Бывшая жена вернулась к дракону

И он молчал. Три года. Три года он молчал, пока я варила микстуры в своей лавке, пока Мира считала медяки, пока я каждую ночь видела во сне большой зал и его молчание рядом с другой женщиной.

Я села на табурет у окна и посмотрела на шатающуюся половицу. Тетрадь лежала под ней. Доказательство, которое Северин не смог забрать. Доказательство, которое Рэйвен Корд спрятал так, чтобы его племянник не смог до него добраться. Доказательство, которое меняло все.

Я не пошевелилась. Мне нужно было подумать. Если я вытащу тетрадь сейчас, если меня застанут с ней в руках, совет получит формальный повод выставить меня за порог. Если я буду ждать, Рэйвен может узнать, что Нора принесла мне письмо, и перепрятать тетрадь. Если я расскажу Северину, что нашла письмо, он может отобрать его у меня, как отобрал тогда, три года назад, мое право голоса.

За окном начинало светать. В коридоре послышались шаги. Тяжелые. Уверенные. Я узнала бы эту походку где угодно. Северин шел в башню. Шел за мной. Шел за перевязкой, которую он просил на рассвете и которую я отказалась сделать.

Я быстро сунула письмо в карман фартука и прижала руку к груди, чувствуя сквозь ткань шершавый край бумаги. Доказательство жгло мне кожу. Доказательство меняло все.

Но сначала мне нужно было выжить в этом доме еще один день. Мне нужно было перевязать его рану, которую он объяснил спаррингом с Каэлом, хотя рука на рукояти меча была не его. Мне нужно было молчать и улыбаться и варить лекарства для людей, которые три года назад смотрели, как меня выводят под руки из зала.

Я встала, одернула фартук и пошла открывать дверь.

Шаги в коридоре оборвались у двери. Я успела надеть чистый фартук поверх того, в кармане которого лежало письмо, и вымыть руки в тазу. Холодная вода стекала с пальцев, и я смотрела, как она уносит остатки ночи. Дверь открылась без стука, и это было единственное, чего я не смогла изменить в этом доме: право войти в мою лечебницу без приглашения.

Северин стоял на пороге. Он был в той же рубашке, в которой приходил на рассвете. Засохшая кровь на левом плече превратилась в коричневую корку, ткань прилипла к ране. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел мою лечебницу, хотя стоял у порога уже третий раз за два дня.

Доброе утро, сказал он. Голос был ровным, но я услышала в нем ту трещину, которую он прятал всю жизнь.

Я не ответила. Я подвинула табурет к столу, положила чистую салфетку, поставила чашку с теплой водой. Опустила руки в таз, вытерла о полотенце. Все это заняло у меня ровно столько времени, сколько нужно было, чтобы он понял: я не тороплюсь к нему подходить.

Левый бок, сказала я наконец. Мне нужно снять рубашку. Вам придется раздеться до пояса. По контракту.

Он помедлил. Я видела, как он переводит взгляд с моего лица на мои руки, с моих рук на стол, заставленный склянками. Он не привык, чтобы ему диктовали условия в его собственном доме. Три года назад я бы подала ему бинт и молча отвернулась. Теперь я диктовала. Мне это нравилось меньше, чем он думал, но я держала лицо.

Он расстегнул ворот. Медленно. Я заметила, что он делает это одной правой рукой. Левая висела плетью, потому что плечо отекло и не слушалось. Когда он стянул рубашку через голову, я увидела рану целиком. Она была длинной, от ключицы до лопатки, и шла не в том направлении, в котором оставляет клинок при спарринге. При спарринге клинок идет снизу вверх, под углом. Эта рана шла прямо, как от удара мечом или ножом сверху вниз. Так бьют не в учебном бою. Так бьют, когда хотят убить или запугать.

Я подошла ближе. Мои пальцы были чистыми и холодными от воды. Я взяла его за плечо и повернула к свету. Мне нужно было видеть края раны. Он замер под моими пальцами, и я почувствовала, как напряглись мышцы под моей ладонью. Это было знакомое напряжение. Я помнила его по ночам, когда мы были женаты, и он приходил ко мне с синяками после очередного разговора с Рэйвеном.

Кто это сделал, спросила я, не поднимая глаз.

Он молчал. Я ждала. В тишине слышно было, как капает вода из мокрого бинта в таз.

Спарринг, сказал он наконец.

Я промокнула рану салфеткой. Кровь пошла снова, жидкая и алая, и я поняла, что рана не закрылась, потому что он не давал ей закрыться. Он двигал рукой, носил тяжести, тренировался. Он хотел, чтобы она кровоточила. Он хотел, чтобы я видела кровь.

Каэл так не бьет, сказала я. Я знаю его стиль. Я перевязывала вас обоих три года назад.

Он не ответил. Я набрала мазь из банки, пахнущую воском и зверобоем. Я сама варила эту мазь вчера ночью, когда не могла уснуть, потому что думала о тетради под половицей и о письме в кармане фартука. Мои руки помнили рецепт лучше головы.

Я начала накладывать мазь. Мои пальцы проходили по коже вокруг раны, не касаясь ее самой. Я чувствовала его тепло через кончики пальцев. Я чувствовала, как он старается не дышать, чтобы не выдать, что ему больно.

Это не спарринг, сказала я снова. И вы это знаете.

Он повернул голову и посмотрел на меня. Я подняла глаза и встретила его взгляд. В его глазах было что-то, что я не могла прочитать. Может быть, это была усталость. Может быть, это был страх. Может быть, это было что-то, чему я не хотела давать имя.

Я отвела взгляд первой. Я достала бинт и начала перевязывать его плечо. Бинт ложился ровно, без складок, потому что у меня были руки, а не потому, что он мне доверял.

Когда я закрепила повязку, он спросил:

Почему вы не открыли дверь на рассвете?

Потому что это мой кабинет, сказала я. Я имею право не впускать вас, когда я не готова. По контракту.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то на чужом языке. В его доме так не говорили. В его доме двери открывались по его стуку, а не по желанию женщины с фартуком лекаря.

Я сняла фартук и повесила его на крючок у двери. Письмо в кармане осталось невидимым. Я могла поклясться, что Северин заметил движение ткани, когда фартук качнулся. Но он ничего не сказал.

Завтра в это же время, сказала я. Если рана откроется снова, приходите раньше.

Он натянул рубашку. Я не стала помогать ему с левым рукавом. Он справился сам, как справлялся всю жизнь. У двери он помедлил. Я видела, как его пальцы сжались на ручке двери.

Ливея, сказал он тихо.

Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять, что он хочет сказать. Я стояла спиной к нему и мыла руки в тазу. Вода стала розовой от его крови и от моей мази. Я смотрела, как розовые разводы расплываются по поверхности.

Завтра в это же время, повторила я. Дверь закройте, пожалуйста.

Он закрыл дверь. Я слышала его шаги по коридору, удаляющиеся к лестнице. Я вытерла руки и села на табурет у окна. Половица под моими ногами чуть качнулась. Тетрадь лежала под ней и ждала.

Я положила ладонь на шатающуюся доску и почувствовала, как под ней пусто. Пусто и тихо, как в доме, где меня когда-то любили, а теперь вернули, как вещь. Я не вытащила тетрадь. Не сегодня. Сначала мне нужно было понять, кто в этом доме на моей стороне, а кто против меня. Нора Пелл сделала свой выбор. Теперь выбор предстоял мне.

За окном поднимался холодный рассвет. Из кухни тянуло хлебом и мятой. Кто-то в этом доме все еще помнил, что я люблю мяту к утреннему чаю. Я не стала думать о том, кто это был. Я сняла фартук с крючка, сунула его в ящик стола, заперла ящик на ключ и пошла вниз, к завтраку, который мне не подадут первым.

Я спускалась по черной лестнице, и ступени под ногами были скользкими от утреннего мокрого снега, который кто-то стряхнул с сапог и не вытер. Мне не подадут первое слово, и я это знала. Поэтому я шла не в большой зал, где совет уже собирался пить утреннее пиво, а в кухню через внутренний двор.

Мне нужна была Нора Пелл.

Нора Пелл стояла у печи, в которой пекся хлеб, и разливала по мискам кашу. На ней была та же серая юбка, что и вчера, и тот же передник с чужой вышивкой, которую я когда-то заказывала для собственной кухни. Руки у нее были красные, в муке и ожогах. Она увидела меня, и я увидела, как она меня увидела: сначала быстрый взгляд, потом короткая запинка, потом кивок.

Госпожа, сказала она.

Не госпожа, сказала я. Гостья. По договору.

Она поставила миску передо мной на край стола, и я поняла, что она мне подала первой. Не как хозяйке, а как больной. Каша была горячей, с маслом и солью, и пахла тем же хлебом, который я чувствовала из лечебницы.

Я ела молча. Нора не спрашивала меня ни о чем. Она знала, что в этом доме вопросы к женщине из лечебницы всегда идут в обмен на чужую монету, и я эту монету не платила. К половине миски она подошла ближе и, не поднимая глаз, положила мне под ложку сложенный вчетверо клочок бумаги.

Я не стала его разворачивать при ней. Я доела кашу, вытерла губы тыльной стороной ладони и убрала клочок в карман фартука, в тот же карман, где лежало вчерашнее письмо. Бумага была тонкой, мятая, с запахом дешевой типографской краски. Я узнала этот запах. Этой бумагой пользовалась Ина Сторм, когда писала своим поставщицам ткани.

Я вышла из кухни через низкую дверь во двор. В лицо ударил мокрый ветер с кряжа, в нем пахло хвоей и холодной золой. Я обошла угол конюшни, где Томас Вейн всегда стоял по утрам со списком подков, и поднялась по черной лестнице обратно, к лечебнице. Там, за закрытой дверью, я развернула клочок.