Бывшая жена вернулась к дракону

Александр Витальиев

Бывшая жена вернулась к дракону

Глава 1. Печать на ладони

Письмо лежало на столе ровно там, где я не хотела его видеть. Я только что вытерла столешницу, смахнула крошки хлеба в ладонь, убрала пустую миску из-под микстуры — и вот снова конверт с чужой печатью, серый, тяжелый, пахнущий воском и чужими духами. Я узнала их прежде имени. Слишком часто они висели в коридорах Морр-Холла, слишком часто их капля оставалась на моем запястье после рукопожатия с Эйрой Морр.

Я разрезала сургуч ножом для трав. Перочинный валялся в ящике с моими инструментами, этим я вскрывала только чужие бумаги. Сургуч хрустнул, осыпался крошкой, и я увидела строчку, написанную знакомым мне почерком Северина Морра — ровным, без нажима, как будто он диктовал писцу, а не писал жене. Точнее, бывшей жене.

«По условиям родовой клятвы ты обязана вернуться под кров дома Морр на три месяца. В противном случае браслет защиты с твоей сестры будет снят, а опекунский совет оставляет за собой право пересмотра ее содержания». Подпись стояла сухая, без обращения, без имени, просто «С. Морр, лорд». Ни «Арден», ни «Ливея», ни даже «целительница». Просто бумага и приказ.

Я положила письмо обратно на стол и посмотрела на свои руки. Под ногтями осталась зелень от истолченной мяты, на среднем пальце — свежий порез от стеклянной ступки. Я варила микстуру для мальчика стражника, у которого третий день не спадала лихорадка, и теперь микстура стояла на плите, письмо лежало рядом, и я понимала: если я сейчас не встану и не пойду к нему, мальчик получит лишний приступ. Я — лишний день в этой лавке без права голоса.

— Тетя Лив, — Мира выглянула из-за печи, где грела воду для перевязки. Ее браслет — тонкая медная полоса с гербом Морр — блестел в неверном утреннем свете. — Опять от него?

— От его канцелярии, — я поправила фитиль под миской. — Не от него.

Мира подошла, встала рядом, посмотрела на письмо так, словно оно могло укусить. Она была уже почти в моем плече, от нее пахло хлебом и дымом: утром она сама растопила печь, пока я перебирала сушеные корни.

— Мы можем просто не открывать, — сказала она тихо.

— Тогда завтра у тебя снимут браслет. Тебя отправят в приют Морр-Холла под присмотр совета. Моя подпись там ничего не будет значить, потому что я уже не Морр.

Я сказала это ровно, без злости. Злость кончилась три года назад, когда меня выводили под руки через черный ход замка. Сгорела дотла, осталась только зола, из которой я слепила эту лавку.

Мира прикусила губу.

— А если мы напишем в гильдию?

— Гильдия уже прислала запрос о моей практике. Совет старейшин намекнул, что мое отсутствие в замке «подрывает доверие к лечебной школе». Если я откажусь войти, у меня отзовут право работать в городе. У тебя снимут браслет. У меня отберут практику. Понятно, на кого они ставят.

— На Эйру, — сказала Мира, и в этом имени было столько яда, сколько она могла вместить.

— На порядок, — поправила я. — Эйра — только знак. Порядок важнее нас обеих.

Я процедила микстуру через марлю в глиняный кувшин, подписала этикетку и поставила кувшин на полку, где хранились лекарства для мальчика. Завтра его мать придет и заберет. Я не буду знать, помогло ли. Скорее всего, поможет. У меня всегда помогало.

— Я пойду с тобой, — сказала Мира.

— Нет. Ты останешься здесь. У тебя есть браслет, у тебя есть крыша, у тебя есть моя подпись под арендой. Если я не вернусь к вечеру — отнесешь кувшин стражнику и заплатишь за два дня вперед.

— Лив…

— Делай, как я сказала.

Она сглотнула, кивнула. Я взяла саквояж — кожаный, с вытертой ручкой, в котором лежало все мое ремесло: флаконы, марля, иглы, маленькая ступка, три пузырька с настойкой и один — с зельем правды, которое я варила только для себя. Не для суда. Для себя. Накинула плащ, подпоясалась, сунула письмо в карман. У двери обернулась.

Мира стояла у плиты, обхватив себя руками. Браслет на ее запястье тускло блестел. Я подумала: я отдам эту лавку, эту крышу, эту работу, этот утренний свет, в котором пахнет мятой и хлебом, прежде чем позволю им забрать у нее браслет.

Я вышла и заперла дверь на ключ.

У ворот лавки стояли двое стражников в плащах Морр-Холла, с гербом на плече. Один из них, постарше, с седым виском, поклонился коротко и формально, как кланяются не бывшей жене, а гостю, которого ждут, но не уважают.

— Госпожа Арден, — сказал он. — Лорд ожидает вас в замке к полудню.

— Я не госпожа. Я целительница. И я иду за своим саквояжем, который остался в лавке.

Стражник моргнул, но не отошел. Я протиснулась мимо, задела его плечом, и почувствовала на запястье, под рукавом плаща, как что-то шевельнулось. Я опустила глаза, сдвинула ткань и увидела, как под кожей, там, где когда-то стояла свадебная печать, медленно проступает тонкая линия — будто кто-то невидимый обводил мои вены горячим серебром. Печать клятвы. Та самая, которую я думала, что погасила вместе с браслетом развода.

Линия запульсировала, обожгла, потом улеглась ровным узором — три короткие черты, замкнутые в круг. Я знала этот узор. Его ставили на брачные свитки Морр три столетия. Теперь он стоял на мне, потому что совет решил, что я еще не ушла.

Стражник за моей спиной молчал. Я знала, что если обернусь, увижу в его глазах то же, что видела три года назад у двери большого зала: жалость пополам с облегчением, что не меня выводят под руки.

Я не обернулась. Я вошла в лавку, забрала с полки кувшин с микстурой, поставила его на прилавок, написала на этикетке имя мальчика и для кого, вышла обратно.

— Передадите его матери, — сказала я стражнику. — Она придет к обеду.

Он взял кувшин осторожно, двумя руками.

Я зашагала к замку. Саквояж бил по бедру на каждом шаге, печать на запястье горела ровно и терпеливо, а в кармане лежало письмо, в котором ни разу не было написано мое имя. Я шла не как жена, и не как служанка, и не как пленница. Я шла как долг, у которого есть лицо и ремесло.

У ворот замка я остановилась, посмотрела вверх, на окно кабинета Северина, и впервые за три года почувствовала, что печать жжет не потому, что меня к нему привязывают. Она жжет потому, что я еще не сказала своего слова. И пока я его не сказала, они имеют право меня держать.

Я поправила рукав плаща, чтобы узор не был виден страже, и шагнула внутрь.

Внутри замок пах иначе, чем я помнила. Не лавандой и воском от хозяйского крыла, а сырой штукатуркой и холодным камнем, как в комнате, которую не топят. Шаги мои отдавались по галерее, и я считала двери, чтобы не думать о печати под рукавом. Третья. Четвертая. Пятая.

Экономка ждала у поворота к восточному крылу. Нора Пелл. Я знала ее лицо, имя вспомнила только сейчас: три года назад она приносила мне утренний отвар и никогда не спрашивала, сплю ли я. Сейчас она держала связку ключей обеими руками, как слуга, получивший приказ.

— Госпожа Арден, — сказала она, и впервые за долгое время я услышала это слово без улыбки на лице говорившего. — Ваша комната в восточном крыле. Третья дверь по коридору. Лорд распорядился, чтобы вы расположились до полудня.

— Я не госпожа. Я целительница. Покажите комнату.

Нора кивнула и пошла вперед. Я не стала смотреть ей в затылок. В этом доме середину между прямой и согнутой спиной не прощают.

Коридор восточного крыла был холоднее остальных. Здесь не топили никогда: я поняла это, когда мы прошли мимо двух запертых комнат и в одной за обоями что-то глухо постукивало от ветра. Нора открыла третью дверь, вошла, зажгла свечу на столе. Я осталась у порога.

Комната маленькая, с высоким узким окном, кроватью под серым пологом, столом, стулом и кадкой для умывания. На столе лежал конверт с гербом Морр и тонкая книга в кожаном переплете — реестр лечебницы. На кровати — стопка белья, сложенная чужими руками, ровно и без складки. У стены стояла узкая полка, уже с тремя горшками для трав и связкой сушеного зверобоя, перевязанного лентой. Это меня остановило.

— Кто принес травы?

— Управляющий. Томас Вейн. Он сказал, что целительнице нужно место для работы.

Я подошла к полке, тронула зверобой. Он был сухой правильно, не пересушенный, и пах так, как пахнет в хорошей лавке. Не в этой. В моей. Три года назад я учила молчаливую кухарку резать зверобой ровным слоем, она резала плоско, я переделывала. Сейчас он лежал здесь, перевязанный чужой рукой, но ровно. Мелочь. Но мелочь в доме, где мне не подают первого слова за обедом, значила больше согласия.

— Благодарю, — сказала я и тут же пожалела: нельзя благодарить в доме, где тебя приняли по принуждению, это выглядит как признание долга.

Нора не ответила. Она положила ключ на стол, рядом с конвертом, и вышла.

Я села на стул, подвинула к себе конверт, сломала печать. Внутри лежал лист с гербом и короткой строкой от руки. Не Северина — его почерк я бы узнала по наклону. Почерк был ровный, служебный, почти без личности.

«По условиям родовой клятвы вы обязаны находиться в стенах Морр-Холла до окончания срока, определенного советом. Вам предоставляется кров, стол и право заниматься врачебной практикой в пределах замка. Лечение лорда Северина Морра — ваша прямая обязанность. Контракт прилагается».

Под строкой стояла подпись: «Рэйвен Корд, старейшина рода». И ниже, другим пером, уже без подписи, приписано: «Комната в восточном крыле. Стол в общей зале с разрешения лорда. Право голоса в совете не предоставляется».

Я перечитала последнее слово дважды. «Не предоставляется». Юридическая клетка, аккуратно обитая бархатом. Кров — есть. Стол — есть. Право — нет. Я положила лист обратно на стол, рядом с ключом, и посмотрела в окно. За окном лежал мокрый снег, и ели внизу стояли так, словно их забыли подстричь.

Я открыла саквояж, достала реестр, открыла первую страницу. Запасы лечебницы скудны: перечень трав, почти половина пустая, и две заметки в конце чужой рукой. Первая: «Привезти из города: мать-и-мачеха, кора дуба, пять склянок». Вторая, ниже, почерком, который я знала по переписке с гильдией: «Запрос на практику в городе приостановлен до личного распоряжения лорда». Третья, в самом низу страницы, без подписи: «Аптека замка открыта для слуг в среду».

Я выпрямилась. Если аптека открыта для слуг в среду, значит, сегодня вторник. У меня один день, чтобы спуститься в подвал, перебрать остатки от прошлого целителя и понять, с чем я имею дело. Я достала из саквояжа маленькую ступку, поставила перед собой, раскрыла узелок с зверобоем. Печать на запястье вспыхнула сильнее, будто одобряя, что я наконец занялась делом.

Через час я знала, что половина трав в подвале подменена: сушеный шалфей пахнет жженой бумагой, в углу аптеки стоит деревянный ящик с надписью «к лету», где лежат прошлогодние корни, которые никто не выбросил. Я переписала все в свой реестр, добавила свои пометки, в самом конце, прежде чем закрыть книгу, написала своей рукой: «Зелье правды — варю здесь, для протокола гильдии. Печать лечебницы прошу поставить завтра».

Это было мое первое слово в этом доме.

Я поднялась, вытерла руки о тряпку, и в эту секунду дверь за моей спиной открылась. Не скрипнула — открылась, потому что человек за ней не церемонился с ручкой.

— Ты уже здесь, — сказал Северин.

Я обернулась. Он стоял в дверях в парадном плаще, на котором лежал снег с крыльца, и его взгляд — быстрый, цепкий — прошелся по комнате раньше, чем он шагнул внутрь. Саквояж. Реестр на столе. Ступка. Он посмотрел на мои руки, на тряпку, которой я вытирала пальцы, и на долю секунды в его лице что-то дрогнуло. Он узнал движение. Три года назад я так же вытирала руки после его ночных перевязок.

— Я здесь по контракту, — сказала я. — Не по выбору.

Он снял плащ, повесил на спинку стула, как будто имел на это право. Имел. Это его дом.

— Я знаю, — ответил он, и его голос упал ровно на полтона. — Я пришел сказать тебе, что в среду аптека откроется для слуг. Если ты готова, я дам распоряжение.

— Я готова. И прошу письменное разрешение лечить за пределами замка. В деревне. По средам.

Он посмотрел на меня долго, потом — на мой рукав, где под тканью угадывался узор печати, ответил тихо:

— Я дам распоряжение сегодня.

Я кивнула. Он вышел, закрыл за собой дверь, и я осталась одна с реестром, ключом и первой написанной мной строкой в этой аптеке. Печать на запястье больше не горела. Она стояла, ровная и тихая, как подпись под договором, который я только что переиграла на один шаг.

Ключ остался лежать на столе. Я подобрала его, сунула в карман фартука и спустилась в аптеку, потому что ночь в чужом доме не лечится, а работается.

Лестница пахла сырым камнем и старой сосной. На третьей ступени я остановилась, пересчитала их до площадки: три года назад я упала здесь в темноте и неделю ходила в синяке, который прятала под длинным рукавом. Теперь синяков нет. Ступени считаю все равно.

В аптеке горела одна свеча, оставленная кем-то предусмотрительным, и тянула тонкой струйкой дыма. Я зажгла вторую, третью, поставила ведро с водой на крюк у стены, раскрыла саквояж. Реестр лег на каменный выступ под стеллажом, рядом — ступка, пучок зверобоя и моя толстая тетрадь, куда я выписывала рецепты.

Пальцы привычно пошли по полкам. Верхние банки — сушеный шалфей, половина подменена, пахнет жженой бумагой. Нижние — кора дуба, старая, но живая, годится в отвар от лихорадки. У дальней стены деревянный ящик с надписью «к лету», внутри прошлогодние корни. Я вытряхнула их на стол и в этот момент услышала шаги в коридоре.

Не Нора. У Норы шаг короткий, она ставит ногу осторожно, чтобы не разбудить пол. Этот шаг был тяжелый, мужской, знакомый до тошноты. Я выпрямилась, не успев убрать руки с корней, и Северин вошел в аптеку так, будто имел на это право. Имел. Это его замок.

Он был без плаща, в темной рубашке с расстегнутым воротом. Под рубашкой белела повязка, от нее тянуло мазью и кровью. Не старой. Свежей.

— Я пришел на перевязку, — сказал он. — Контракт.

Контракт. Не «помоги», не «можно». Контракт. Удобное слово, когда не хочется просить.

Я кивнула на табурет у стола. Он сел, не дожидаясь, пока я уберу корни. Я смахнула их в корзину, обтерла руки о тряпку, подошла ближе. Три шага, не меньше. Столько, чтобы не наклоняться к нему через всю комнату. Столько, чтобы он сам снял рубашку.

— Дальше сами.

Он стянул ткань с плеча. Под повязкой порез — длинный, ровный, не от меча. Скорее от ножа, которым режут веревки в темноте. Я сняла бинт, посмотрела края, тронула кожу вокруг. Горячая. Воспаление только начинается. Если оставить так до утра, завтра будет лихорадка.

— Кто это вас?

— Каэл, — ответил он коротко. — Учебный спарринг.

Я не поверила. У Каэла Морр другая рука, он никогда не бьет старшего брата в плечо — плечо рабочая рука. Спорить я не стала. Не мое дело, откуда у лорда порез. Мое дело — чтобы он не умер от воспаления под моей крышей.

Я достала из саквояжа склянку с мазью из зверобоя и воска, подогрела на свече, нанесла на чистую тряпку. Пальцы работали сами, привычно. В этой работе нет лица, нет прошлого. Только рана, повязка, мазь.

— Будет жечь.

Он не ответил. Я положила тряпку на порез и на секунду почувствовала его кожу под своей ладонью. Горячую, живую, чужую. Три года назад я знала эту кожу лучше своей. Сейчас не знала вовсе. Печать под моим рукавом дрогнула, но не вспыхнула, и я мысленно сказала ей: тихо.

Я наложила повязку ровно, без лишних витков, закрепила тесьмой. Руки не дрожали. Это важно. Когда дрожат руки, мужчина думает, что женщина боится. Я не боялась. Я считала витки.

— Готово. Завтра меняйте повязку. Послезавтра покажетесь.

— Ливея, — сказал он.

Я остановилась. Не обернулась. В этом доме меня зовут по фамилии. Когда зовут по имени, что-то сломалось в его плане.

— Контракт не обязывает меня приходить по имени, — ответила я. — И вас не обязывает.

Тишина. Потом звук его руки, натянувшей рубашку на плечо. Потом шаг. Потом тишина уже без него.

Я вернулась к столу, села, открыла свою тетрадь. На чистой странице написала ровным почерком: «Обработка раны лорда. Повязка, мазь зверобой, воск. Замена через сутки». Под строкой, не удержавшись, добавила: «Без подписи. Контракт — да. Имя — нет».

Печать на запястье молчала. В аптеке пахло воском и кровью. Я сидела над своей тетрадью, пока свечи не оплыли на два пальца, и ждала, когда уйдет эта ночь.

Первая строка пошла ровно: «Порез левого плеча, длина четыре пальца, край ровный, воспаление раннее. Обработка: мазь зверобой и воск, повязка льняная, тесьма». Под датой я поставила не подпись, а инициал — «Л.А.», как в аптечной книге лавки: в этом доме у меня пока не было права ставить имя целиком. Вторая строка вышла короче: «Лорд Морр. Без сопровождения. Контракт». Третью я хотела не писать, но записала: «Зов по имени. Отказ». Пусть останется. Если завтра совет спросит, как прошла первая ночь лечения, у меня будет своя бумага, а не только его память.

За окном аптеки тянуло сыростью с реки. Я поднялась, прикрыла ставень, вернулась к столу. В голове крутилось то, чего я не хотела крутить: его кожа под моими пальцами, горячая, знакомая. Я стерла это движением руки, будто смахивала крошку со стола. Печать под рукавом не отзывалась. Она лежала тихо, как старая монета в кармане, которую забыли потратить.

На лестнице послышались шаги — легкие, в два такта. Нора. Я узнала ее по тому, как она замирала на третьей ступени, чтобы пламя свечи не качнулось. Она вошла с подносом, на котором стояла глиняная чашка и маленький кувшин.

— Кухарка сказала, вы не ели с вечера. Это травяной отвар. Не для лорда, для вас. С мятой и липовым цветом.

Я посмотрела на чашку. Пар от нее поднимался ровно, без спешки. Нора поставила поднос на край стола, рядом с моей тетрадью, и руки у нее дрожали — едва заметно, только в запястье.

— Кто-нибудь спрашивал про меня?

— Дарен Кессель заглядывал к лечебнице перед обедом. Хотел увидеть, как вы разместились. Я сказала, что вы отдыхаете после дороги. Спрашивал про реестр.

— Что именно?

— Спрашивал, вписали ли вы первого пациента.

Я кивнула. Это было понятно. Дарен всегда хотел знать, кто первый, чтобы занять место второго. Я промокнула перо, дописала в реестре: «Первая запись — лорд Морр, по контракту». Пусть видит, кто пришел ко мне первым, и сам делает выводы о своем месте в очереди.

— А Томас?

Нора качнула головой.

— Томас с утра на кухне. Ругается с поставщиками. Говорит, что кладовая для слуг пуста, а лорд приказал кормить раненых стражников отдельно. Еще приходила Эйра Морр. Спрашивала, в какой вы комнате. Я сказала, что в восточном крыле, и что комнату выбирала не она.

Я подняла глаза.

— Она удивилась?

— Она улыбнулась. И ушла.

Я отпила отвар. Горячий и слишком сладкий — кухарка всегда клала мед, когда нервничала. Три года назад та же кухарка варила мне такой же отвар, когда я возвращалась из ночной перевязки. Тогда он казался заботой. Сейчас — ценой, которую я не просила платить.

— Нора, — сказала я тихо. — Завтра утром мне нужно в лавку. По контракту я имею право вести прием в среду, но только если лорд подпишет разрешение. Северин сказал, что подпишет сегодня.

Нора посмотрела на меня ровно, без удивления.

— Я отнесу ему бумагу. На подпись. Сейчас.

Печать на запястье кольнула, будто я задела иглой. Не ровный медный свет, как потом, когда она горела днями, а короткий укол, точно кто-то ткнул меня под браслет пальцем и тут же отдернул. Я замерла над реестром, не донеся пера до строки.

Кто-то стучал. Не в парадную, не в черный ход. Стук шел изнутри, с лестницы наверх, из комнаты Миры.

Я не помню, как встала. Помню, что чернильница осталась открытой, и на реестре лег отпечаток моего локтя, а на лестнице было холодно, потому что северная стена промерзала до костей. Дверь наверху была приоткрыта ровно на ладонь. Мира всегда так оставляла, чтобы слышать, как я хожу внизу.

Она сидела на кровати, в старой шубе, наброшенной на голое плечо. Шуба была Северина, та самая, медвежья, которую я забыла три года назад, и которую Томас Вейн молча положил у порога в первый вечер. Мира нашла ее на сундуке и спрятала, и я сделала вид, что не заметила. Сейчас шуба сползла, и я увидела, что левая рука сестры висит плетью, и кисть распухла, и кожа под браслетом не просто покраснела, а пошла мокрыми пузырями.

— Обожглась, — сказала Мира быстро, не глядя. — О край жаровни. Я хотела согреть чайник.

Я не поверила ни единому слову. Жаровня не давала таких ожогов. Жаровня давала красную полосу, ровную, стянутую. Пузыри были от пара. От крутого кипятка, который плеснули сверху, или снизу, или приложили мокрую тряпку, которую только что сняли с кипящего котла.

Я села рядом, не спрашивая разрешения. Мира не отодвинулась, значит, боль была сильнее, чем страх. Я взяла ее руку, развернула кисть к свету из окна. Пузыри шли двумя полосами, от запястья к мизинцу и обратно, как будто по руке хлестнули мокрой тканью. Браслет сидел глубоко в отекшей коже, металл впился в мясо, под ним ткань уже синела.

— Это не жаровня, — сказала я.

Мира наконец посмотрела на меня. Глаза у нее были сухие, злые, взрослые. Мне стало страшно, потому что три года назад она плакала от любого пореза.

— Это Томас Вейн, — выговорила она. — Нет. Не он. Он сказал отойти. Это Дарен Кессель. Он приходил утром, когда ты была у ворот. Сказал, что должен осмотреть браслет, потому что гильдия требует отметки о состоянии металла. Я сказала, что целителя звали не его. Он попросил снять браслет на минуту. Я сказала нет. Он сказал, что это приказ совета, и что гильдия пришлет своего человека, если я не дам руку. Я сказала нет. Тогда он взял тряпку с кипящего котла. Одним движением. Быстро. Чтобы я не успела отдернуть.

Я держала ее руку и не дышала.

— Больно, — сказала Мира. — Больше, чем когда я упала с крыши сарая. Больше, чем когда ты зашивала мне бровь. Он знал, что делает. Он целитель, мам... — Она осеклась. Мамой она меня не звала три года. — Он знал, как сделать, чтобы шрам не сошелся, если не снять браслет сразу. Чтобы я сама попросила его снять.

Я поняла.

Если Мира сама попросит снять браслет, совет получит формальное основание считать, что защита рода ей не нужна, что она добровольно отказалась. Тогда стражники не пустят ее в Морр-Холл, и она останется одна, в лавке, без права даже на порог. Ливея Арден, целительница без практики, без сестры под защитой, без крыши над головой, кроме собственного угла. И тогда совет сможет сказать: девочка сама отказалась, мы не при чем, а Ливея пусть возвращается под кров дома Морр уже не как гостья, а как невенчанная должница, и контракт на лечение лорда будет подписан не ею, а за нее.

Я положила руку Миры себе на колени, осторожно, подушечкой большого пальца прошлась по здоровой коже у запястья. Пульс был частый, но ровный. Лихорадки пока не было.

— Слушай меня, — сказала я. — Браслет не снимаем. Ни сейчас, ни потом. Если Дарен вернется, ты зовешь Нору Пелл. Если Норы нет, ты зовешь стражника у ворот. Того, молодого, которому ты год назад промывала колено его ребенку. Он не Морр, он Рэйвенов, но ребенка он тебе приведет. Поняла?

Мира кивнула.

— Теперь про боль. Я дам тебе настойку коры ивы. Ложку под язык, не пить, держать, пока не растает. Через час дам еще ложку. Ночью дам третью. Утром опухоль спадет, и мы посмотрим, что под браслетом. Если кожа под ним сгнила, я сама пойду к совету и сама скажу, что Дарен Кессель применил лекарское знание против ребенка под защитой рода. Поняла?

— Он скажет, что это я сама, — сказала Мира тихо. — Он всегда говорит, что это я сама.

— Он не успеет, — сказала я. — Потому что ты сейчас наденешь мою старую кофту, я перевяжу тебе руку чистой лентой, и мы спустимся вниз и будем пить чай. Нормальный чай. Я пойду к Ине Сторм и куплю нормальный чай, потому что шестой пункт моего списка я зачеркну сегодня.

Мира фыркнула, и от этого фырканья у нее дернулась рука, и она зашипела сквозь зубы, и я увидела, что у нее дрожит подбородок. Я наклонилась и поцеловала ее в макушку, в ту макушку, которую три года назад стригла сама, ровным кругом, чтобы волосы не лезли в глаза. Сейчас волосы были спутаны, и пахли дымом, и я почувствовала, как у меня защипало в носу. Я не заплакала, потому что плакать было некогда.

Я перебинтовала ей руку чистой лентой из своего ящика. Лента была плотная, я накладывала ее от пальцев к локтю, не туго, чтобы не пережать опухшую ткань, и придерживала браслет двумя пальцами, чтобы он не давил. Мира сидела смирно, и я видела, что она смотрит на мои руки, и в ее взгляде было что-то похожее на зависть. Не к браслету, не к реестру, не к ключу от аптеки в моем кармане. К тому, как я держу ленту. К тому, что у меня твердые руки.