Вне Игры Тринадцатого

— Всё сдала? — прошептала Ив, наклоняясь ко мне.

— Сдала, — выдохнула я в ткань своей футболки. — Хендерсон сказал, что будет читать неделю. И что я похожа на восставшую из ада.

— Это он сказал?

— Нет, — я чуть повернула голову, глядя на неё одним глазом, — это сказал Деверо. Я столкнулась с ним в коридоре. И он... — я замолчала, подбирая слово, — он вёл себя странно.

— Странно — это как?

— Странно — это как человек, — ответила я, и Ив, услышав это, присвистнула — тихо, чтобы не привлекать внимания профессора, но достаточно выразительно, чтобы я поняла: она впечатлена.

— Рейвен Деверо вёл себя как человек? По отношению к тебе? Бекка, мне нужно больше подробностей. Это звучит как начало какого-то фанфика. Или как симптом апокалипсиса.

— Позже, — пробормотала я, закрывая глаза. — Всё позже. Сейчас — только спать. Или хотя бы просто... не шевелиться.

Ив, видимо, решила сжалиться надо мной, потому что не стала продолжать допрос, а вместо этого просто подвинула ко мне свой стакан с кофе — тот самый, который она купила по дороге, — и я, не поднимая головы, нашарила его рукой и сделала глоток. Кофе был горячим, сладким, с привкусом миндального молока — именно такой, какой я любила, — и он на несколько минут подарил мне иллюзию бодрости, которая, впрочем, быстро рассеялась, оставив после себя только усталость и странное, почти забытое чувство: где-то там, в коридоре, Рейвен Деверо впервые за всё время нашего знакомства не стал добивать меня, когда я была на грани. И это, чёрт возьми, было почти так же удивительно, как если бы профессор Хендерсон вдруг поставил мне «А» без единого замечания.

Я и не заметила, как провалилась в сон. Одна секунда — я ещё слышала голос профессора Линетти, которая с упоением рассказывала о роли мангровых зарослей в прибрежных экосистемах, и моя рука ещё выводила в блокноте что-то, отдалённо напоминающее конспект (хотя, если честно, последняя строчка оборвалась на полуслове и переходила в волнистую линию, уходящую куда-то вниз по странице, как кардиограмма засыпающего человека), а в следующую секунду — темнота, глубокая, как океанская впадина, и абсолютная, блаженная тишина, в которой не было ни диаграмм, ни аксонов, ни Деверо с его дурацкой ухмылкой, ни Кейда с его извинениями, ни даже меня самой — только пустота, мягкая, как старое одеяло, и тёплая, как нагретый солнцем песок.

Не знаю, сколько я проспала. Может быть, десять минут. Может быть, час. Время в таком состоянии теряло смысл, становилось вязким и тягучим, как патока, и единственным, что существовало, было это глубокое, почти наркотическое забытьё, в котором моё тело наконец-то получило то, чего требовало последние сутки, — отдых, пусть и короткий, пусть и на неудобном стуле, пусть и в аудитории, полной студентов.

— ... Сота!

Голос донёсся откуда-то издалека, как будто сквозь толщу воды, и я, не открывая глаз, отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Сейчас. Ещё минутку. Ещё хотя бы тридцать секунд.

— ... Есота!

Голос стал громче, настойчивее, и я почувствовала, как что-то — кажется, Ивин палец — тычет меня в плечо с той ритмичностью, с какой дятел долбит кору дерева, и от этого тычка моя голова, лежавшая на скрещенных руках, слегка подпрыгнула, но я всё ещё отказывалась просыпаться, цепляясь за остатки сна, как утопающий цепляется за обломок корабля.

— Миннесота!

Я вздрогнула и выпрямилась — резко, рывком, как будто меня ударило током, — и на секунду потеряла ориентацию в пространстве, не понимая, где я, какой сейчас день, почему вокруг так тихо и куда, чёрт возьми, делись все студенты, которые только что сидели вокруг меня, перешёптывались, скрипели стульями и создавали тот самый фоновый шум, без которого аудитория не воспринималась как аудитория. Я быстро огляделась, моргая и пытаясь сфокусировать зрение, которое после сна отказывалось работать в полную силу, и обнаружила, что аудитория была пуста — совершенно, абсолютно, до последнего стула, — и только Ив стояла рядом со мной, уперев руки в бока и улыбаясь той самой улыбкой, которая означала, что она только что стала свидетелем чего-то очень забавного и теперь будет припоминать мне это до конца семестра.

— Что... пара закончилась? — мой голос прозвучал хрипло, как будто я не разговаривала неделю, и я прокашлялась, чувствуя, как во рту пересохло, а язык прилипает к нёбу.

— Ага, — Ив кивнула, и её серёжки-кольца качнулись в такт этому движению, — минут десять назад. Профессор Линетти даже на тебя посмотрела перед уходом — с таким выражением, будто она всё понимает и не осуждает. По-моему, ты её любимица навеки. Но это не главное. У тебя, кстати... — она сделала неопределённый жест в районе своей щеки, — слюнка. По всей щеке размазана. Довольно живописно, я бы даже сказала — художественно. Похоже на карту Южной Америки. Вот здесь — Бразилия, а здесь, — она ткнула пальцем в воздух возле моего лица, — кажется, Аргентина.

Я поспешно вытерла рот тыльной стороной ладони — и, к своему ужасу, ладонь действительно стала влажной, — чувствуя, как щёки заливает тот самый предательский румянец, который, кажется, был моим фирменным знаком в этом семестре. Прекрасно. Просто прекрасно. Я уснула на паре, пускала слюни на блокнот, и теперь Ив будет рассказывать эту историю всем, включая Элиаса, включая Кейда, включая, возможно, даже профессора Хендерсона, если ей удастся подгадать момент.

— Сколько я проспала? — спросила я, собирая свои вещи — блокнот со знаменитой волнистой линией, ручку, которая закатилась под чужой стул, папки, которые я стащила у Хендерсона и которые теперь надо было вернуть, — и чувствуя, как тело протестует против каждого движения. Мышцы затекли, шея не поворачивалась вправо, а спина ныла так, словно я не сидела на стуле, а таскала мешки с песком.

— Почти всю пару, — Ив уже закинула свою сумку на плечо и теперь ждала меня, прислонившись бедром к соседнему столу. — Я решила тебя не будить — ты так сладко спала, что даже не реагировала, когда Линетти задавала риторические вопросы аудитории и все хором отвечали. Ты была в полной отключке, Бекка. Полной. Я даже проверила пульс — на всякий случай. Жива.

— Спасибо за заботу, — буркнула я, наконец собрав всё и поднимаясь со стула, который жалобно скрипнул, словно прощаясь со мной. — И за то, что не дала мне умереть во сне. Это очень благородно с твоей стороны.

— Обращайся, — она махнула рукой и направилась к выходу, и я поплелась за ней, чувствуя, как ноги всё ещё дрожат, а голова остаётся тяжёлой, несмотря на короткий сон, который, кажется, только раздразнил мою потребность в отдыхе, но не удовлетворил её.

В коридоре было светло и шумно — студенты спешили кто на следующую пару, кто в библиотеку, кто в кафетерий за спасительным кофе, — и я, щурясь от яркого света, который лился сквозь огромные окна, вдруг осознала, что до конца дня ещё далеко, а мои ресурсы исчерпаны полностью, до самого дна, без возможности подзарядки.

— Ну что, на следующую пару? — Ив обернулась ко мне, и её лицо выражало ту самую смесь энтузиазма и готовности к подвигам, которая была её естественным состоянием.

— К чёрту, — ответила я, и мой голос прозвучал так решительно, как только мог звучать голос человека, который не спал больше суток. — Я в общагу. Не могу уже. Если я сейчас не лягу, я просто рухну где-нибудь по дороге, и тогда меня подберут санитары или, хуже того, Рейвен Деверо, и я не знаю, что из этого страшнее.

— Эй! — Ив остановилась и театрально прижала руку к сердцу, изображая смертельную рану. — Ты меня бросаешь?! После всего, что между нами было?

Я закатила глаза, но уголки моих губ всё равно поползли вверх — Ив в режиме «драма» была неотразима, и я знала, что этот спектакль сейчас развернётся в полную силу.