Бывшая жена вернулась к дракону

Когда я завязала последний узел, Мира сказала:

— Лив. Если он придет снова, я ему скажу, что ты дома.

— Ты не будешь ему ничего говорить, — ответила я. — Ты будешь сидеть за прилавком и сортировать травы. Если он войдет, ты поднимешь левую руку и покажешь ему повязку. И все. Больше ничего. Он увидит, что ты ранена, и что повязку наложила целительница, и что повязка лежит ровно, и что это не тряпка, а лента. Он поймет, что я знаю. И уйдет.

— А если не уйдет?

— Тогда я войду.

Я сказала это ровно так, как говорят пациенту, которому обещают, что боль пройдет. Не потому что я была уверена, а потому что Мире нужно было услышать эти слова именно от меня, именно таким голосом. Я встала, набросила ей на плечи медвежью шубу, подобрала сползающий край, и мы вместе спустились вниз.

В лавке было холодно. Я подбросила два полена в жаровню, поставила чайник, и пошла к двери. На пороге я остановилась и перечитала реестр. Чернильница была открыта, на странице остался отпечаток моего локтя. Я подвинула чернильницу ближе к краю, чтобы не опрокинуть, и дописала под списком шестым пунктом, поверх всего, крупно, через всю строку:

«Купить нормальный чай. И соль. И мазь от ожогов с серебром, если у Ины есть».

И ниже, мелко, почти неразборчиво, потому что я не хотела, чтобы Мира увидела с лестницы:

«Записать показания Миры против Дарена Кесселя. Сегодня. До субботы».

Я закрыла реестр, положила перо, и пошла к двери. На пороге черного хода я задержалась и посмотрела на свою правую руку. Под ногтями была зелень от мяты, на среднем пальце — свежий порез. Я подняла руку, посмотрела на нее так, будто видела впервые.

Твердые руки.

Я открыла дверь и вышла к Ине Сторм за нормальным чаем.

— Нет. Я отнесу сама. Утром. Чтобы он увидел мою подпись рядом с его.

Нора кивнула, собрала поднос и вышла. Шаги ее растаяли внизу, а я сидела над реестром, и под моими пальцами на чистой странице остался мокрый отпечаток от чашки. Я подождала, пока он высохнет, и обвела его тонкой линией, как печать. Маленькая личная печать на документе чужого дома.

Печать на запястье молчала. В кармане фартука лежал ключ от аптеки, и он впервые за три года показался мне не чужим.

Глава 2. Разговор после совета

Ключ мне не дали сразу. Его положили на стол в большом зале, рядом с печатью и чернильницей, как будто это не ключ от спальни, а повестка в суд. Я взяла его прежде, чем кто-то из старейшин успел передумать, и взвесила на ладони: тяжелый, холодный, с насечкой по краю. Пах чужим железом и чужими руками. Я сжала его в кулаке, чтобы никто не видел, как от холода у меня свело пальцы.

— Ливея Арден, — голос Рэйвена Корда скрипнул по камню зала, как старый сук. — Статус в этом доме — гостья рода. Не жена, не хозяйка. Стол и кров — по милости совета.

Я не повернулась. Смотрела на ключ. Если бы я сейчас подняла глаза, они бы увидели, как у меня дернулась щека, а этого мне сегодня хватало с лихвой. Я убрала ключ в карман передника и только тогда обернулась.

— Я слышу вас, старейшина Корд.

— Восточное крыло. Там вам выделят комнату под лечебницу и спальню. Замок не отвечает за ваши прогулки за стену. Если что-то нужно — пишите через управляющего.

Управляющий. Томас Вейн. Я вспомнила его лицо: сухое, аккуратное, ни тени сочувствия, ни тени злорадства. Так смотрят на яблоко, которое упало не в свою корзину и теперь надо решить, выбросить его или продать подешевле. Я кивнула ему коротко, как равному, хотя по правилам этого дома он был надо мной.

Томас шагнул вперед, держа в руках тонкую папку.

— Контракт на лечение лорда Морра, — сказал он без выражения. — Подпишете сейчас или после того, как осмотрите комнату.

— После, — ответила я. — Я подписываю только то, что видела.

Он не настаивал. Это было почти страшнее, чем если бы он настаивал. В большом зале пахло камнем, воском и застарелым дымом; где-то под потолком тянуло холодом от плохо закрытого окна. Я пошла к выходу, и каждый шаг по плитам звучал для меня слишком громко.

Меня догнал Каэл Морр, младший брат лорда. Он придержал дверь черного хода, как когда-то, когда я здесь была чужой только наполовину.

— Лив, — сказал он тихо. — Третья дверь по коридору. Там светлее.

Я остановилась. Посмотрела на него. Каэл всегда был из тех мужчин, которые извиняются за чужую вину, потому что больше ничего не могут.

— Я не Лив, — сказала я ровно. — И не Морр. Я здесь по контракту, а не по родству. Где тут пишут жалобы на качество комнат?

Он сглотнул и отступил.

Я поднялась по узкой лестнице. Ступени были выщерблены посередине, как будто по ним три года ходил кто-то тяжелый и нетерпеливый. На площадке пахло сушеной мятой и сырой штукатуркой. Третья дверь открылась легко, будто ждала.

Комната была маленькая, чистая, почти голая. Кровать под серым пологом, стол у окна, таз для умывания, зеркало без рамы. На столе уже лежала записка: «Завтрак в семь, ужин в шесть. После десяти просим не ходить по коридору». И ни слова о том, что меня ждут на кухне.

Я положила ключ на стол. Он не согрелся.

Снизу, из-за двери, послышались шаги. Не Каэл — тот ступал мягче. Не Томас — тот двигался, как по линейке. Это был Северин. Я узнала его по тому, как дверь внизу открылась не рывком, а одним долгим движением, будто он никогда не торопился в собственном доме.

Я не стала спускаться. Подошла к столу, развернула папку, которую мне оставили, и прочитала контракт от первой до последней строки. Между «лечить лорда лично» и «не разглашать состав снадобий» я нашла главное: «Исполнитель обязуется проживать по указанному адресу весь срок действия договора. Срок — до погашения печати клятвы».

Печать. Та самая, что полгода назад впервые обожгла мне запястье в лавке, когда принесли письмо от совета. Я машинально посмотрела на руку. Кожа была чистой. Но под ней, в глубине, что-то отозвалось холодом, как будто ждало своего часа.

На пороге комнаты стало тесно. Я подняла глаза.

Северин стоял в дверях. Темный камзол, волосы собраны назад, как тогда, в день развода. Он смотрел не на меня — на стол, на ключ, на папку в моих руках. Потом перевел взгляд.

— Ты подписала? — спросил он.

— Я прочитала.

— Это одно и то же.

— Нет, — я положила ладонь на контракт. — Одно — слово, которое я даю. Другое — бумага, которую мне дали подписать без чужого присутствия.

Он вошел. Один шаг. Я не отступила, но пальцы под рубашкой сжались. Он пах одеколоном, дымом и железом. Я знала этот запах. Три года назад он лежал на моей подушке, и я думала, что умру, когда его не станет.

— Здесь нет лечебницы, — сказала я, чтобы не молчать. — Мне обещали комнату под лечебницу. Это спальня.

— Лечебница в башне, — он кивнул на стену за моей спиной. — Дверь в конце коридора. Там все, что осталось от прежней школы. Если чего-то не хватает — напиши Томасу.

— Я не буду писать Томасу.

Северин чуть приподнял бровь.

— Тогда мне, — сказал он тихо. — Ночью у меня новая рана. Контракт начинается с первой ночи.

Он не сказал «пожалуйста». Не сказал «если тебе удобно». Просто поставил перед фактом и ждал, что я привычно кивну, как привыкла три года назад. Я стояла, держа ладонь на контракте, и впервые за долгое время понимала, что мой голос в этом доме ничего не стоит.

Я открыла папку. Взяла перо, которое лежало рядом с чернильницей. И написала внизу контракта, мелким четким почерком: «Принято с условием. Осмотр раны — только в лечебнице. Без свидетелей. Подпись лекаря — только после осмотра. Л. Арден».

Он прочитал. Губы сжались. Я видела, как ему хочется зачеркнуть, вырвать лист, сказать, что я не в том положении, чтобы ставить условия. Но я смотрела на него прямо, и он это прочитал тоже.

— Хорошо, — сказал он.

Развернулся и вышел. Дверь осталась открытой. Из коридора тянуло холодом и чужим одеколоном.

Я медленно выдохнула. Поставила подпись под своей припиской. Положила перо. За окном в темноте шел первый снег, и было слышно, как где-то внизу служанка торопится закрыть ставни.

Я осталась одна в чужой комнате, с чужим ключом, с чужим контрактом, в котором было написано «лечить лорда лично», но ни слова — «жить с лордом». И впервые за этот день у меня в руках было хоть что-то, что я написала сама.

Я спустилась в башню, прижимая к груди саквояж. Коридор был узкий, каменный, без ковров: ни дать ни взять служебный ход, по которому когда-то носили белье и уголь. Дверь в конце была обита железом и заперта на простой засов. Я отодвинула его, толкнула створку и вошла, готовая к худшему.

Худшее оказалось именно таким. Лечебница стояла, как покинутый дом после пожара. Длинный стол под окном был завален банками с мутным содержимым, на полках лежали пучки трав, иссохшие до состояния соломы, на стене висел забытый плакат о кровопускании с оторванным углом. Пахло камнем, пылью и застарелой плесенью. Я перехватила саквояж поудобнее и начала.

Сначала — инвентаризация. Я прошлась вдоль полок, трогая каждую банку. Корень алтея ссохся, но еще годился в отвар от кашля. Розмарин превратился в труху. Кора дуба почернела от сырости. Мята, чудом сохранившаяся в глиняном горшке у окна, пахла так, словно ее только что сорвали. Я переставила ее на подоконник, где свет был гуще, и выдохнула. Это была моя мята. Я сама посадила ее в ту весну, когда думала, что буду здесь жить.

Потом я открыла шкаф у стены. За мотками бинта, пожелтевшего от времени, лежала папка. Тонкая, без подписи, перевязанная лентой. Лента была не этой эпохи. Я развязала узел, вытащила первый лист и прочитала первую строку: «Показания служанки Марты, данные под присягой дома Морр». Дальше шло описание ночи, когда меня обвинили в отравлении лорда. Я пробежала глазами. Показания были чужие. Подпись под ними стояла — Марта. Ту Марту, что шила мне свадебное платье.

Я закрыла папку. Положила обратно. Прислонилась к шкафу спиной и посмотрела в окно, где снег уже налипал на карниз. Значит, показания были. Значит, их не сожгли. Значит, кто-то в этом доме считал, что они мне понадобятся.

Шаги в коридоре были тяжелые, неровные, с хромотой на левую ногу. Я узнала эту хромоту прежде, чем человек вошел: Томас Вейн. Он остановился на пороге, держа в руке корзину с чистым бельем и небольшой жестяной чайник.

— Кухня послала, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Бинты и полотенца. Чайник для кипятка. Если нужно еще, скажите утром.

Я приняла корзину. Руки у меня были заняты, и он это заметил: руки пахли пылью и травой, под ногтями засела грязь от тех самых банок.

— Мне нужны свечи, — сказала я. — И вода для мытья. Три ведра. Если найдется мыло — любое, хоть хозяйственное.

Томас кивнул, развернулся и ушел. Я отнесла корзину к столу и принялась за работу.

За два часа я вымыла стол, вытерла полки, перебрала травы, сортируя годное и мертвое. Те, что еще дышали, я связала в пучки и развесила под потолком, где тянуло сквозняком от щели в раме. Мертвые сложила в мешок у двери — их сожгут в кухонной печи. Нашла чистые склянки, протерла их уксусом, расставила по ранжиру. Плакат сорвала и свернула в рулон — он мне не нужен, а глаза мозолил.

Когда я закончила, в лечебнице пахло мятой, уксусом и чистым камнем. Я выпрямилась, разминая поясницу, и услышала, как где-то внизу, в недрах замка, пробили часы. Десять.

Северин сказал — первая ночь. Я посмотрела на стол, где лежал свернутый чистый бинт, рядом — флакон с заживляющей мазью, которую я сварила еще в лавке. Все было наготове. Я накинула на плечи шаль, взяла свечу и пошла к нему.

Его комната была этажом ниже. Дверь была чуть приоткрыта. Я толкнула ее носком, вошла.

Северин сидел на краю кровати, рубашка снята до пояса, на левом боку — свежий порез, не глубокий, но рваный. Я поставила свечу на стол, опустилась на колени перед ним на чистую тряпицу, которую сама же положила здесь утром, и подняла глаза.

— Где нож прошел?

— Ниже ребра. Не задело.

Он не отстранился. Я вымыла руки водой из кувшина, отжала полотенце, промокнула рану, осмотрела края. Разрез был рваный — не меч, не кинжал. Скорее удар о камень или заусенец на стене.

— Это не драка, — сказала я, не поднимая глаз.

— Контракт не требует от меня объяснений, — ответил он.

Я набрала мазь на палец, нанесла тонким слоем. Под моими руками его кожа была горячей, а дыхание — слишком ровным, чтобы быть спокойным.

— Контракт не требует, — согласилась я. — А реестр дома требует. Если вы порежетесь о дверной косяк, я обязана записать, что это был дверной косяк. Иначе совет потом спросит, кто его ударил.

Он промолчал. Я перевязала рану, затянула бинт узлом, не туго. Положила ладони на колени.

— Через три дня придете на перевязку. Бинты я оставлю здесь, у вас под рукой.

— Лив, — сказал он тихо.

Писец поднял перо. — Я не Лив, — ответила я, не поднимая глаз. — Я лекарь Л. Арден. Закончили на сегодня.

Я задула свечу и вышла, оставив его в темноте. У двери в свою комнату я остановилась. Подняла свечу, посмотрела на ладонь. Она была чистой, но кожа под ней, в глубине, там, где когда-то горела печать, ныла тихим холодом.

Я вошла к себе, не оглядываясь, и впервые за этот день подумала, что лавка в городе ждет меня не хуже этого дома. И что до утра я могу не думать ни о чем, кроме мыла и чистых бинтов.

Я проснулась от того, что в замке кто-то спускался по лестнице торопливо, по-ночному, стараясь не стучать каблуками. Свеча у изголовья оплыла на четыре пальца, и фитиль тлел ровно, как маленький часовой. Я прислушалась к шагам, считая. Мимо моей двери. Ниже, к хозяйственному крылу. Это была не стража: те ходят парой и цокают подковками. Это шла одна женщина в мягких туфлях, и волокла за собой что-то тяжелее сумки.

Я встала, накинула шаль, подошла к двери. Тронула ручку. Она была холодной, потому что в коридоре никто не топил. Открыла.

Тусклый свет от ночного фонаря выхватывал силуэт у поворота к галерее. Юбка, узкая спина, темный платок на голове. Я узнала Нору Пелл по походке: ключница ступала так, будто у нее в кармане лежал чужой секрет, и она не знала, куда его положить. В руках у нее был сверток — тряпки, книга, что-то тяжелое.

— Нора, — позвала я шепотом.

Она вздрогнула так, что сверток чуть не упал. Обернулась, прижала его к груди.

— Господи. Лекарь Л. Арден, не пугайте меня, пожалуйста. — Голос у нее был хриплый, со сна, и совсем не злой.

— Вы несете это на кухню?

— В подвал, — сказала она тихо, подумала и добавила: — По распоряжению управляющего.

Под распоряжением управляющего. Я кивнула, как будто поверила. На лице у Норы дрогнуло: она знала, что я не поверила.

— Я провожу вас до лестницы, — сказала она. — Здесь темно, и стражники нынче нервные.

Я вышла с ней. По дороге она несла сверток бережно, ровно. Я заметила, что угол ткани, в которую было завернуто что-то, отогнулся: там был корешок книги. Переплет темный, без надписи. Я узнала его прежде, чем додумала мысль: это была книга контрактов дома Морр, та самая, которую управляющий держал в кабинете под замком.

В подвале пахло сырой капустой и старым маслом. Нора поставила сверток на полку у дальней стены и повернула ко мне лицо. Свет от фонаря, висевшего под потолком, очерчивал у нее скулы и тени под глазами.

— Лекарь, — сказала она, и голос у нее упал. — Сегодня в полдень совет послал гонца к Эйре. Ей передали ключ от левой кладовой. Вы понимаете, что это значит?

Я поняла. Левую кладовую открывали только в двух случаях: когда в дом входила новая хозяйка, или когда старую хозяйку вычеркивали из реестра насовсем. Эйра получала ключ от кладовой, где хранились запасы для хозяйки, — белье, свечи, тонкие ткани, к которым служанкам прикасаться запрещено.

— Зачем мне это знать? — спросила я.

— Потому что ваш контракт о лечении лорда подписан на бумаге с гербом дома. — Нора смотрела на меня ровно. — А герб теперь заведует она.

Я поняла, что она имеет в виду. Контракт — это не только медицинское обязательство. Это юридический акт, по которому моя работа в замке оплачивается. Если гербовая бумага теперь под Эйрой, любая жалоба от нее в совет может быть оформлена как жалоба хозяйки. На формальную отписку. На формальный вывод.

— Откуда вам это известно? — спросила я.

Нора помолчала, потом подняла руку. На запястье у нее тонким шрамом — старым, зажившим — тянулась черта. Я знала этот знак. Его ставили тем служанкам, которые однажды пытались уйти из дома Морр и были возвращены. Их больше никогда не отпускали по-доброму.

— Я теперь ваш должник, — сказала я тихо. — За эту книгу?

Нора покачала головой. Сказала еще тише:

Радан не перебил. — Я не продаю. Я боюсь.

Она взяла фонарь, и мы пошли обратно. У поворота к восточному крылу она остановилась и сунула мне в руку что-то маленькое, холодное, ключ.

— Это от нижней аптекарской, — сказала она. — Там, где раньше хранили вытяжки из грибов. Утром там будет чисто.

Я взяла ключ. Он был теплее ее ладони.

— Нора, — сказала я. — Спасибо.

Она ушла. Я вернулась к себе, заперла дверь и долго сидела на кровати, держа ключ между пальцами. Потом засунула его поглубже, в карман шали, и легла. Сон не шел.

Утром я спустилась к себе в лечебницу с первым светом. На столе уже стоял поднос с хлебом и кружкой отвара. Томас Вейн больше не приходил, но кто-то из кухонных прислал. Я работала без обеда до полудня: разложила по местам склянки, записала состояние каждой травы, подвела итог — годного сырья на четыре недели, не больше. Если контракт затянется, мне нужно будет договариваться с поставщиками из города. Но контракт пока был подписан на три месяца. Я положила запись в книгу и вышла.

В большом зале, когда я проходила мимо, было людно. Через приоткрытую дверь я увидела Эйру у камина. На ней было серое утреннее платье с чужого плеча. Она разговаривала с Рэйвеном Кордом. Старейшина стоял к ней вполоборота, седая голова склонена, слушал. Советник из хозяйственного крыла нес ему записку. На подносе у секретаря — мое имя, написанное чужой рукой.

Я не остановилась. Не мое дело. Я ушла в аптекарскую, которую открыла ключом Норы. Внутри было сухо, прохладно. За стеллажами с грибами я нашла второй шкаф. Отперла его своей связкой — Нора дала мне не один ключ, а два, второй был от внутренней двери. За дверью лежали два ящика: в одном — высушенные образцы, в другом — личная переписка прежней аптекарши, которая вела здесь дела двадцать лет. Я быстро перебрала верхний ярус. Внизу, под слоем пергамента, лежала тетрадь. Я открыла.

Первая страница: список лекарств, сваренных на дом Морр. 14-й год. Запись: «По заказу совета, для лорда, против ран клинковых — рецепт с грибом щавель, срок хранения — неделя». Под записью другим почерком: «Отменено. По заказу советника Р. Корда. Заменить на рецепт №7». Рецепт №7 я знала: это была вытяжка, дозировка которой при ошибке давала сильную рвоту. Если перепутать с рецептом от кашля — яд на три дня. Подмена старого рецепта. Подмена, за которую потом обвинили меня.

Я захлопнула тетрадь. Руки у меня дрожали. Я спрятала тетрадь под фартук и пошла обратно в лечебницу.

У двери меня ждал Северин. Стоял, прислонившись плечом к косяку. Лицо серое, движения скованные. На левом боку, под рубашкой, — свежая повязка. Под ней — рана, которую я вчера перевязывала. Он сорвал бинт сам, раньше срока.

— Что вы сделали с раной? — спросила я вместо приветствия.

— Перевязку, — ответил он коротко.

Я шагнула вперед, убрала край рубашки. Бинт был сбит, ткань пропиталась чем-то сукровичным.

— Войдите, — сказала я. — Садитесь.

Он вошел, сел на табурет. Я сняла повязку, промыла край, наложила мазь. Руки у меня тряслись — не от его раны, а от того, что лежало у меня под фартуком.

— Вчера, — сказал он тихо, — в канцелярии нашли общий реестр контрактов. Утром совет будет решать, какие из них действительны.

Я не ответила. Я затягивала бинт.

— Лив, — позвал он.

— Лекарь Л. Арден, — поправила я, не поднимая глаз. — Я сейчас не Лив. Я сейчас человек, у которого из-под фартука торчит тетрадь, в которой записано, что ваш род подставил меня по рецепту №7. И я еще не знаю, что с этим делать. Очень не хочу решать это при вас. Выйдите.

Он встал. У двери остановился.

— Я могу уйти, — сказал он. — Но совет будет через час.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому я вас и прошу выйти.

Он вышел. Я заперла дверь, села на табурет, где он только что сидел, и положила тетрадь на стол. На первой странице — почерк, которым я три года назад подписывала показания. Я провела пальцем по строке. Рука не дрожала. Я знала, что делать. Я закрыла тетрадь, положила в нижний ящик стола, заперла ключом, ключ — обратно в карман шали.

До совета оставалось сорок минут. Я встала, выпрямилась, пошла к двери. У порога оглянулась на лечебницу — чистый стол, мята на окне, бинты по ранжиру, никакой тетради на виду. Потом открыла дверь и вышла в коридор.

В конце коридора меня ждала Эйра, и на ее лице было написано что-то, что я раньше у нее не видела. Интерес.

Я остановилась на полшага. Коридор был узкий, каменный, пахнущий холодной известью и чужими духами — сладкими, густыми, из тех, что Эйра возила с собой в деревянных шкатулках. Она стояла у поворота к лестнице, ведущей в большой зал, и смотрела на меня так, будто только что увидела впервые.

— Лекарь Л. Арден, — сказала она. — Уже с прозвищем.

— Без прозвища, — ответила я. — Я иду в совет.

Она не двинулась с места. Платье на ней было серое, плотное, с чужого плеча — я узнала крой дома Морр, но не узнала ткань. Племянница королевского казначея не носит хозяйское тряпье. Она носит чужое тряпье, чтобы показать, что ей разрешили.

— Совет не принимает голоса бывших жен, — сказала она ровно. — Это решение старейшин, не мое.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому я иду не как бывшая жена. Я иду как человек, у которого в кармане лежит ключ от нижней аптекарской и контракт на лечение лорда. А контракт — это бумага с гербом дома. И герб теперь заведуете вы.

Эйра моргнула. Медленно, один раз. Потом улыбнулась — тонко, углом рта.

— Вы хорошо осведомлены, лекарь.

— Я хорошо читаю, — сказала я. — И я хорошо считаю. У меня три месяца контракта. Если за три месяца меня выставят без выплаты, совет будет решать, кто компенсирует мою работу. И это будет записано в реестр. А реестр, как я поняла, теперь общий.

Она сделала шаг ко мне. Духи ударили в нос — роза, мускус, что-то медовое, что я не любила три года назад и не полюбила сейчас.

— Ливея, — сказала она тише, и в голосе зазвенело что-то, чего я раньше у нее не слышала. Не злость. Просьба. — Не ходите в совет. Вас там не услышат. Вы сами знаете, как здесь устроено: голос подают лорды, а голоса женщин считают шепотом. Я могу вам помочь. Я могу сделать так, чтобы контракт остался в силе, а ваша практика в лавке не пострадала.

Я смотрела на нее. За спиной у нее, в конце коридора, слышались шаги — тяжелые, мужские, в такт. Кто-то из старейшин спускался к залу. У меня было минуты две, не больше.

— Чем я заплачу? — спросила я.

Эйра подняла руку. На пальце блеснуло кольцо — тонкое, серебряное, с маленьким камнем. Кольцо невесты, но не помолвочное. Кольцо гостя рода.

— Ничем, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы вы ушли из замка. Сегодня. До совета. Спокойно, без скандала, без записки в реестр. Я дам вам провожатого до лавки, оплачу дорогу и обещаю, что гильдия не тронет вашу практику. Вы вернетесь к сестре. Я вернусь к своим делам. Мы обе будем целы.

Я молчала. Шаги за спиной Эйры приближались. В кармане у меня лежал ключ от нижней аптекарской, а под фартуком — ничего: тетрадь я оставила в столе, под замком. Эйра этого не знала. Эйра не знала, что я уже прочитала рецепт №7 и знаю, кто его подменил. Она предлагала мне сделку, думая, что у меня в руках пусто.

— Ваше предложение щедрое, — сказала я наконец. — Но я не уйду.

Она отступила на полшага. Улыбка дрогнула.

— Вы не понимаете, что делаете, — сказала она.

— Понимаю, — ответила я. — Я впервые за три года понимаю, что делаю в этом доме. И я не уйду, пока совет не скажет мне это в лицо.

Шаги за ее спиной остановились. Я обернулась. В конце коридора стоял Северин — без мундира, в простой рубашке, левая рука прижата к боку, где под тканью белела свежая повязка. Он смотрел не на меня. На Эйру.

— Совет через двадцать минут, — сказал он. — Лекарь Л. Арден будет присутствовать. По контракту.

Эйра повернулась к нему. Я видела, как изменилось ее лицо: секунду назад она была просительницей, теперь стала чужой.

— По какому контракту? — спросила она.

— По тому, который вы подписали вчера, — ответил Северин. — Гербовая бумага. Ваша подпись. Моя подпись. Лекарь Л. Арден имеет право присутствовать при обсуждении условий ее работы. Это не просьба. Это пункт четвертый.