Вне Игры Тринадцатого

— Потому что, — Рейвен предпринял ещё одну попытку, и его голос звучал уже менее уверенно, — сопротивление воздуха... влияет на траекторию... и...

— Потому что при броске квотербека мяч запускается не с уровня земли, а с высоты примерно двух метров, — произнесла я, и мой голос прозвучал почти нежно, почти ласково, хотя внутри меня всё пело от мстительного удовольствия, — и это смещает оптимальный угол вниз, к тридцати-тридцати пяти градусам, в зависимости от расстояния. А сопротивление воздуха создаёт дополнительную силу, замедляющую мяч в горизонтальной плоскости, что тоже требует корректировки угла. Это базовые принципы баллистики, Деверо. Неужели ты не знал?

Я повернула голову и посмотрела на него — прямо в его карие глаза, которые сейчас горели смесью унижения, раздражения и, если я не ошибалась, невольного уважения, — и улыбнулась. Той, особенной улыбкой, которая была предназначена только для Рейвена Деверо: улыбкой победительницы, которая только что уложила соперника на лопатки и теперь наслаждается моментом.

— Мисс Блэкмор, — голос профессора Накамуры прозвучал неожиданно мягко, — спасибо за исчерпывающий ответ. Мистер Деверо, — он перевёл взгляд на Рейвена, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, смешанное с долей профессионального разочарования, — я рекомендую вам подтянуть теоретическую базу. Вы отличный игрок, я видел вашу статистику, но интуитивное понимание биомеханики — это не то же самое, что знание принципов, на которых она строится. Надеюсь, к следующему занятию вы будете готовы лучше. Оба можете садиться.

Мы развернулись одновременно — я и Рейвен, — и направились обратно к своим местам: я вверх, в задний ряд, к своему спасительному месту у окна, где меня ждала Ив с выражением абсолютного, незамутнённого восторга на лице, а он — вниз, в третий ряд, где Кай уже похлопывал его по плечу с тем самым видом, с каким утешают проигравшего, и что-то шептал ему на ухо, явно не предназначенное для моих ушей, но достаточно громкое, чтобы Рейвен дёрнул плечом и буркнул: «Отстань».

Я села на свой стул, поправила платье, которое немного задралось, пока я поднималась по ступеням, и поймала взгляд Ив — взгляд, полный такого триумфа, словно это она только что выиграла чемпионат мира.

— Бекка, — прошептала она, наклоняясь ко мне, и её голос дрожал от сдерживаемого смеха, — ты только что публично унизила Рейвена Деверо на первом же занятии. Это было... — она выдержала паузу, подбирая слово, — это было прекрасно. Великолепно. Я бы даже сказала — эпохально. Я запомню этот момент на всю жизнь и буду пересказывать его нашим внукам. «Дети, — скажу я, — ваша тётя Бекка однажды размазала квотербека "Гост Сторм" по доске, как масло по хлебу, и он даже не пикнул в ответ».

— Я не размазывала, — возразила я, но мои губы сами собой расплылись в улыбке, которая была шире, чем всё, что я позволяла себе за последние недели, — я просто... дополнила его ответ. Помогла. Проявила взаимовыручку.

— О да, — Ив кивнула с серьёзным лицом, но её глаза всё ещё смеялись, — взаимовыручка. Именно это и было. Особенно та часть, где ты спросила «неужели ты не знал?» — с такой интонацией, будто разговаривала с нашкодившим щенком. Клянусь, я слышала, как его самолюбие треснуло. Звук был такой — хрусть — и всё.

Я бросила быстрый взгляд вниз, на третий ряд, где Рейвен сидел, скрестив руки на груди и глядя прямо перед собой с тем самым выражением человека, который только что проиграл важный матч и теперь прокручивает в голове каждую ошибку. Его челюсть всё ещё была сжата, а плечи напряжены, и Кай, сидевший рядом, что-то тихо говорил ему, но он не отвечал — просто смотрел в одну точку перед собой, и я вдруг почувствовала то, чего совсем не ожидала: крошечный, едва заметный укол чего-то похожего на сочувствие. Не к нему — не к Рейвену Деверо, моему личному врагу, человеку, который только что рисовал пенисы и кидался бумажками, — а к тому парню, который, возможно, действительно не знал ответа и оказался перед всей аудиторией в положении слабого.

Но сочувствие быстро прошло, смытое воспоминанием о рисунке с падающим в грязь человечком, и я отвернулась к окну, глядя на залитый солнцем стадион и думая о том, что это только начало. Война объявлена, и первый раунд остался за мной — но что-то подсказывало мне, что Деверо не из тех, кто проигрывает смиренно, и его ответный удар не заставит себя долго ждать.

— На сегодня закончим, — голос профессора Накамуры перекрыл гул аудитории, и я, честно говоря, никогда в жизни не слышала более приятных слов, хотя лекция оказалась на удивление интересной, а профессор — на удивление адекватным, что в этом университете было редкостью, сравнимой с наблюдением редкого вида медузы в естественной среде обитания. — Встретимся на следующей неделе в это же время. Всем до свидания.

Аудитория немедленно взорвалась тем самым организованным хаосом, который всегда сопровождает окончание пары: заскрипели отодвигаемые стулья, зашуршали рюкзаки, захлопали крышки ноутбуков, кто-то уже кричал другу через весь ряд «подожди меня внизу, я только перепишу расписание», и весь этот шум сливался в один сплошной, почти успокаивающий гул, который означал, что ближайшие полтора часа я свободна, как ветер в пустыне, и могу делать всё, что захочу — в разумных пределах, конечно, потому что в два часа у нас была ещё одна пара, но до неё ещё предстояло дожить.

Я закрыла блокнот, разгладив ладонью страницу, на которой мои записи по третьему закону Ньютона были перечёркнуты карандашным росчерком (видимо, я случайно провела линию, когда дёрнулась от второй бумажки), и покосилась на Ив, которая уже успела закинуть свои вещи в сумку и теперь сидела, подперев щёку ладонью, с тем самым выражением лица, с каким кошка смотрит на клетку с канарейкой.

— В кофетерий? — спросила она, и её брови, которые она подводила сегодня утром с особой тщательностью — задвигались вверх-вниз с той игривой энергией, которая обычно предвещала либо план по соблазнению Элиаса, либо заговор с целью вытащить из меня подробности о Кейде, либо и то и другое одновременно.

— Ага, — ответила я, и это короткое слово вместило в себя всё: усталость после бессонной ночи, остатки адреналина после публичной дуэли с Деверо, предвкушение круассана с миндалём и надежду на то, что в кофетерии не окажется никого из футбольной команды, потому что на сегодня лимит общения с ними был исчерпан полностью, до самого дна, без возможности восстановления.

Я повесила сумку на плечо, маленькая кожаная, которая сегодня утром казалась мне такой элегантной, а теперь оттягивала плечо и натёрла ремешком шею, потому что я запихнула в неё учебник, который даже не доставала, — и начала спускаться вниз по ступеням амфитеатра, лавируя между сокурсниками, которые двигались к выходу с той скоростью, с какой обычно двигаются люди, у которых впереди либо обед, либо следующая пара, либо свидание, либо всё сразу. Мои туфли предательски скользили по покрытию, и мне приходилось держаться за спинки стульев, чтобы не рухнуть лицом вниз, добавляя ещё один повод для насмешек к тому, что уже и так произошло за последние полтора часа.

Я проходила мимо третьего ряда, где всё ещё сидел Рейвен Деверо, который, вопреки обыкновению, не спешил покидать аудиторию, а вместо этого медленно, как будто нарочно затягивая время, запихивал свой блокнот в рюкзак, — и тут мой внутренний демон (который отвечал за все мои самые блестящие и самые дурацкие поступки) решил, что уйти просто так — это недостаточно эффектно. Мне нужно было последнее слово. Последний жест. Маленький, но красноречивый.

Я прошла мимо него — близко, ближе, чем того требовала траектория, — и, поравнявшись с его плечом, резко мотнула головой, так что мои распущенные волосы взметнулись веером и хлестнули его по лицу. Волосяной лещ. Старый, как мир, девчачий приём, который я не использовала со средней школы, но который в этот момент показался мне идеальным завершением нашего первого раунда: он получил публичное унижение у доски, а теперь — ещё и порцию каштановых прядей в лицо, просто чтобы закрепить результат.

Я не обернулась, чтобы проверить эффект — зачем? Эффект был слышен и так: позади раздалось сдавленное «Твою мать, Блэкмор!», в котором смешались изумление, раздражение и что-то ещё, чему я не могла дать название, а следом — громкий хохот Кая Ашера, который, видимо, стал свидетелем этой сцены и теперь наслаждался ею в полной мере. Деклан, кажется, что-то сказал про «волосы везде», а Элиас — я видела его краем глаза — просто покачал головой с тем выражением лица, которое бывает у людей, решивших, что они не будут вмешиваться в чужую войну.

— Ив! — голос Элиаса прозвучал совсем близко, и я, обернувшись, увидела, как он буквально материализовался рядом с моей подругой, которая как раз спускалась по ступеням следом за мной, и его рука — загорелая, с длинными пальцами — чуть коснулась её локтя, заставляя её остановиться. — Это... — он запнулся, и я впервые в жизни увидела, как Элиас Норт, защитник «Гост Сторм», человек, который на поле выдерживал атаки двухсотфунтовых противников, не моргнув и глазом, краснеет и запинается, глядя на девушку с афро-кудрями и в шортах, которые практически не закрывали её задницу. — У тебя есть время? Может, кофе?

Ив повернулась ко мне с тем самым лицом, которое я расшифровала мгновенно: извини, подруга, ты, конечно, моя самая любимая, но этот парень только что пригласил меня на кофе, и я скорее умру, чем откажусь. Я усмехнулась — понимающе, без тени обиды, потому что если кто и заслуживал этого момента, так это Ив, которая неделями рисовала в своём блокноте сердечки вокруг фамилии «Норт» и утверждала, что это «чисто эстетический интерес к каллиграфии».

— Идите, — сказала я, махнув рукой. — Я подожду снаружи. Не спешите.

Ив послала мне воздушный поцелуй — жест, который в её исполнении выглядел не пошло, а по-королевски, — и тут же оказалась полностью поглощена Элиасом, который, судя по тому, как он склонился к ней, начал что-то рассказывать про вчерашнюю тренировку и параллельно пытался не споткнуться о ступеньку, что у него получалось плохо, потому что его глаза были прикованы исключительно к лицу Ив.

Я оставила их — пусть воркуют, пусть наслаждаются моментом, — и вышла из аудитории, спускаясь по лестнице вниз, туда, где тяжелая входная дверь спортивного корпуса вела на улицу, и солнце — вечное, неумолимое аризонское солнце — уже ждало меня снаружи, чтобы обнять своими горячими лучами и напомнить, что октябрь в Финиксе — это не про тыквы и свитера, а про тридцатиградусную жару и необходимость носить с собой бутылку воды.

Я толкнула дверь и вышла наружу.

Свежий — насколько это слово вообще применимо к аризонской жаре — воздух ударил в лицо, и я на секунду зажмурилась, позволяя солнцу залить мои веки оранжевым светом, а потом потянулась — долго, с удовольствием, как потягивается кошка после сна, — чувствуя, как позвонки хрустят, а плечи наконец-то расслабляются после полуторачасового сидения в напряжённой позе. Вокруг кипела жизнь: студенты спешили мимо, кто-то сидел на траве с учебником, кто-то смеялся в компании друзей, а вдалеке, на парковке, сигналила чья-то машина, и этот звук, смешанный с шумом ветра в пальмовых листьях и чьими-то обрывками разговоров, был почти музыкой — какофоничной, хаотичной, но живой.

— Блэкмор.

Голос раздался за моей спиной, и я обернулась — быстро, может быть, даже слишком быстро, — и увидела Кейда. Он стоял в двух шагах от меня, засунув руки в карманы джинсов, и солнце золотило его светлые волосы, превращая их в подобие нимба, который, как я уже неоднократно отмечала, совершенно не вязался с его репутацией, но который, боже мой, был ему чертовски к лицу. На нём была простая серая футболка с логотипом хоккейной команды — та самая, которая обтягивала его грудные мышцы ровно настолько, чтобы заставить любую девушку потерять дар речи, — и джинсы с прорехой на колене, он улыбался той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени, и я почувствовала, как предательский румянец снова заливает мои щёки.

— А? Привет, — выдохнула я, и мой голос прозвучал чуть более удивлённо, чем мне хотелось бы.

— Отлично выглядишь, — сказал Кейд, и его взгляд скользнул по моему платью, по моим волосам, по моим туфлям, задерживаясь на каждом элементе ровно на ту долю секунды, которая была необходима, чтобы я почувствовала это внимание физически, как прикосновение. — Ты тоже на биомеханике, что ли? Просто видел, как вы проходили мимо нашей аудитории.

— Ага, — я поправила лямку сумки на плече, просто чтобы занять руки и отвлечься от того, как его глаза продолжают меня разглядывать. — Ив настояла.

И тут Кейд сделал то, чего я от него совершенно не ожидала. Он усмехнулся — не той милой, обворожительной усмешкой, которую я привыкла видеть, а какой-то другой, с лёгкой примесью снисходительности, — и произнёс фразу, от которой мои внутренности сначала сжались, а потом вспыхнули, как сухой хворост от искры:

— А ты что, типа её задницы?

Я моргнула. Раз. Другой. Третий. Мои губы приоткрылись, но из них не вырвалось ни звука, потому что мой мозг, который только что пережил публичную дуэль с Рейвеном Деверо и вышел из неё победителем, внезапно дал сбой, столкнувшись с тем, что парень, ради которого я надела это платье, эти туфли, эти украшения, парень, чьи сообщения я перечитывала каждое утро, только что сравнил меня с пятой точкой моей лучшей подруги.

— Извини? — произнесла я наконец, и мой голос прозвучал ровно, спокойно, почти холодно — тот самый голос, который появлялся у меня только в моменты крайнего, запредельного возмущения, когда обычные крики и слёзы были уже пройденным этапом.

— Ну, — Кейд, кажется, ещё не осознал, что только что ступил на минное поле, потому что его улыбка стала чуть более неловкой, но всё ещё оставалась на месте, — типа ходишь за ней везде и слушаешься её как послушная собачка. Проще говоря — задница.

Что-то внутри меня — то самое, что сегодня утром сжалось при виде Рейвена в аудитории, что потом вспыхнуло от бумажного пениса, что пело от триумфа, когда я размазала Деверо по доске, — сейчас не вспыхнуло. Нет. Оно заледенело. Превратилось в айсберг. В арктический лёд. В тот самый холодный, спокойный гнев, который был страшнее любого крика, потому что он был продуманным, взвешенным и абсолютно смертоносным.

— Это... — начала я, и каждое слово падало, как камень в воду, оставляя круги на поверхности тишины, — очень некрасиво с твоей стороны так говорить. У нас выбор стоял между философией и биомеханикой. Ив настояла на биомеханике, так как мы изучаем морских животных, и логично изучать механику, нежели философию, не относящуюся к нашему предмету никоим образом. Я хотела выбрать философию, потому что мне уже душно от океанических терминов, от этих бесконечных диаграмм нервной системы головоногих, от формалина, который въелся в мои пальцы так, что я чувствую его запах даже во сне, — но, поразмыслив, я решила, что биомеханика не будет лишней, учитывая, что нам этого не объясняют на профильных парах, и согласилась с ней. Это называется «принимать взвешенные решения», а не «быть чьей-то задницей». И если ты, с разумом тупого качка, — я выделила эти слова особой, ледяной интонацией, — не можешь этого понять, это исключительно твои проблемы. Я не очередная тёлка, которая бросится к тебе на шею с распростёртыми объятиями из-за твоей очаровательной улыбки и подкачанной задницы, и проигнорирует твоё высказывание о «заднице» из-за фактов, которые я назвала выше. Я не из тех, кто молча проглатывает оскорбления, Уокер, даже если они упакованы в красивую обёртку из комплиментов и неловких улыбок.

Кейд стоял, хлопая глазами, и его лицо — то самое лицо, которое я считала самым красивым во всей Аризоне, — выражало полную, абсолютную, вселенскую растерянность. Он явно не ожидал, что его шутка — или что это вообще было? — вызовет такую реакцию, и теперь пытался перезагрузить свой мозг, который, судя по его открывающемуся и закрывающемуся рту, работал со скоростью старого компьютера, пытающегося загрузить слишком тяжёлую программу.

— Э... прости, Ребекка, — он наконец обрёл дар речи и сделал шаг вперёд, чуть приподняв руки в примирительном жесте, — я не... я не хотел обидеть тебя или задеть. Я просто... это была глупая шутка. Очень глупая. Идиотская. Я...

— Ни то, ни другое ты не сделал, — перебила я, и мой голос всё ещё был холодным, но лёд начал давать трещины, сквозь которые пробивалось что-то похожее на усталость, — просто я обозначила границу. Теперь ты знаешь, где она проходит. И если ты хочешь продолжить наше общение, — я намеренно не сказала «отношения» или «общение дальше», оставляя ему пространство для манёвра, — тебе придётся её учитывать.

— Понял, — Кейд кивнул, и его кивок был таким энергичным, что его светлые волосы запрыгали, как солнечные зайчики, — извини. Я идиот. Серьёзно. Полный идиот. Мне нет оправдания.

— Расслабься, Блэкмор, — внезапно раздался ещё один голос, и я, повернув голову, увидела Ронана, который, оказывается, всё это время стоял в нескольких шагах от нас, облокотившись о фонарный столб и скрестив руки на груди, и наблюдал за сценой с тем выражением лица, с каким зрители в театре смотрят на особенно удавшуюся драматическую сцену, — он просто хотел проверить слухи.

— Какие ещё слухи, Ронан? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, и я заметила, как Кейд бросил на своего друга убийственный взгляд, которым обычно награждают человека, только что разрушившего все шансы на спасение.

— Ну те, — Ронан, казалось, совершенно не смутился, и его рыжая чёлка, упавшая на лоб, придавала ему вид человека, который либо не понимает, что творит, либо понимает, но ему всё равно, — что о тебе ходят. Будто ты ходячая бомба замедленного действия. Что чуть что — и ты взрываешься. Что ты вчера чуть не разнесла Розали Брэхем на куски прямо на стадионе. Что ты вообще по жизни человек, с которым лучше не спорить, потому что исход спора будет примерно как с тем парнем из «Гост Сторм», которому ты угрожала формалином с кальмарами. В общем, Кейд решил проверить, правда ли это, или просто утка.

— И как? — я перевела взгляд на Кейда, который сейчас выглядел так, словно мечтал, чтобы земля разверзлась и поглотила его вместе с Ронаном и фонарным столбом. — Убедился?

— Нет... я... то есть... — Кейд замялся, и его растерянность была почти милой — почти, если бы не тот факт, что он только что сравнил меня с собачкой и задницей, — чёрт, Хэлз, ты можешь хоть раз не открывать свой рот?

— А я-то чё? — Ронан развёл руками, изображая невинность, и его ухмылка стала ещё шире. — Я помог тебе выбраться из дна. Ты тонул, Кейд, честное слово, тонул, как «Титаник», а я бросил тебе спасательный круг в виде честности. Теперь она знает правду, и ты можешь перестать притворяться, что ты идеальный рыцарь на белом коне, а просто быть собой — тупым качком, который не умеет подбирать слова.

— Не особо, если честно, — буркнул Кейд, потирая затылок с тем видом, с каким обычно потирают ушибленное место. Он снова повернулся ко мне, и его голубые глаза, которые я считала самыми красивыми во всём универе, — смотрели на меня с искренним, почти детским раскаянием. — Ребекка, прости ещё раз. Я не хотел тебя задеть своими словами. Я же тупой качок, как ты сказала, не умею подбирать слова. У меня с этим всю жизнь проблемы — я сначала говорю, потом думаю, а иногда и вообще не думаю. Ронан, кстати, тому свидетель — он коллекционирует мои ляпы с первого курса и грозится когда-нибудь издать их отдельной книгой. Название уже придумал: «Как за одно свидание разрушить всё: мемуары Кейда Уокера».

Я смотрела на него — на этого высокого, широкоплечего хоккеиста с идеальной улыбкой и репутацией главного сердцееда кампуса, который сейчас стоял передо мной, как провинившийся школьник, и честно, без увёрток, признавал свою ошибку, — и чувствовала, как мой гнев начинает медленно, постепенно, как лёд под весенним солнцем, таять. Не исчезать — я всё ещё была задета, всё ещё помнила слово «задница» и то, как он его произнёс, — но отступать, давая место чему-то, что было похоже на облегчение: он не пытался оправдываться, не пытался переложить вину на Ронана или на «неудачную шутку», он просто признал, что был идиотом, и извинился. И это, чёрт возьми, что-то значило.

— Ладно, — сказала я, и мой голос прозвучал уже мягче, почти нормально, почти как обычно, — я принимаю твои извинения, Уокер. Но учти: ещё одна такая шутка — и я попрошу Ив, чтобы её отец-сенатор действительно внёс тот закон о запрете хоккея на территории Аризоны. И тогда ты останешься без игры, без команды и без возможности демонстрировать свою «подкачанную задницу» — цитирую саму себя — на льду.

Кейд рассмеялся — и его смех был таким искренним, таким облегчённым, что я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как последние остатки напряжения покидают мои плечи.

— Договорились, — сказал он, и его улыбка вернулась на место, но теперь в ней было что-то новое: не просто обаяние, а что-то похожее на уважение. — Никаких больше дурацких шуток про задниц. Обещаю. Я вообще теперь буду думать дважды, прежде чем открыть рот в твоём присутствии. И, возможно, трижды. На всякий случай.

— Хорошая стратегия, — кивнула я. — Рекомендую.

— Кстати, — Ронан, который всё это время стоял в стороне и явно наслаждался зрелищем, отлепился от фонарного столба и шагнул ближе, — раз уж мы все тут помирились и выяснили, что Кейд — тупой качок, а ты, Блэкмор, — ходячая бомба замедленного действия, которая чуть не взорвалась прямо здесь... может, пойдём в «У Бинса»? Я слышал, у них сегодня сезонный тыквенный латте, и я хочу попробовать его, пока он не закончился, а то в прошлом году я опоздал на целую неделю и потом рыдал в подушку.

— Ты не рыдал в подушку, — фыркнул Кейд, пихая его локтём.

— Рыдал. У меня есть доказательства. Фотографии. Они лежат в отдельной папке на телефоне, которая называется «Чёрные дни Ронана Хэлза».

Я рассмеялась — и в этом смехе, кажется, растворились остатки той холодной ярости, которая душила меня минуту назад.

— Ладно, — сказала я, поправляя сумку на плече и поправляя волосы, которые растрепались после «волосяного леща», — давайте подождём Ив, и пойдём в «У Бинса». Она сейчас с Элиасом, так что, возможно, они присоединятся. Или не присоединятся. Зависит от того, насколько хорошо у них пройдёт разговор.

— У Норта и Равенны? — присвистнул Ронан. — О, я ставил на них ещё в прошлом семестре. У меня даже был тотализатор. Правда, я проиграл, потому что поставил на то, что они начнут встречаться ещё до летних каникул, но теперь, кажется, мои инвестиции окупаются.

Мы все рассмеялись. Я бросила взгляд на дверь спортивного корпуса, где Ив всё ещё не появлялась — видимо, разговор с Элиасом затянулся, что было вполне ожидаемо, учитывая, как они смотрели друг на друга, — и перевела взгляд на Кейда, который теперь стоял рядом со мной, почти плечом к плечу, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я не могла расшифровать, но которое заставляло моё сердце биться чуть быстрее.

— Слушай, — сказал он негромко, так, чтобы Ронан, который уткнулся в телефон, не услышал, — я правда рад, что ты устроила мне эту взбучку. Не потому, что я мазохист, а потому, что... ну, ты не побоялась сказать мне правду. А это редкость. Обычно девушки либо хихикают и делают вид, что всё отлично, либо просто исчезают после первого же моего косяка. А ты осталась. И обозначила границы. Это... — он замолчал, подбирая слово, — это круто.

Я посмотрела на него — на этого парня, который только что назвал меня «задницей», а теперь говорил, что я крутая, — и вдруг поняла, что мой идеальный образ Кейда Уокера, который я рисовала в своей голове последние несколько недель, только что треснул. И это было странно — потому что треснувший образ оказался почему-то лучше идеального. Реальнее. Человечнее. И этот реальный, ошибающийся, извиняющийся, способный признать свою глупость Кейд нравился мне больше, чем тот глянцевый хоккеист с обложки.

— Просто помни, — сказала я, и мой голос прозвучал мягко, почти тепло, — что границы — это не стены. Они не для того, чтобы отгораживаться. Они для того, чтобы было понятно, куда можно заходить, а куда — нет.

— Понял, — Кейд улыбнулся, и на этот раз его улыбка была другой — не обворожительной, не ослепительной, а простой, почти застенчивой. — Принято к сведению, Блэкмор. Буду соблюдать.

— Вот и славно.

Дверь спортивного корпуса наконец распахнулась, и на пороге появилась Ив — раскрасневшаяся, с сияющими глазами, и Элиас, который шёл чуть позади неё, всё ещё держа руку в нескольких сантиметрах от её талии, словно боялся, что она упадёт, хотя ступенек на крыльце было всего три, и упасть там было решительно невозможно. Увидев нас — меня, Кейда, Ронана, — Ив ускорила шаг, и её лицо озарила та самая улыбка, которая означала, что разговор прошёл хорошо, очень хорошо, просто отлично, и что позже она расскажет мне всё в мельчайших подробностях, включая каждое слово, каждый взгляд и каждую паузу.