Вне Игры Тринадцатого

— Прелесть? — я уставилась на неё с тем выражением лица, с каким обычно смотрят на человека, предложившего съесть живого таракана. — Ив, мы морские биологи. Морс-ки-е. Мы изучаем существ, которые живут в воде. У которых нет костей, или кости хрящевые, или они вообще беспозвоночные. Зачем нам биомеханика? Это для спортивных качков, которые хотят оптимизировать свои подачи! Ты хоть представляешь, как биомеханика кальмара может пригодиться нам в будущем? Да никак! Это просто потеря времени!

— Во-первых, — Ив отложила планшет и загнула мизинец с маникюром, который сегодня был глубокого бордового цвета, — биомеханика кальмара очень даже пригодилась бы тебе на курсовой по нервной системе головоногих, которую ты, напомню, сейчас дописываешь и над которой ты рыдала три дня подряд, потому что не могла объяснить принцип реактивного движения. А во-вторых, — она загнула безымянный палец, и на её лице расцвела та самая улыбка, которая обычно предшествовала аргументу, против которого у меня не было защиты, — на этот курс записываются все спортивные факультеты. Все, Бекка. И футболисты, и хоккеисты, и легкоатлеты. То есть там будет Элиас. И, возможно, — она загнула средний палец с особой, подчёркнутой многозначительностью, — Кейд.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли где-то в горле, потому что аргумент про Кейда — пусть я ни за что не призналась бы в этом вслух — обладал сокрушительной силой. Кейд Уокер, чьи сообщения я перечитывала каждое утро, как ритуал. Кейд Уокер, который сказал «я надеюсь, ты займёшь место рядом со мной». Кейд Уокер, чья задница — стоп, Ребекка, соберись, ты не должна думать о его заднице, это неприлично и вообще не то, о чём думают приличные девушки в четверг вечером.

— Ладно, — сдалась я, чувствуя, как мои принципы рушатся под натиском одного-единственного хоккеиста с голубыми глазами, — но я всё ещё считаю, что биомеханика кальмара — это идиотизм.

— Вот и славно, — Ив просияла и захлопнула планшет с видом генерала, только что выигравшего решающую битву. — Мы идём на биомеханику. И не волнуйся — я уже проверила расписание, этот курс ведёт профессор Накамура, а про него говорят, что он довольно мягкий и не любит заваливать студентов на экзаменах. Если повезёт, мы просто отсидимся в заднем ряду, получим зачёт и забудем об этом кошмаре навсегда.

Если бы я знала тогда, чем обернётся этот «кошмар» и кто именно будет сидеть в том самом заднем ряду вместе с нами, я бы, наверное, ударила Ив подушкой по голове и заставила нас записаться на что-нибудь другое — на историю искусств, на философию, на макраме, чёрт возьми, на что угодно, кроме курса, который соберёт в одной аудитории меня, Ребекку Блэкмор, и Рейвена Деверо. Но я не знала — или, точнее, не хотела думать об этом, — и поэтому субботним утром, когда солнце над Финиксом только начало набирать свою обычную октябрьскую ярость, а воздух за окном пах пылью и далёким дымом от чьего-то барбекю, я стояла перед нашим зеркалом и придирчиво разглядывала своё отражение, примеряя уже третье платье за утро.

Первое было слишком простым — белая рубашка без рукавов, которая делала меня похожей на официантку, и я сняла её через десять секунд после того, как надела. Второе — слишком тёмным, какая-то траурная хламида, в которой я выглядела так, будто собралась на похороны, а не на пару. Третье — то, что было на мне сейчас, — казалось почти идеальным: лёгкое, струящееся, цвета топлёного молока, с тонкими бретелями, открывающими плечи и ключицы, и юбкой, которая заканчивалась чуть выше колена — ровно настолько, чтобы выглядеть женственно, но не вызывающе. Я покрутилась перед зеркалом, оценивая, как ткань колышется вокруг бёдер, осталась довольна и перешла к волосам.

Сегодня я потратила на них сорок минут — сорок минут драгоценного утреннего времени, которое я могла бы потратить на сон, или на завтрак, или на что угодно другое, но вместо этого я стояла перед зеркалом с плойкой в руке, создавая мягкие волны, которые теперь спускались ниже плеч, поблёскивая в утреннем свете, как шёлк. Никаких хвостов, никаких пучков — только свободные, рассыпающиеся по спине пряди, которые я закрепила лишь парой невидимок у висков, чтобы не лезли в лицо. Потом пришёл черёд украшений: тонкая цепочка с кулоном в виде морской звезды (подарок родителей на окончание школы, сентиментальный и совершенно не подходящий к случаю, но мне было плевать), маленькие серьги-гвоздики с янтарём (под цвет глаз, как говорила мама, и в кои-то веки мама была права) и браслет из ракушек, который я привезла из последней поездки на побережье и который позвякивал при каждом движении, как миниатюрный оркестр. Последним штрихом стали туфли — не кроссовки, не кеды, а настоящие туфли на небольшом каблуке, бежевые, с открытым мыском, те самые, которые я купила на распродаже ещё летом и ни разу не надевала, потому что в них было неудобно ходить по кампусу, но сегодня — сегодня я была готова терпеть.

Я выпрямилась, отошла на шаг от зеркала и окинула себя взглядом — от макушки до кончиков туфель, — чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое бывает только тогда, когда ты знаешь, что выглядишь хорошо. Не «нормально», не «сойдёт», а действительно хорошо, как девушка, которая потратила сорок минут на волосы не зря.

Ив, которая всё это время сидела на своей кровати в позе портного, скрестив ноги и нанося последний слой блеска на губы, подняла голову, перевела взгляд на меня — и присвистнула, тем самым низким, протяжным свистом, каким обычно подзывают такси или комментируют проходящую мимо красотку.

— Ты собираешься сегодня завалить в постель Кейда или мне кажется? — спросила она, откладывая блеск в сторону и поднимаясь с кровати, чтобы обойти меня по кругу, как акула, оценивающая добычу. — Потому что то, как ты выглядишь в этом платье... уф-ф... — она потрясла кистью руки, изображая то ли ожог, то ли нервный тик, то ли высшую степень одобрения, доступную человеку её темперамента.

— А сама-то себя видела? — парировала я, скрещивая руки на груди и кивая в её сторону. — По-моему, это как раз ты собираешься завалить Элиаса. Эти шорты, которые практически не закрывают твою задницу... но, благо, твоя футболка хоть что-то прикрывает.

Ив опустила взгляд на свой наряд с тем же выражением, с каким художник смотрит на своё творение: шорты из лёгкого денима, действительно короткие — такие, что край карманов выглядывал снизу, — и свободная белая футболка, которая сейчас была просто футболкой, но через секунду...

— Ошибаешься, Миннесота, — произнесла она, и её пальцы ловко подхватили нижний край футболки, завязывая его в аккуратный узел прямо под грудью.

Ткань натянулась, открывая полоску рельефного живота — Ив, в отличие от меня, не занималась черлидингом, но её тело было результатом ежедневных пробежек и часов, проведённых в университетском спортзале, и она знала об этом, и она знала, что другие тоже об этом знают, — и теперь этот узел, этот крошечный, казалось бы, незначительный жест, превратил её из «просто симпатичной девушки» в «девушку, которая заставляет оборачиваться».

— Вот теперь точно неприлично, — хмыкнула она, разглядывая себя в зеркале поверх моего плеча, и её улыбка была улыбкой женщины, которая точно знает, что делает, и точно знает, какой эффект это произведёт.

— Боже, ну ты и шлюшка, — выдохнула я, но в моём голосе не было ни капли осуждения — только чистое, незамутнённое восхищение, смешанное с лёгкой завистью, потому что Ив могла позволить себе такое, а я — нет, или, по крайней мере, мне так казалось.

— О да, детка, — Ив подмигнула мне в зеркало и плавно развернулась на пятке босой ноги (она ещё не обулась — её босоножки на танкетке ждали своего часа у входа, и я знала, что когда она их наденет, её рост приблизится к ста восьмидесяти сантиметрам, что делало её выше большинства парней в кампусе, — ещё один пункт в списке «почему Ив Равенна — это оружие массового поражения»). — Надень платье покороче.

— Куда ещё короче? — я возмущённо всплеснула руками, потому что платье и без того было достаточно коротким: когда я стояла прямо, оно доходило до середины бедра, а когда я садилась или, упаси боже, наклонялась, грозило продемонстрировать окружающим куда больше, чем я планировала. — Оно и так короткое, стоит наклониться вперёд — и всё непристойное открывается.

— Миннесота, — Ив положила руку мне на плечо и заглянула в глаза с той серьёзностью, с какой врачи сообщают диагноз, — называй вещи своими именами. Задницу. И стринги.

— Именно, — я щёлкнула пальцем, указывая на неё с видом человека, который только что выиграл спор, хотя, если разобраться, спора никакого не было. — Именно задницу и именно стринги. И я не хочу, чтобы первый день биомеханики запомнился всем как «тот день, когда Блэкмор наклонилась за упавшей ручкой и вся аудитория увидела то, что не следовало».

— Ну, — Ив наконец отошла от зеркала и направилась к своим босоножкам, — по крайней мере, это был бы запоминающийся первый день. И, уверена, Кейд бы оценил. Особенно ту часть, которая про стринги.

Я закатила глаза так сильно, что они чуть не остались в этом положении навсегда, и потянулась за своим рюкзаком — маленьким, кожаным, который я купила специально для таких случаев, когда нужно было выглядеть не как студентка, а как девушка, у которой есть стиль. Бросив в него блокнот, ручку, телефон, ключи от машины и тюбик с гигиенической помадой (на случай, если губы пересохнут от нервов — а я подозревала, что так и будет), я перекинула лямку через плечо и повернулась к двери, где меня уже ждала Ив, обутая в свои босоножки, от которых её рост действительно взлетел до небес, и с солнечными очками на макушке, потому что за окном, несмотря на октябрь, солнце всё ещё палило так, словно на дворе был июль.

— Готова? — спросила она, и в её голосе прозвучал тот самый азарт, который всегда предшествовал чему-то интересному — или опасному, что в случае с Ив было примерно одним и тем же.

— Готова, — ответила я, хотя внутри всё трепетало от смеси предвкушения и страха. Предвкушения — потому что где-то в этом же здании, в этой же аудитории, возможно, будет Кейд, и он увидит меня в этом платье, с этими волосами, в этих туфлях, и, может быть, его взгляд задержится на мне чуть дольше, чем позволяют приличия, и, может быть, он улыбнётся той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени ещё на парковке. Страха — потому что где-то в этом же здании, в этой же аудитории, возможно, будет Рейвен Деверо, и он увидит меня в этом платье, с этими волосами, в этих туфлях, и обязательно скажет что-нибудь язвительное, от чего моё хорошее настроение разлетится вдребезги, как стекло от удара камнем.

Мы вышли в коридор, где уже кипела утренняя жизнь общежития: из-за соседней двери доносился смех, где-то играла музыка, а в конце коридора две девушки в пижамах обсуждали что-то, энергично жестикулируя и явно забыв, что они вообще-то собирались идти на пары. Лампы дневного света гудели всё так же, как и всегда, половицы скрипели всё так же, как и всегда, но сегодня всё это казалось другим — более ярким, более насыщенным, как будто кто-то прибавил контрастности в настройках реальности.

— Как думаешь, — спросила Ив, когда мы спускались по лестнице (лифт опять был занят, и из него доносились звуки, похожие на борьбу с мебелью), — мы попали в одну группу?

— Должны, — ответила я, хотя внутри свернулся холодный узелок сомнения. — Мы же регистрировались вместе, в одно и то же время, через один и тот же портал. Если нас раскидали по разным группам, это будет... это будет дерьмо, Ив. Полное дерьмо.

— Потому что ты не хочешь сидеть на биомеханике одна, без моей моральной поддержки и моих комментариев про задницу Кейда?

— И это тоже, — согласилась я, распахивая входную дверь общежития и выходя в горячее октябрьское утро, где воздух пах пылью, бензином, жасмином и обещанием дня, который ещё даже не начался, но уже обещал быть длинным, странным и, возможно, судьбоносным. — Но в основном потому, что если нас раскидали, тебе достанется Элиас, а мне — Рейвен Деверо, и я этого не переживу. Я буквально этого не переживу, Ив, это будет конец моей академической карьеры, потому что я либо убью его, либо он меня, либо нас обоих выгонят за драку прямо в аудитории.

— Не драматизируй, — Ив поправила очки на макушке и взяла меня под руку, увлекая по дорожке в сторону учебного корпуса, где на втором этаже, в аудитории 207, через тридцать минут должна была начаться наша первая пара по биомеханике. — Во-первых, ты не знаешь, попадёт ли Деверо в нашу группу — на курс записались, наверное, человек сто, их наверняка разбили на подгруппы, и шанс, что вы окажетесь в одной, — он не то чтобы огромен. А во-вторых, даже если он там будет, ты просто проигнорируешь его. Сядешь подальше, будешь смотреть на Кейда, делать вид, что Деверо не существует, — что может быть проще?

— Ты права, — вздохнула я, хотя внутри всё равно копошилось то самое предчувствие, которое я научилась распознавать за годы общения с Ив: предчувствие того, что её «проще простого» обернётся катастрофой эпических масштабов. — Ты права. Может, он вообще в другую группу попал. Может, все футболисты попали в другую группу. Может, мне вообще не о чем волноваться.

— Именно, — Ив ободряюще сжала мой локоть. — И вообще, думай о Кейде. О его голубых глазах. О его заднице. О том, как он скажет: «Блэкмор, ты сегодня потрясающе выглядишь», и ты ответишь ему чем-то остроумным, что ты, надеюсь, уже придумала заранее, потому что твои импровизации обычно сводятся к «а... э... спасибо» и пунцовым щекам.

Я рассмеялась — и смех получился искренним, лёгким, разгоняющим тучи моего дурного предчувствия, — и мы ускорили шаг, потому что до начала пары оставалось двадцать пять минут, а нам ещё предстояло найти аудиторию 207, которая, по слухам, находилась где-то в конце коридора, за пожарной лестницей, в том крыле здания, куда обычно никто не ходил без особой нужды.

Корпус спортивных наук встретил нас запахом хлорки, резиновых матов и чем-то отдалённо напоминающим пот — запахом, который был неизбежен в здании, где тренировались спортсмены всех мастей, и который я за два года учёбы уже научилась игнорировать. Коридоры здесь были шире, чем в нашем корпусе естественных наук, а стены увешаны плакатами с изображениями знаменитых выпускников в спортивной форме и мотивационными цитатами типа «Боль — это слабость, покидающая тело» и «Чемпионами не рождаются — чемпионами становятся», и от всего этого веяло той особенной атмосферой, которую я всегда ассоциировала со стадионом, с тренировками, с потом, с криками тренера и с запахом свежескошенной травы.

Мы поднялись на второй этаж, прошли мимо пожарной лестницы — и упёрлись в дверь аудитории 207, которая была приоткрыта, и изнутри доносился приглушённый гул голосов. Я остановилась, переводя дыхание и поправляя волосы, которые немного растрепались после быстрой ходьбы, и бросила быстрый взгляд на Ив, которая ответила мне таким же взглядом — взглядом, который говорил: «Ну, вот и всё. Сейчас мы узнаем, кто внутри. И молимся, чтобы это был Элиас, а не Деверо».

Я толкнула дверь, и мы вошли.

Аудитория 207 оказалась куда больше, чем я себе представляла: просторное помещение с рядами столов, поднимающихся амфитеатром к дальней стене, с огромными окнами, выходящими на спортивный стадион (через которые сейчас лился тот самый неумолимый аризонский свет, заставлявший щуриться и жалеть о забытых в общежитии очках), и с целой толпой студентов, сгрудившихся внизу, возле преподавательского стола, за которым стоял профессор Накамура — невысокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти с седыми висками и планшетом в руках, который он держал так, словно это был не гаджет, а пульт управления космическим кораблём, — и, судя по тому, как внимательно он вглядывался в экран, распределение по группам только началось.

Мы с Ив пристроились у входа, стараясь не привлекать внимания и одновременно пытаясь разглядеть в этом скоплении народа знакомые лица, — но народу было так много, что отдельные фигуры сливались в одну пёструю, гудящую массу, и я различала только затылки, рюкзаки, чьи-то руки с бутылками воды и чей-то смех, доносившийся откуда-то из середины толпы, — а потом Накамура откашлялся, поправил очки на носу и начал зачитывать фамилии с той монотонной, ритмичной интонацией, которая бывает только у людей, проделывавших это сотни раз и уже не нуждающихся в паузах между словами.

— ...Чан, Кингстон, Фитцшер, Йонхансен — в двести двенадцатую аудиторию, — произнёс он, и десять человек, стоявших ближе всех к столу, тут же пришли в движение: зашелестели рюкзаки, затопали кроссовки, кто-то что-то спросил у соседа, кто-то уже направился к выходу, и через минуту в толпе образовалась заметная брешь, словно кто-то выдернул из пазла десяток кусочков разом.

— Грей, Стерлинг, Вальтер, Моретти, Холт, Кроу, Ривз, Беллини, Коста, Прайс — в двести тринадцатую.

Я вздрогнула, услышав первые две фамилии. Грей. Стерлинг. Ноа Грей и Калеб Стерлинг — оба из команды Деверо, оба третьекурсники, оба футболисты, — и когда они, перебрасываясь какими-то шуточками, которые я не расслышала, но которые вызвали смех у окружающих, двинулись к выходу в составе своей десятки, я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — то ли облегчение, то ли тревога, то ли и то и другое одновременно, потому что если Грей и Стерлинг попали в другую группу, то где же тогда...

— И Кейн, Найт, Синклер, Локвуд, Хантер, Кейдж, Ферраро, Д'Анджело, Ли, Хьюго — в двести четырнадцатую аудиторию, — Накамура оторвал взгляд от планшета и обвёл глазами оставшихся студентов, которых всё ещё было прилично — человек тридцать, не меньше, — и добавил с той суховатой, чуть усталой улыбкой, которая бывает у людей, привыкших к хаосу и научившихся находить в нём порядок: — Остальные — те, кого не назвал, — остаются здесь. Я буду курировать вашу группу на этот семестр.

Толпа снова зашевелилась, и я почувствовала, как внутри нарастает паника — быстрая, холодная, как вода из-под крана в январе, — потому что названные фамилии пролетели мимо моих ушей, и я не была уверена, прозвучали ли среди них «Блэкмор» и «Равенна», и если да, то в какую аудиторию нам идти, и почему мы всё ещё здесь, и вообще, как мы умудрились пропустить собственные фамилии, если они были — а если не были, то...

Ив, которая, кажется, испытывала те же сомнения, что и я (и которая, в отличие от меня, не стеснялась задавать вопросы даже профессорам), сделала шаг вперёд и подняла руку с той грацией, с какой послы поднимают руку на международных саммитах, призывая к вниманию.

— Эм, профессор Накамура! А Равенна и Блэкмор — в какой аудитории? Мы просто... пропустили, кажется.

Накамура опустил глаза в свой планшет, провёл пальцем по экрану — быстро, профессионально, без той мучительной медлительности, которая бывает у людей, не умеющих обращаться с техникой, — и через несколько секунд поднял взгляд на нас, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, смешанное с лёгким любопытством, как будто он уже предвидел, что эти две девушки, только что ворвавшиеся в его аудиторию, доставят ему немало хлопот в ближайшие месяцы.

— В этой, — ответил он коротко, и его палец указал на свободные ряды за нашими спинами. — Присаживайтесь на свободные места, девушки. Пара начинается через пять минут.

— Спасибо, — Ив улыбнулась той самой улыбкой, которая могла растопить айсберг и заставить строгого профессора простить опоздание на полчаса, и я, всё ещё чувствуя, как колотится сердце после этой маленькой паники, быстро оглядела аудиторию.

В первую секунду я искала Кейда — его светлые волосы, его широкие плечи, его профиль, который я научилась узнавать из тысячи даже на расстоянии, — и не нашла. Во вторую секунду я поняла, что Кейда здесь нет, что он, должно быть, попал в одну из тех семи аудиторий, куда только что отправили семь десятков студентов, и что единственный шанс увидеть его на этой паре — если бы он оказался в нашей группе — только что растаял, как утренний туман над пустыней. Разочарование накрыло меня тёплой, душной волной — не катастрофическое, не такое, от которого хочется плакать или крушить мебель, но достаточно ощутимое, чтобы мои плечи опустились, а вздох, вырвавшийся из груди, получился чуть более тяжёлым, чем я планировала.

Но, как выяснилось в следующую же секунду, разочарование было не единственным чувством, которое мне предстояло испытать этим утром. Потому что, скользя взглядом по лицам оставшихся в аудитории студентов — тем, кого не назвали и кто, следовательно, будет сидеть здесь весь семестр под чутким руководством профессора Накамуры, — я наткнулась на знакомую фигуру в третьем ряду, и моё сердце, которое только что тоскливо сжалось от отсутствия Кейда, внезапно рухнуло в пятки.

Рейвен Деверо.

Он сидел, развалившись на стуле с той вальяжной небрежностью, которая была его фирменным стилем, вытянув длинные ноги в проход и скрестив руки на груди, и смотрел прямо на меня — смотрел, судя по всему, уже какое-то время, потому что его карие глаза были прищурены, а на губах играла та самая ухмылка, которую я ненавидела больше всего на свете: ухмылка человека, который только что стал свидетелем чужого промаха и теперь наслаждается моментом. Рядом с ним, на соседнем стуле, полубоком сидел Кай Ашер, который тоже заметил нас и теперь махал рукой с энтузиазмом человека, встретившего старых друзей на необитаемом острове, а чуть поодаль, через два ряда от них, я разглядела Элиаса Норта — он сидел прямо, как натянутая струна, и смотрел на Ив, а его лицо озаряла та самая тёплая, чуть смущённая улыбка с ямочкой на левой щеке, от которой моя подруга, по её собственному признанию, теряла способность формулировать предложения длиннее трёх слов.

— Бекка, тут Элиас! — прошептала Ив, и в её голосе прозвучала такая смесь восторга и паники, словно она только что обнаружила у себя под кроватью единорога и теперь не знала, что с ним делать.

— Вижу, — ответила я, продолжая сканировать аудиторию и чувствуя, как внутри нарастает уныние. — И Ашер. И... — я не договорила, но мой взгляд, метнувшийся обратно к третьему ряду, был достаточно красноречив.

— И Деверо, — закончила за меня Ив, и её голос прозвучал так, словно она только что обнаружила у себя под кроватью не единорога, а дохлую мышь. — Ну, могло быть хуже.

— Каким образом? — прошипела я, наклоняясь к её уху. — Каким образом это могло быть хуже, Ив? Кейда нет, зато есть Деверо, и он будет сидеть в этой же аудитории, на этой же паре, весь чёртов семестр, и смотреть на меня вот так, — я мотнула головой в сторону третьего ряда, где Рейвен всё ещё не отводил взгляда, и его ухмылка стала, кажется, ещё шире, хотя, возможно, мне это просто казалось, — и комментировать каждое моё движение, и бесить меня одним своим существованием!

— Ну, — Ив задумалась на секунду, приложив палец к подбородку, — могло быть хуже, если бы Кейд был в другой группе, а Деверо сидел бы с нами... ой, подожди. Это именно то, что случилось.

— Именно, — подтвердила я мрачно, и мы, не сговариваясь, двинулись вверх по ступеням амфитеатра — туда, где ряд был самым верхним, самым дальним, самым удалённым от третьего ряда и от его обитателей, и где возле окна как раз пустовали два стула, словно специально приготовленные для двух морских биологов, которые хотели только одного: чтобы этот семестр прошёл как можно более незаметно и безболезненно.

Мы сели, и я с облегчением обнаружила, что с нашего места открывается прекрасный вид на всю аудиторию — кроме, разве что, нижних рядов, которые частично заслоняла колонна, — но зато и те, кто сидел внизу, не могли нас видеть, если специально не оборачивались. Идеально. План был таков: сидеть тихо, записывать лекции, не привлекать внимания, а при встрече с Деверо в коридоре — делать вид, что я его не замечаю, и проходить мимо с гордо поднятой головой, как айсберг мимо «Титаника».

Ив тем временем уже успела вытащить из рюкзака свой блокнот (ярко-жёлтый, с наклейкой в виде осьминога, держащего в щупальцах табличку «Не трогай мой блокнот») и теперь разглядывала аудиторию поверх моей головы, явно высматривая кого-то внизу.

— Блин, тут нет Кейда, — констатировала она таким тоном, словно сообщала о неурожае или отмене любимого сериала. — Ну, ничего страшного. Зато тут есть Элиас. И это, — она повернулась ко мне и улыбнулась той самой улыбкой, которая была призвана подбодрить, но почему-то вызывала обратный эффект, — главное. А с Деверо ты как-нибудь справишься. Просто не смотри на него. Просто представь, что его нет. Просто игнорируй.

— Легко сказать, — буркнула я, доставая из рюкзака свой блокнот (скучный, чёрный, без наклеек, но зато с кучей записей по физиологии кальмаров, которые я так и не дописала) и раскладывая его на столе с тем чувством обречённости, с каким солдаты роют окопы перед боем. — Он сидит в третьем ряду, Ив. В третьем. Прямо по центру. Куда бы я ни посмотрела — он будет в поле зрения. Даже если я буду смотреть в потолок, я буду знать, что он там, внизу, со своей дурацкой ухмылкой и своими дурацкими плечами, которые он вечно разворачивает так, словно они — подарок человечеству.