и тихо сказала:

— Лорд Корд настаивал, чтобы договор был подписан до заката. Я задержала посыльного, сколько могла.

Это было больше, чем я заслуживала, и я кивнула ей так же коротко, как она мне.

— Есть еще кое-что, — добавила Нора, понизив голос до шепота. — У лорда новая… гостья. Племянница королевского казначея. Эйра Морр. Приехала вчера с двумя сундуками и собственным поваром. Ее вещи уже стоят в комнате рядом с малой гостиной.

Я почувствовала, как кольцо на безымянном пальце сжалось от холода, хотя комнату я не отапливала. Гостья. Конечно, гостья. Я молча перевела взгляд на дверь, за которой слышались шаги и смех — женский, легкий, уверенный, каким не бывает у просительниц.

Нора вышла, и я осталась одна в комнате, которая пахла лавандой и старым деревом, как пахнет любая гостевая спальня в этом доме, где никогда не жили по-настоящему. Я распаковала саквояж, разложила на столе у окна склянки, бинты, ножи, и села на кровать, которая была слишком широкой для одной меня. За стеной смеялась женщина, и в этом смехе не было ни тени тревоги. Там ждали хозяйку, меня же позвали лечить.

Я достала из саквояжа свою книгу записей, открыла чистую страницу и написала первое: «Утро. Вошла в дом как гостья-должница. Получила ключ, комнату, договор. Долг прежней работы в лавке — сорок два серебряных, аренда за декабрь не внесена. Мира без браслета защиты три дня». Подчеркнула цифру дважды, потом добавила последнее: «Не подписывать, пока не прочитаю мелкий шрифт». Подумала и дописала: «И не дать им понять, что я боюсь».

Стук в дверь был коротким, но уверенным. Я успела убрать книгу в саквояж и встать. На пороге стоял Томас Вейн, управляющий, с подносом, на котором дымилась чашка и лежал ломоть хлеба, намазанный чем-то зеленым. Он не вошел, поставил поднос на табурет у двери и протянул мне небольшой кожаный футляр.

— От лорда Морра, — сказал он ровно. — Просил передать, что ждет вас завтра в восемь в лечебнице. И что… — Томас чуть помедлил, подбирая слова. — Просил не опаздывать.

Я взяла футляр, развернула. Внутри лежал скальпель с рукоятью из темного дерева и тонкой серебряной насечкой у лезвия. Мой скальпель, тот самый, который я забыла в лечебнице в день, когда меня выводили под руки через черный ход. Он вернул его не как подарок, а как инструмент, без которого мне не обойтись. Это было почти честно.

— Спасибо, — сказала я и поставила футляр на стол.

Томас кивнул, повернулся и пошел по коридору, а я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Хлеб пах тмином, и я вдруг поняла, что не ела с утра. За стеной снова раздался смех Эйры, и я сжала рукоять скальпеля так, что побелели костяшки. Завтра в восемь я должна быть в лечебнице, иначе меня выставят за порог как нерадивую должницу, и тогда браслет Миры снимут навсегда. Я должна была вылечить человека, который три года назад выгнал меня через кухню, и сделать это так, чтобы он не заметил, как у меня дрожат руки.

Ключ вошел в замок с третьей попытки — механизм заело, и я слышала, как внутри скрежещет ржавчина. Я вытащила его, подышала на латунь, подержала у груди и попробовала снова. На этот раз замок щелкнул, и дверь в мою комнату открылась с таким стоном, будто дом не хотел меня впускать.

Внутри пахло пылью и мятой — мятой, потому что кто-то предусмотрительно положил на подоконник пучок сушеной травы. Маленькая вежливость, от которой стало только хуже: кто-то знал, что меня поселят именно сюда, и решил смягчить первое впечатление. Я переступила порог и оставила саквояж у двери, не развязывая ремни. Сначала осмотр, потом вещи — это правило я выучила еще в лечебной школе, когда нас отправляли к незнакомым больным.

Комната была узкой, с одним окном на север и низким потолком, перечеркнутым потемневшей балкой. Кровать у стены, стол под окном, табурет, узкий шкаф без зеркала, умывальник с треснувшим кувшином. На крюке у двери висело чистое, но явно чужое полотенце, сложенное так, как складывают в чужих домах — для гостей, не для своих. На столе лежал тот самый лист, о котором говорила Нора. Я взяла его и подошла ближе к окну, где скупо зимнее солнце. Почерк я узнала: Северин писал сам, не доверяя секретарю.

«Договор о лечении лорда Северина Морра домашним целителем Ливеей Арден». Никаких «бывшей жены», никаких «гостьи». Срок — пока горит печать клятвы, жалованье — серебром в конце каждой седмицы, стол и кров — в счет жалованья, право входа в лечебницу замка без стука, право пользоваться запасами аптеки под отчет. Ни слова о том, что будет, если я нарушу хоть одну строчку. Ни слова о том, что меня впустили не лечить, а держать.

Я перевернула лист. На обороте тем же почерком, но мельче: «Без письменного разрешения лорда Морра лекарь не принимает пациентов вне стен замка, не выезжает на вызовы в город и деревни». Последний пункт был подчеркнут дважды. Я поняла, зачем: лечебная школа, в которой я числилась третьей по успеваемости, привязана к гильдии, а гильдия получает процент с каждого вызова. Меня не просто запирали в этих стенах. Меня отрезали от денег, чтобы я не могла оплатить долг за лавку и была вынуждена остаться. Красиво. Почти по-деловому.

Я положила договор на стол и достала из саквояжа свою книгу записей. Открыла чистую страницу и написала:

«Договор. Чистый месячный оклад, стол и кров за вычетом. Печать клятвы горит — значит, срок не указан и не может быть указан. Запрет на вызовы — отрезают от гильдейского процента. Моя лавка: долг сорок два серебряных, аренда за декабрь не внесена, ученица Рина ждет ответа до субботы. Мира без браслета третий день».

Подчеркнула последнюю строку. Подумала и дописала: «Если подпишу — потеряю ученицу. Если не подпишу — потеряю Миру. Значит, подпишу, но выторгую право на один вызов в седмицу для деревни». Я знала, что это слабое место: гильдия требует отчетности, но гильдия подчиняется не мне. Подчиняется совету, а совет — Рэйвену Корду, который наверняка уже договорился с гильдейскими, чтобы мою практику заморозили на время клятвы. Значит, торговаться надо не с гильдией, а с тем, кто отдал приказ.

Стук в дверь был сухим, деловым, без паузы. Я успела убрать книгу под подушку и встать. На пороге стоял Томас Вейн с подносом, на котором дымилась чашка и лежал ломоть хлеба, намазанный чем-то зеленым — похоже, масло с травами. Он не вошел, поставил поднос на табурет у двери и протянул мне небольшой кожаный футляр, перевязанный бечевкой.

— От лорда Морра, — сказал он ровно, не глядя мне в глаза. — Просил передать, что ждет завтра в восемь в лечебнице. И что просил не опаздывать.

Я взяла футляр, развязала бечевку и открыла. Внутри лежал мой скальпель — тот самый, с рукоятью из темного дерева и серебряной насечкой у лезвия. Я оставила его в операционной в день, когда меня выводили под руки через черный ход, и три года считала потерянным. Он вернул его не как подарок, а как инструмент, без которого мне не обойтись. Это было почти честно.

— Спасибо, — сказала я и поставила футляр на стол.

Томас кивнул, повернулся и пошел по коридору, не оглядываясь. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Хлеб пах тмином и подгоревшим маслом, и я вдруг поняла, что не ела с утра. За стеной раздался смех — женский, легкий, уверенный, каким не бывает у просительниц. Эйра. Я сжала рукоять скальпеля так, что побелели костяшки, и напомнила себе: она гостья, такая же, как я. У нее нет голоса в совете, нет доступа в мою комнату без стука, нет права приказывать слугам женской половины. У нее только сундуки и собственный повар, а у меня — скальпель и долг, который надо отдать.

Я села на кровать, развернула договор и положила его на колени. За окном медленно падал первый снег, и в коридоре слышались шаги — тяжелые, мужские, слишком размеренные для слуги. Шаги остановились у моей двери, и я почувствовала, как кольцо на безымянном пальце сжалось от холода, хотя в комнате было тепло. Я знала, кто стоит по ту сторону. Я не встала.

Тишина за дверью длилась ровно три удара сердца, потом раздался стук — два коротких, один длинный. Код, который знали в этом доме только двое. Я не двинулась с места. Стук повторился, и тогда я услышала его голос — глухой, через дерево:

— Ливея.

Не «Арден», не «целитель», не «гостья». По имени, как тогда, когда подписывал брачный договор и не смотрел мне в глаза. Я положила ладонь на рукоять скальпеля и встала. Не потому что хотела открыть, а потому что в этом доме не открывать дверь лорду — повод для выговора от совета.

Замок был новый, чужой. Мои пальцы дрожали — не от страха, от злости. Я потянула створку на себя и увидела его в коридорном полумраке: без мундира, в простой серой рубахе с расстегнутым воротом, волосы мокрые после ванны. Пахло можжевельником, которым здесь окуривают купальни, и чуть-чуть — мной, потому что он только что натирал плечо моей мазью, которую принес Нора.

— Договор на столе, — сказала я, не отступая и не приглашая. — Прочитай прежде, чем входить.

Он не посмотрел на стол. Он смотрел на мои руки, на побелевшие костяшки пальцев, и я разжала их — медленно, демонстративно, потому что не собиралась показывать ему слабость даже такой мелочью.

— Я не за договором, — сказал он тихо. — Я за скальпелем. Ты забыла его продезинфицировать.

Это было вранье. Футляр стоял на столе, скальпель внутри, и я точно знала, что протирала его спиртом еще в лавке. Но я поняла, что он ищет повод стоять у моего порога, и от этого стало так горько, что я почти засмеялась.

— Войди, — сказала я и отошла к столу, давая ему дорогу. — Раз уж пришел.

Он переступил порог, и комната сразу стала меньше. Потолок низкий, он был выше меня на полголовы, и его плечо почти задело косяк. Я села на табурет и положила договор между нами — как щит, как разменную монету, как доказательство, что я в этой комнате по бумаге, а не по его желанию.

— Пункт четвертый, — сказала я, ткнув пальцем в строчку. — «Без письменного разрешения лорда Морра лекарь не принимает пациентов вне стен замка». Ты отрезаешь меня от гильдейского процента.

— Я отрезаю тебя от соблазна нарушить контракт, — ответил он, не моргнув.

— У меня нет соблазна. У меня долг за лавку и сестра без браслета.

Он подошел ближе. Я почувствовала тепло его тела и запах мази — моей мази, которую он сам себе втер перед тем, как прийти. Это было почти смешно и почти больно. Он знал, что я это узнаю.

— Подпиши, — сказал он, — и я разрешу один вызов в седмицу. В деревню. Для детей, у которых нет другого лекаря.

Я смотрела на него снизу вверх. Табурет был низкий, он стоял, и это была та самая позиция, в которой меня три года назад выводили под руки из большого зала — низко, с задранным подбородком, чтобы совет видел мои слезы. Я встала. Резко, одним движением, так что он отступил на полшага.

— Не так, — сказала я. — Не как милость. Как право. Запиши это в договор, поставь печать и пришли мне завтра утром. Иначе я не выйду из этой комнаты даже в лечебницу.

Он смотрел на меня долго, и я видела, как дергается желвак на его скуле. Потом он протянул руку, не ко мне — к договору, и перевернул лист. Взял с моего стола огрызок карандаша, которым я писала утром расход, и вписал внизу, криво, по-деловому: «Право одного вызова в седмицу за пределы замка без дополнительного разрешения». Подписал. Подпись была неразборчивая, но я узнала в ней ту же, что стояла под брачным контрактом, — только рука дрожала чуть сильнее.

— Довольно? — спросил он, не глядя на меня.

— Довольно, — ответила я и взяла лист. — Теперь ужин. А завтра в восемь я буду в лечебнице. И это прозвучало почти как свобода.

Я замерла у двери, прижимая к груди подписанный договор, и прислушалась. В коридоре было тихо, только потрескивали факелы в старых кольцах и где-то далеко, в кухне, звякнуло ведро. Подпись Северина еще хранила тепло его руки, и я чувствовала ее через бумагу, как чужой пульс. Право одного вызова в седмицу. Не милость, не подачка, а строка в договоре, которую можно показать гильдии, если совет начнет давить.

Я сложила лист вдвое, потом вчетверо и спрятала за пазуху, под шерстяное платье, где бумага легла на кожу холодным прямоугольником. За окном падал снег, и я видела, как он ложится на каменный выступ, загораживавший окно лечебницы. Завтра в восемь. Завтра я снова буду резать, перевязывать, говорить людям правду о их ранах. Завтра в этом доме появится запах спирта и сушеных трав вместо духов Эйры и масленичной вони кухни.

Нора Пелл заглянула в комнату без стука, как делала всегда, и поставила на табурет у двери медный кувшин с горячей водой. Полотенце она повесила на спинку стула — чистое, грубого полотна, каким здесь пользовались слуги, а не гостьи. Жест почти извиняющийся: я помню, кто ты, хотя все забывают.

— Завтра в шесть утра придет кухарка за отваром для стражников, — сказала Нора, глядя не на меня, а на свои руки. — Лорд распорядился. Я сказала, что вы уже у себя.

Я кивнула, не зная, как благодарить за то, что меня не забыли предупредить о чужом расписании в моей же комнате. Нора вышла, притворив дверь плотнее, чем надо, и я услышала, как она задержалась в коридоре — не подслушивать, а просто выдохнуть. Женщина, которая три года притворялась, что меня здесь нет, теперь выдыхала, стоя у моей двери. Я не была ей за это благодарна. Я была ей должна.

В камине треснуло полено, и я вздрогнула. Чай на подносе остыл, но я все равно налила себе полную чашку — густую, горькую, с привкусом железа. В этом доме так заваривали все. Я смочила палец и провела им по подписке Северина. Чернила уже подсохли, но линия была ровной — он не торопился, когда писал. Он торопился, когда отступал от меня на полшага, когда я встала с табурета. Этого я не забуду.

За стеной снова раздался женский смех — Эйра с кем-то из служанок, слишком громко для ночи. Я подошла к окну и увидела, как внизу, во дворе, двое стражников тащат к конюшне брезентовый тюк. Снег ложился на их плечи, и они работали молча, привычно. Лошадь всхрапнула, ударила копытом о мерзлую землю, и этот звук прокатился по двору, как камень по жестяному желобу.

Я вернулась к столу, достала из сумки тетрадь и начала считать. Аренда лавки за этот месяц — восемнадцать медяков. Утренний настой мяты для Миры — четыре. Нитки, чтобы зашить чехол на скальпель — один. Долг за крупу, которую я не покупала, но которую ела сестра, — три. Итого двадцать шесть медяков расхода, которые я не отдам, пока не вернусь к приходу. Я зачеркнула строку и подписала рядом: «отложено до конца недели». Почерк вышел злой, и я переписала аккуратнее.

В дверь снова постучали — тихо, один раз. Я ждала Томаса с ужином, но голос за дверью оказался не его.

Я проснулась от того, что в коридоре кто-то уронил медный таз. Звон ударил по виску, я села, прижимая к груди подписанный договор, который так и не выпустила из рук ночью. Бумага за ночь стала мягкой, почти тряпичной, и я разгладила ее на колене, проверяя, не стерлась ли подпись Северина. Чернила держались. Строка о праве одного вызова в седмицу лежала ровно, без клякс, и я впервые за две недели выдохнула так, что плечи опустились.

За окном было еще темно, но печь в лечебнице уже дымила. Я видела тонкую струю из трубы башни и сразу поняла: Томас Вейн не стал ждать моего приказа. Он растопил печь сам, потому что знал, что я приду. Я натянула вчерашнее платье, сунула ноги в башмаки с не завязанным левым ремешком и пошла через восточное крыло, мимо комнаты Эйры. Дверь была приоткрыта, и я услышала, как там, внутри, шуршит бумага. Переписка, которую мне не покажут. Я не остановилась.

В лечебнице пахло можжевельником и старой смолой. Томас стоял у печи, спиной ко мне, и держал в руках мою сумку с инструментами, которую я оставила вчера на лавке у двери. Он не обернулся, только сказал:

— Кухарка придет в шесть. Отвар для стражников я уже поставил. Вода для перевязки горячая.

Я поставила договор на стол, под чернильницу, чтобы не скрутило ветром, и подошла к печи. Котел уже висел на крюке, и отвар внутри был мой, тот самый, которому я учила кухарку третьего дня: кора дуба, шалфей, щепотка полыни. Томас запомнил пропорцию. Он всегда запоминал.

— Ты мог бы попросить прибавку к жалованью за эту работу, — сказала я, закатывая рукава.

— Я попросил право не ходить к Эйре с отчетами по утрам, — ответил он, не оборачиваясь. — Она считает, сколько раз я поднимаюсь в башню.

Я замерла с полотенцем в руках. Эйра считает. Значит, к обеду она будет знать, что я в лечебнице до рассвета, что договор уже у меня, что Томас мне помогает. Я положила полотенце на лавку и достала из сумки чистые бинты. Пальцы были холодные, и я разминала их, перебирая ткань.

— Если она начнет давить через совет, — сказала я, — ты скажешь правду. Что я здесь с пяти утра и что печь топил ты.

— Я скажу правду, — повторил он. — Я всегда говорю правду. Поэтому Эйра и не любит, когда я захожу в башню.

Он вышел, прикрыв дверь, и я осталась одна. Отвар закипал, и я сняла его с огня, процедила в глиняный кувшин и поставила остужать на подоконник. В кувшине плавали щепки коры, и я выловила их пальцами, чтобы отвар был чистым. Кожа на руках стянуло от горячего пара, и я подумала, что надо бы попросить Нору принести мазь, но не попрошу. Пока я прошу слишком мало, меня держат за гостью. Как только начну просить слишком много, сделают прислугой. Я вытерла руки о передник и села за стол переписывать договор начисто.

Чернила в чернильнице загустели за ночь, я развела их водой, добавила каплю уксуса, чтобы не свернулись, и обмакнула перо. Первый лист пошел на копию для гильдии: без права выезда, без печати совета, только моя подпись и подпись Северина, и пометка на полях — «для предъявления в случае спора об ограничении практики». Второй лист я оставила себе, третий понесу в лавку, когда получу разрешение. Если получу.

В дверь постучали. Я ждала кухарку, но голос за дверью был другой, низкий, с хрипотцой.

— Ливея, — сказал Северин, — открой.

Я не двинулась с места. Перо в руке все еще капало, и я поставила его на подставку, чтобы не залить стол.

— Я раздену плечо сам, — добавил он тише. — Перевяжи. Это по контракту.

— По контракту я обязана лечить, — ответила я, — а не открывать дверь в шестом часу утра. Положи рубашку на лавку у порога и подожди в коридоре.

Тишина. Потом шорох ткани, и на лавку легла его рубашка — темная, с прилипшей к вороту коркой засохшей крови. Я услышала его шаги по камню, медленные, с тяжестью на левую ногу, и поняла, что рана снова открылась. Он не стал бы приходить из-за царапины.

— Ливея, — сказала Эйра, и я услышала, как она переступила с ноги на ногу, не решаясь войти без приглашения. — Можно?

— Нет, — ответила я. — Завтра.

Тишина. Потом шорох юбки, удаляющийся по коридору. Я заперла дверь на ключ, положила его под подушку и легла, не раздеваясь. Чай в чашке превратился в темную лужицу, и я смотрела на нее, пока не заснула.

Глава 4. Общий обед

Сукровица на бинте потемнела ровной полосой, и я поняла: рана не от меча и не от сучка. Такие порезы оставляет тонкий клинок, когда идет сверху вниз и человек не дергается. Я размотала бинт до локтя, убрала тампон, промокнула чистой тканью. Кожа вокруг пореза была красной, но ровной, без рваных краев, без песка и грязи, которые таскает на себе тренировочная площадка. Чужой клинок. Утренний. Почти аккуратный.

Рука Северина лежала на чистой холстине, пальцы расслаблены. Он сидел на табурете в моей лечебнице в башне, где еще пахло вчерашним отваром и дымом, и смотрел в стену. Под рубашкой, снятой с плеча, проступала полоса старых шрамов, но этот был свежим, наложенным поверх моих записей трехдневной давности. Я вела этот шов сама, помнила каждый стежок. Сейчас он треснул ровно посередине, словно кто-то специально сорвал повязку и приложил новый, чистый порез сверху. Не от боя. От намерения.

В дверь постучали дважды, сухо, по-деловому, и вошла Нора Пелл с подносом. На подносе стояли две чашки, горячий хлеб и маленькая плошка меда. Экономка поставила поднос на край стола, не глядя ни на локоть Северина, ни на мои руки в крови, ни на бинты, и вышла, прикрыв створку. Я знала этот ритуал: когда при лорде, подают две чашки, а не одну. Подают как жене. Или как гостье, которую род еще не решил, кем считать.

Северин подвинул ко мне чашку. Я не взяла. Он тоже не настаивал. Между нами встало молчание, тяжелое и плотное, пахнущее железом и мятой. Потом он заговорил, и голос был тем же, что ночью в аптеке, когда я отказалась открывать дверь, низким, ровным, без команды.

— Арден, мне нужна перевязка.

— Я вижу.

— По контракту.

— Я читала то, что вы подписали.

Он поднял взгляд. Под глазами лежала тень, которая не смывалась даже холодной водой. На виске, у самой кромки волос, белел свежий порез, тонкий, как царапина от пера. Я занесла его в память рядом с основной раной. На нем кровь уже запеклась, видно, утром прижигали.

— Условия лорда Морра, — продолжила я, не отрываясь от его локтя, — запрещают исцелять других членов рода без отдельной подписи. Подпись есть?

— Нет.

— Тогда что я делаю, когда лечу не вас, а кого-то из стражи?

— Это ваше время, Арден.

— Платите за мою работу из своих денег?

— Да.

Я промокнула рану снова, сменила тампон. Порез был почти стерильным. Кто-то обработал его перед тем, как привести лорда ко мне: спирт, может быть, немного масла. Не сам Северин. Кто-то из его окружения знал, что рана будет осмотрена, и хотел, чтобы она выглядела чище, чем была. Этот кто-то не хотел, чтобы я видела рваные края или грязь, которые сказали бы больше, чем любой разговор. Я положила чистую холстину, отмерила мазь из зверобоя на кончике лопатки, нанесла ровным слоем. Он не дернулся. Никогда не дергался.

— Вчера ночью, — сказала я, — вы приходили в аптеку. В шестом часу. Я не открыла.

— Я помню.

— Почему вы стучали кодом, которому вас никто не учил?

Его пальцы на холстине чуть дрогнули, почти незаметно, но я вела счет мышцам под кожей каждый раз, когда он сидел передо мной. Это была не дрожь от боли.