Вне Игры Тринадцатого

— О, ты заметила его плечи, — Ив приподняла бровь, и её голос приобрёл ту самую интонацию, которая обычно предшествовала часам подколов и намёков. — Интересное наблюдение, Бекка. Очень... объективное. Чисто научное. В духе биомеханики: «анатомический анализ плечевого пояса Рейвена Деверо, его влияние на раздражение Ребекки Блэкмор и корреляция между шириной плеч и желанием их владельца похвастаться».

— Заткнись, — я пихнула её локтем, но она только рассмеялась — тихо, приглушённо, чтобы не привлекать внимания профессора, который как раз начал что-то писать на доске, — и раскрыла свой ярко-жёлтый блокнот на первой странице, выводя в углу дату сегодняшнего дня.

Профессор Накамура, закончив с какими-то приготовлениями у доски — он повесил на неё большую диаграмму, на которой были изображены человеческие суставы и векторы сил, и теперь отряхивал руки от невидимого мела, хотя доска была электронной, — повернулся к аудитории и хлопнул в ладоши, призывая к тишине. Гул голосов стих не сразу — потребовалось ещё одно хлопанье и строгий взгляд поверх очков, — но в конце концов все затихли, и в аудитории воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в начале первого занятия, когда никто ещё не знает, чего ждать от курса, от профессора, от соседей по парте, и все одновременно напряжены и расслаблены, готовы и к скуке, и к открытиям.

— Доброе утро, — произнёс Накамура, и его голос — мягкий, с лёгким акцентом, который выдавал в нём человека, выросшего где-то далеко от Аризоны, возможно, в Калифорнии или на Гавайях, — разнёсся по аудитории, отражаясь от стен и возвращаясь обратно. — Меня зовут профессор Кенджи Накамура, и следующие шестнадцать недель я буду вашим проводником в мир биомеханики — науки о том, как живые организмы движутся, сопротивляются силам и, простите за каламбур, находят точку опоры. Прежде чем мы начнём, — он взял в руки планшет и пробежался пальцем по экрану, — я проведу перекличку. Пожалуйста, отзывайтесь, когда услышите свою фамилию, чтобы я мог отметить присутствующих и запомнить ваши лица. Ашер, Кай!

— Здесь! — Кай, который всё это время что-то рисовал на полях чьего-то чужого блокнота (кажется, Деклана, который сидел рядом с ним, хотя его фамилии я в списке не слышала — значит, Мур тоже был в нашей группе, просто я его не заметила сразу), вскинул руку, как школьник, знающий правильный ответ, и добавил: — И я не Ашер-Кай, просто Кай Ашер, если что. А то некоторые путают.

По аудитории прокатился лёгкий смешок, и Накамура, не меняя выражения лица, кивнул и двинулся дальше по списку, выкрикивая фамилии одну за другой: Блэкмор, Брукс, Вонг, Галлахер, Деверо (тут я невольно скривилась, услышав, как Рейвен отзывается коротким «здесь» — и даже его голос, оказывается, раздражал меня, хотя, казалось бы, что может быть нейтральнее слова «здесь»), Дюбуа, Дэвисхэм, Мур (ага, точно — Деклан пискнул «я!» так испуганно, словно его застали на месте преступления), Норт (Элиас отозвался спокойно, уверенно, и я заметила, как Ив прикусила губу и начала выводить в блокноте какие-то загогулины, явно не имеющие отношения к биомеханике), О'Брайен, Равенна (Ив пропела «здесь» тем самым голосом, от которого у Элиаса, судя по тому, как он дёрнулся, чуть не сломалась ручка), и так далее, пока все тридцать с лишним фамилий не были отмечены, а все студенты — сосчитаны и зафиксированы в электронной ведомости.

— Отлично, — Накамура отложил планшет и снова повернулся к доске. — Теперь, когда мы все познакомились, давайте начнём с самого интересного: что такое биомеханика и зачем она вам нужна. Я знаю, — он поднял руку, предвосхищая возможные возражения, — что многие из вас здесь не по своей воле. Кого-то заставил деканат, кого-то — расписание, кого-то — друзья, которые сказали: «Да ладно, это легко, просто физика для качков». Но я обещаю вам вот что: если вы дадите этому курсу шанс, вы не только поймёте, как работает ваше тело, но и, возможно, узнаете о себе то, чего не знали раньше. И да, — он усмехнулся, и его усмешка была совсем не похожа на ухмылку Деверо: тёплая, мудрая, с лёгкой искоркой юмора, — я в курсе, что здесь сидят и футболисты, и черлидерши, и биологи, и даже, кажется, один будущий художник, — он посмотрел в сторону Деклана, который действительно вечно таскал с собой скетчбук, и тот снова покраснел, — и мне это нравится. Разнообразие — это то, что делает науку живой.

Я почувствовала, как уголки моих губ поползли вверх — против моей воли, просто потому что Накамура оказался не таким, как я ожидала. Он не был похож на тех профессоров, которые засыпают студентов формулами и требуют механического запоминания; он говорил так, словно ему действительно было интересно то, о чём он рассказывает, и это подкупало, заставляло слушать, даже если ты пришла сюда только ради того, чтобы сидеть в заднем ряду и мечтать о хоккеисте, который сейчас, возможно, скучал в соседней аудитории под руководством другого преподавателя.

— Итак, — Накамура повернулся к доске и начал писать — быстро, размашисто, оставляя на поверхности светящиеся буквы, которые складывались в слова, — тема сегодняшней лекции: «Основные принципы биомеханики: силы, рычаги и центр тяжести». Записывайте, если хотите, но главное — слушайте. И да, я буду задавать вопросы. Не чтобы наказать, а чтобы убедиться, что вы не спите. Особенно те, кто на задних рядах.

Последняя фраза была сказана с лёгким кивком в нашу сторону, и я поспешно выпрямилась, делая вид, что я вся во внимании, хотя на самом деле мой взгляд только что скользнул вниз, к третьему ряду, где затылок Рейвена Деверо — каштановый ёжик, аккуратно подстриженный, но всё равно какой-то нахальный, как и всё в нём, — маячил прямо на линии моего зрения, заслоняя часть доски и действуя мне на нервы одним своим существованием.

Ив, заметив мой взгляд, наклонилась ко мне и прошептала, едва шевеля губами, чтобы не привлекать внимания:

— Если ты продолжишь сверлить его затылок, у него там дырка образуется. И тогда нам придётся объяснять профессору, почему его студент внезапно стал решетом. А это, знаешь ли, не очень хорошее начало семестра.

Я закатила глаза и отвернулась к окну, за которым солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать стадион своим вездесущим светом, а где-то вдалеке, на беговой дорожке, мелькали фигуры легкоатлетов, совершающих утреннюю пробежку. Где-то там, за стенами этого корпуса, в одной из соседних аудиторий, сидел Кейд — и, может быть, он тоже смотрел в окно, тоже думал обо мне, тоже жалел, что мы не попали в одну группу. Может быть. А может быть, и нет — и от этой мысли внутри всё сжималось, но я гнала её прочь, потому что сейчас, в эту минуту, у меня была задача поважнее: пережить эту пару, этот семестр, этот курс, и не дать Рейвену Деверо испортить мне всё удовольствие от процесса.

Профессор Накамура тем временем уже углубился в объяснение того, что такое центр тяжести и как он влияет на устойчивость, и я, раскрыв блокнот, начала записывать — сначала машинально, не вдумываясь, а потом, незаметно для себя, увлеклась, потому что он действительно рассказывал интересно: с примерами из спорта, с шутками про футболистов, которые падают от малейшего ветерка, но утверждают, что это был подкат, и с отсылками к черлидингу, от которых я даже покраснела, когда он сказал: «Те, кто стоит на пирамидах, понимают, что такое центр тяжести, лучше, чем кто-либо другой в этой аудитории, — потому что ошибка в расчётах стоит им не двойки на экзамене, а перелома».

— Блэкмор, — внезапно произнёс он, и я вздрогнула, услышав свою фамилию, — вы, кажется, черлидерша? Я видел вас на стадионе, когда проходил мимо тренировки.

— Да, — ответила я, и мой голос прозвучал на удивление твёрдо, несмотря на то что сердце снова пустилось в галоп. — Второй год.

— Тогда вы должны знать: когда вы стоите на плечах у вашей базы, где находится ваш центр тяжести?

— Примерно... здесь? — я приложила ладонь к низу живота, чувствуя, как два десятка пар глаз устремляются на меня, включая — я была уверена — пару карих глаз из третьего ряда.

— Верно, — Накамура кивнул с одобрением. — И если вы сместите его хотя бы на пару сантиметров в сторону, вся конструкция рухнет. А теперь представьте, что то же самое происходит с квотербеком, когда он делает бросок. Деверо, вы квотербек, верно?

— Да, — голос Рейвена прозвучал ровно, без обычной пафосной интонации.

— Расскажите нам, как вы используете центр тяжести при подаче.

— Я переношу вес на заднюю ногу, — начал он, и его голос звучал глухо, — потом, в момент броска, смещаю его вперёд, используя инерцию всего тела. Если центр тяжести смещается слишком рано или слишком поздно, бросок теряет точность. Это как... — он помедлил, подбирая слово, — как стоять на вершине пирамиды. Одно неверное движение — и всё рушится.

В аудитории повисла пауза — крошечная, в долю секунды, — прежде чем Накамура одобрительно кивнул и пошёл дальше, к следующему примеру.

Это будет долгий семестр. Очень, очень долгий.

Я старалась. Честное слово, я старалась — изо всех сил, сжав зубы и вцепившись в ручку так, словно это была не ручка, а спасательный трос, — записывать каждое слово, которое произносил профессор Накамура. Он как раз перешёл к разбору третьего закона Ньютона в применении к прыжкам и приземлениям, и его голос, монотонный, но странно успокаивающий, плыл над аудиторией, как тёплый ветер над пустыней, а я, низко склонив голову над блокнотом, выводила строчку за строчкой, стараясь не думать ни о чём, кроме противодействующих сил и векторов ускорения. Мои волосы, которые я так тщательно укладывала утром, свесились вперёд, заслоняя лицо с обеих сторон, как занавес, и в этом маленьком коконе, ограниченном моими плечами и страницами блокнота, было почти уютно — почти безопасно, почти комфортно, как в детстве, когда ты накрываешься одеялом с головой и веришь, что чудовища не проберутся внутрь.

А потом что-то ударило меня в макушку.

Не сильно — не так, чтобы было больно, — но достаточно ощутимо, чтобы я вздрогнула, выронила ручку и рефлекторно схватилась за голову, запустив пальцы в волосы и ожидая нащупать там, скажем, заблудившуюся муху или, может быть, кусок штукатурки с потолка (здание было старым, и всякое случалось), — но пальцы наткнулись на нечто маленькое, смятое, явно бумажное, и это нечто, выскользнув из моих волос, упало на стол прямо передо мной, приземлившись с тихим, едва слышным шорохом, который почему-то прозвучал громче пушечного выстрела.

Бумажка. Скомканный клочок, вырванный из чьей-то тетради, — я видела неровный край и синие чернильные линии, — лежал на моём блокноте, прямо поверх старательных записей про действие и противодействие, и выглядел до того нелепо, до того по-детски, что я первые пару секунд просто смотрела на него, моргая и пытаясь осознать: мне действительно только что прилетело в голову бумажкой? Как в третьем классе? Серьёзно?

Я оглядела аудиторию. Головы студентов — темноволосые, светлые, рыжие, с хвостами и без — были опущены над блокнотами, или подняты к доске, или повёрнуты к соседям в каком-то тихом перешёптывании, и ни одна из них не была повёрнута в мою сторону. Никто не смотрел на меня. Никто не ухмылялся, не прятал улыбку в кулак, не делал вид, что он тут ни при чём. Идеальная, безупречная картина всеобщей невинности, от которой у меня внутри заскребли кошки.

Я развернула бумажку. Кривые, явно нарисованные второпях линии складывались в рисунок, который я узнала мгновенно — и мгновенно же пожалела, что вообще его разглядывала. Пенис. Кто-то — и я уже догадывалась, кто именно — нарисовал пенис на клочке бумаги и запулил им в меня через пол-аудитории, как шариком из трубочки. У меня задёргался глаз — та самая мелкая, непроизвольная пульсация нижнего века, которая всегда появлялась в моменты крайнего раздражения и которую Ив называла «твой личный индикатор ярости, Бекка, по нему можно прогнозировать извержения».

Какого хрена?

Я скомкала бумажку — уже сильнее, чем она была скомкана до этого, превращая рисунок в плотный, твёрдый шарик, который можно было бы запустить обратно, если бы я знала, в кого целиться, — и отложила её в сторону, на край стола, с тем чувством глубокого, почти философского презрения, которое, наверное, испытывает учительница младших классов, обнаружившая на своём стуле кнопку. Не подавать виду. Не реагировать. Не доставлять им удовольствия. Я снова взяла ручку, поправила волосы и вернулась к записям, хотя внутри уже клокотало то самое, знакомое до дрожи предвкушение конфликта, которое всегда возникало, когда поблизости находился Рейвен Деверо.

Бам.

Вторая бумажка прилетела точнёхонько в то же место — в макушку, чуть левее пробора, — и на этот раз я не вздрогнула, а просто замерла, как замирает хищник перед прыжком, чувствуя, как ярость поднимается откуда-то из солнечного сплетения, заполняя грудь, сжимая горло, заставляя пальцы стиснуть ручку с такой силой, что пластик жалобно скрипнул. Я развернула вторую бумажку — медленно, аккуратно, как сапёр, обезвреживающий мину, — и увидела рисунок: схематичная человеческая фигурка, падающая с вершины пирамиды, летящая вниз головой, а внизу, под ней, — лужа, явно обозначающая грязь, из которой торчат какие-то схематичные брызги. Падающий человек. Грязь. Намёк был настолько прозрачным, настолько откровенным, что я даже не стала его анализировать.

Я подняла голову — медленно, как поднимается перископ подводной лодки, — и посмотрела вниз, в сторону третьего ряда. И увидела, как Кай Ашер, этот вечный раздолбай с лицом хорька, только что стащившего сосиску со стола, пихает Рейвена Деверо в бок — тем самым локтём, которым он сегодня уже пихал меня на кухне, — и Рейвен, чуть повернувшись, бросает быстрый взгляд через плечо, в мою сторону, и на его лице — о, на его лице играет та самая ухмылка, которую я возненавидела с первого дня нашего знакомства: самодовольная, нахальная, полная какого-то мальчишеского торжества, словно он только что выиграл приз в тире.

Они что, гребаные дети?!

Я почувствовала, как Ив, сидевшая рядом со мной, наклоняется ближе — её плечо коснулось моего плеча, её дыхание защекотало моё ухо, — и услышала её шёпот, приглушённый, но полный того самого веселья, которое она даже не пыталась скрыть:

— Они только что запулили в тебя бумажкой с непристойным рисунком? — она помолчала секунду, оценивая моё лицо, моё дёргающееся веко, мои побелевшие костяшки пальцев на ручке. — Бекка, ты собираешься их убить или мне пока не вызывать полицию? Потому что, судя по твоему глазу, убийство планируется в ближайшие пять минут, и я хочу быть морально готова.

— Эти придурки, — прошипела я, даже не разжимая зубов, и мой голос прозвучал как шипение пара из перегретого котла, — эти гребаные, инфантильные, тупоголовые придурки нарисовали пенис. Пенис, Ив! И человечка, падающего в грязь.

— Ну, — Ив откинулась на спинку стула, и её лицо приняло то самое задумчивое выражение, которое обычно предшествовало какому-нибудь особенно сомнительному совету, — надо отдать им должное: пенис был хоть и схематичный, но вполне узнаваемый. И человечек, падающий в грязь, — это, согласись, довольно изобретательный способ напомнить тебе о вчерашней тренировке. Своеобразный, конечно. Глупый. Детский. Но изобретательный.

— Ты сейчас пытаешься найти оправдание этим... этим... — я задохнулась, не в силах подобрать достаточно уничижительное слово.

— Нет, что ты, — Ив улыбнулась, и её улыбка была сладкой, как патока, и острой, как бритва, одновременно. — Я просто жду, что ты сделаешь в ответ. Потому что, зная тебя, ты не оставишь это без внимания. И, честно говоря, я предвкушаю.

Я не оставила это без внимания.

В моём блокноте, на чистой странице, которая предназначалась для записи следующей темы, но теперь, видимо, обретала совсем другое предназначение, я нарисовала два рисунка — быстро, резкими штрихами, вкладывая в каждую линию всю ту ярость, которую не могла выплеснуть иначе. Первый: футболист — широкоплечий, с маленькой головой, явно Деверо, — роняет мяч, и этот мяч, отскочив от его рук, летит прямо ему в лицо, а из головы футболиста вырывается облачко с надписью: «Ой!» Второй: два человечка — один высокий, с дурацким ёжиком на голове, второй пониже, с причёской-торнадо, Кай, — стоят в обнимку, а над ними, в облачке, подпись: «Мы любим рисовать пиписьки, потому что наш умственный возраст — пять лет». Я вырвала листок из блокнота — с тем самым треском, который в тишине аудитории прозвучал особенно громко, — скомкала его в тугой шарик, прицелилась и запустила прямо в затылок Рейвена Деверо.

Попадание. Бумажный шарик ударился о его каштановый ёжик, отскочил, упал на пол возле его стула, и я увидела, как плечи Рейвена напряглись, а потом — как его рука медленно, очень медленно потянулась вниз, подняла бумажку и, пока профессор Накамура чертил на доске очередную диаграмму, развернула её.

Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать. Я видела, как Кай наклонился к Рейвену, заглядывая в бумажку, — и как его плечи затряслись от беззвучного смеха, который он пытался подавить, зажимая рот ладонью, но получалось у него плохо. Рейвен повернул голову — не полностью, а ровно настолько, чтобы я увидела его профиль, — и я заметила, как желваки на его скулах напряглись, а челюсть сжалась. Он не улыбался. Он не смеялся. Он выглядел так, словно мой рисунок попал не в его руки, а в его самолюбие — туда, куда я и целилась.

— Блэкмор! — прошипел он, не оборачиваясь полностью, но достаточно громко, чтобы я услышала его голос даже с верхнего ряда. — Это ты называешь искусством? Пропорции неправильные. У меня плечи шире.

— У тебя мозг уже, Деверо, — прошипела я в ответ, наклоняясь вперёд так, чтобы мои слова долетели до него, но не до профессора. — Так что пропорции — последнее, о чём тебе стоит волноваться.

— О, — Кай, который всё это время сдавленно хихикал, наконец обрёл дар речи, — а мне понравилось. Особенно та часть, где наш умственный возраст. Очень самокритично с нашей стороны. Я бы даже сказал — рефлексивно.

— Заткнись, Ашер, — бросил Рейвен, и его локоть снова дёрнулся, на этот раз явно целясь в бок Кая, — ты её вообще не должен был подбивать!

— Я не подбивал, я морально поддерживал! Ты сам сказал: «Смотри, Блэкмор строчит как робот, надо её как-то расшевелить». Я и предложил...

— Ты предложил нарисовать пенис! — Рейвен повысил голос, и это было ошибкой — потому что профессор Накамура, который как раз закончил чертить диаграмму, обернулся к аудитории и замер, услышав слово, не вполне соответствующее академической обстановке.

В аудитории повисла тишина. Густая, плотная, как кисель, тишина, в которой каждый звук — скрип стула, шорох блокнота, чей-то сдавленный смешок — был слышен так отчётливо, словно его транслировали через усилитель. Профессор Накамура поправил очки на носу — жест, который, как я уже поняла за эти полчаса, был у него заменой вздоху, — и обвёл аудиторию взглядом, останавливаясь сначала на Рейвене, чей затылок, кажется, покраснел (хотя, возможно, мне это просто показалось из-за освещения), а потом на мне, и я почувствовала, как мои собственные щёки заливает тот самый румянец, который был моим проклятьем с детства.

— Мистер Деверо, — произнёс Накамура, и его голос прозвучал так ровно, так спокойно, что это спокойствие было страшнее любого крика, — и мисс Блэкмор. Могу я узнать, что такого важного вы обсуждаете, что это не может подождать до конца лекции? И что, простите, за «пенис» упоминался в вашей дискуссии? Это, я полагаю, какой-то новый биомеханический термин, с которым я не знаком?

По аудитории прокатилась волна сдавленных смешков — кто-то фыркнул в кулак, кто-то закашлялся, прикрывая улыбку, а Кай Ашер и вовсе согнулся пополам, делая вид, что завязывает шнурок, хотя шнурки у него были на липучках. Деклан Мур, сидевший рядом с ним, закрыл лицо ладонью — то ли от стыда за друзей, то ли от смеха, то ли от всего сразу, — а Элиас, сидевший чуть поодаль, бросил на Ив быстрый взгляд, в котором читалось что-то среднее между «что вообще происходит» и «твоя подруга в порядке?».

Я открыла рот, чтобы ответить, но профессор поднял руку, останавливая меня на полуслове, и его лицо приняло то самое выражение, которое бывает у людей, решивших превратить неприятную ситуацию в педагогический момент.

— Поскольку вы оба, очевидно, считаете, что моя лекция — не более чем фон для ваших личных... взаимодействий, — он сделал крошечную паузу, подбирая слово, и от этой паузы мне захотелось провалиться сквозь землю, — я предлагаю вам продемонстрировать, насколько хорошо вы усвоили материал. Прямо сейчас. У доски. Оба. Пожалуйста, — он жестом указал на кафедру, и этот жест был столь же неумолим, сколь и вежлив, — спускайтесь сюда.

Я переглянулась с Ив — в её глазах плясали те самые чёртики, которые означали, что она наслаждается каждой секундой этого позора, — и поднялась со стула, чувствуя, как ноги становятся ватными, а ладони — влажными. Платье, которое ещё полчаса назад казалось мне идеальным, теперь словно прилипло к телу, и я вдруг осознала, что идти через всю аудиторию под прицелами тридцати пар глаз, на каблуках, в коротком платье, к доске, где меня ждёт Рейвен Деверо, — это не тот сценарий, который я планировала на сегодняшнее утро.

Рейвен тоже поднялся — медленно, с той ленивой грацией, которая бесила меня больше всего, словно его не только что вызвали к доске как провинившегося школьника, — и направился вниз, и мы встретились у кафедры, остановившись по разные стороны от профессорского стола, как два дуэлянта перед началом поединка. Он посмотрел на меня — теперь уже без ухмылки, но с тем самым выражением, которое я не могла расшифровать ещё с того момента, как он сказал «одно неверное движение — и всё рушится», — и я ответила ему таким взглядом, который, надеюсь, ясно давал понять: ты только что развязал войну, Деверо, и я выиграю её, даже если для этого мне придётся вызубрить всю биомеханику от корки до корки.

Профессор Накамура отступил на шаг, давая нам место перед доской, и сложил руки на груди с видом человека, который собирается получить удовольствие от предстоящего зрелища.

— Итак, — начал он, и его голос сочился тем особенным, почти отеческим сарказмом, который бывает только у преподавателей, проработавших со студентами лет тридцать, — начнём с простого. Мисс Блэкмор, раз уж вы черлидерша, расскажите нам о биомеханике приземления после прыжка. Какие силы действуют на тело в момент контакта с поверхностью, и как минимизировать риск травмы? Прошу, — он указал на доску, — можете рисовать, если хотите.

Я шагнула к доске, взяла маркер и на секунду замерла, собирая мысли. Хорошо. Приземление. Прыжок. Это я знаю. Это я чувствую каждой клеткой тела, каждой мышцей, которая помнила сотни приземлений после поддержек и соскоков.

— При приземлении на тело действуют три основные силы, — начала я, и мой голос, к моему собственному удивлению, звучал твёрдо, без дрожи, — сила тяжести, направленная вниз, сила реакции опоры, направленная вверх, и сила инерции, которую тело накопило во время падения. Задача спортсмена — увеличить время контакта с поверхностью, чтобы уменьшить пиковую силу удара. Это достигается сгибанием коленей, — я нарисовала на доске схематичную фигурку, приседающую после прыжка, — и переносом центра тяжести вниз и чуть вперёд. Если колени остаются прямыми, вся сила удара передаётся через суставы в позвоночник и голову, что может привести к компрессионным травмам. Именно поэтому, — я обвела свой рисунок кружком, — мы, черлидерши, тратим часы на отработку приземлений: согнутые колени, мягкий перекат с носка на пятку, распределение нагрузки по всей стопе.

Профессор Накамура кивнул — один раз, коротко, без улыбки, но в этом кивке читалось одобрение, и я почувствовала, как внутри разливается тёплое, почти забытое чувство академического триумфа.

— Очень хорошо, мисс Блэкмор, — сказал он. — А теперь, мистер Деверо, ваш черёд. Расскажите нам, как биомеханика броска квотербека соотносится с углом вылета мяча и почему оптимальный угол — не сорок пять градусов, как многие думают, а несколько иной.

Рейвен шагнул к доске, взял маркер — его пальцы, длинные, с всё ещё сбитыми после вчерашней тренировки костяшками, сомкнулись вокруг пластика с той уверенной хваткой, с какой он, вероятно, держал футбольный мяч, — и начал говорить.

— Ну, — он провёл на доске линию, изображающую траекторию полёта, — при броске квотербека оптимальный угол зависит от расстояния до цели и от начальной скорости мяча. В идеале это около... — он замялся, и я увидела, как его бровь дёрнулась, — примерно тридцати пяти градусов, потому что...

Он замолчал. В аудитории повисла та самая неловкая тишина, которая бывает, когда человек, уверенно начавший отвечать, внезапно осознаёт, что не знает продолжения. Кай, сидевший в третьем ряду, страдальчески закатил глаза и прошептал что-то Деклану — я не расслышала, что именно, но судя по тому, как Деклан спрятал лицо в ладонях, это было что-то вроде «он сейчас провалится».