Вне Игры Тринадцатого

Я выживу. Я должна. Ради него. Ради себя. Ради всего, что ещё впереди.

Я закрыла за собой дверь кабинета доктора Ли и на секунду замерла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене. Грудь сдавило так, будто на неё положили бетонную плиту. Я ощущала каждый удар сердца — он отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Моё тело. Моё предательское, сломанное тело, которое я пыталась полюбить заново после рецидива. Я думала, мы с ним заодно. Я думала, оно борется вместе со мной. А оно снова меня подвело. Почки. Обе. Пересадка. Разрез. Чужие органы внутри меня. И снова боль, снова реабилитация, снова белые стены.

Я шла по коридору медленно, как во сне. Мои тапочки еле слышно шуршали по линолеуму. В голове гудело. Хотелось закричать, разбить что-нибудь, убежать, но вместо этого я толкнула дверь своей палаты и вошла внутрь.

Ив сидела на моей кровати, скрестив ноги, и листала мой учебник. Её афро-кудри были стянуты шёлковым платком с принтом из ананасов, а на носу сидели очки в тонкой оправе, которые она надевала только когда читала. Она подняла голову и тут же скривилась.

— Эй, Бекка, как ты читаешь это дерьмо? Тут же ни слова не понятно. Это вообще на каком языке? Я пыталась прочитать хотя бы страницу, и у меня мозг вскипел. Ты реально это понимаешь?

Она быстро перелистывала десятки страниц, даже не вчитываясь, просто демонстрируя, насколько эта книга для неё непостижима. А потом она подняла глаза и увидела моё лицо.

— Эй? — она отложила книгу в сторону, и её голос изменился — исчезла вся весёлость, осталась только тревога. — Что случилось?

Она резко встала с кровати и подошла ко мне. Её ладони легли мне на плечи, и я почувствовала их тепло сквозь ткань больничного халата. Ив заглядывала мне в глаза, и я видела, как её собственные глаза наполняются страхом — не за себя, а за меня. Этот страх был мне знаком. Я видела его в зеркале каждый день.

— Мне требуется пересадка обеих почек.

— ЧТО?! — Ив отдёрнула руки и закрыла рот ладонями. На секунду она замерла, а потом медленно покачала головой, как будто пыталась отогнать услышанное. — Это шутка какая-то? Если так, то это не смешно, Бекка. Вообще не смешно. Это самая несмешная шутка в истории человечества.

— Нет, Ив, это не шутка. — Мой голос прозвучал глухо, устало. Я провела рукой по лицу, стирая остатки слёз, но они всё равно продолжали течь. — А лучше бы была. Лучше бы это была шутка. Потому что меня задолбало это дерьмо. Мне врали врачи и родители, все вокруг в течение трёх месяцев знали, что я лягу под нож, но никто мне этого не сказал! Никто! Они все — мама, папа, доктор Ли, доктор Кори — они все смотрели на меня, улыбались, говорили «всё будет хорошо», а сами знали, что меня ждёт пересадка. Знали, что гемодиализ — это не лечение, а подготовка. Знали и молчали. Три месяца, Ив. Три месяца лжи.

— Дерьмо, — выдохнула Ив. Её лицо побледнело, и я видела, как она пытается переварить информацию. — Подожди. Твои родители знали? Они специально...

— Да. Они попросили врачей ничего мне не говорить. Чтобы я «жила надеждой». Чтобы я верила, что всё образуется. — Я горько усмехнулась. — Как будто надежда может заменить работающие почки, как будто вера может отменить трансплантацию.

— Это... это просто... — Ив сжала кулаки, и я видела, как её ноздри раздуваются от гнева. — Я сейчас поеду к ним и скажу всё, что думаю! Как они могли? Ты их дочь, а не ребёнок! Ты совершеннолетняя! Ты имела право знать!

— Не надо, Ив. Я сама с ними поговорю. Позже. Сейчас у меня нет на это сил. — Я снова провела рукой по лицу, и мои пальцы дрожали. — Мне нужно поговорить с Рейвеном. Операция назначена в день его игры. Он ждёт меня на трибуне. Он думает, что я буду там, в его джерси. А я... я буду лежать на операционном столе с разрезанным животом.

— Дерьмо, — повторила Ив, но теперь это слово прозвучало иначе — тихо, почти шёпотом, как молитва. Она обняла меня, крепко, и я уткнулась лицом в её плечо. От неё пахло цитрусовым кремом и чем-то цветочным — её любимые духи. Этот запах был знакомым, родным, и на секунду он принёс мне утешение. — Мы справимся, Бекка. Ты и я. Как всегда. Я буду с тобой. На каждой процедуре, на каждой операции, на каждом шаге. Ты не одна. Слышишь? Ты не одна.

Я кивнула, не в силах говорить. Мы стояли так несколько минут — две подруги посреди больничной палаты, — и мир за окнами продолжал жить своей жизнью. Солнце светило, пальмы качались на ветру, где-то вдалеке гудела машина, а здесь, внутри, мы держались друг за друга, потому что больше ничего не оставалось.

— Ты позвонишь ему? — тихо спросила Ив.

— Нет. Я хочу сказать это лично, он должен узнать от меня.

— Правильно. Так будет правильно. Хочешь, я привезу его? Прямо сейчас? Я могу съездить, это недолго.

— Нет, он на тренировке. У них сегодня вечерняя. Я дождусь его здесь. Он придёт.

— Хорошо. — Ив отстранилась и посмотрела мне в глаза. — Бекка, ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты пережила всё это дерьмо, и ты переживёшь операцию. Слышишь? А потом мы поедем в Австралию. И будем изучать твоих дурацких осьминогов. И всё будет хорошо.

— Ты правда веришь в это?

— Я знаю это.

Я слабо улыбнулась — впервые за этот разговор. Ив всегда знала, что сказать. Даже когда всё шло к чёрту, даже когда мир рушился, она находила слова. Она была моей скалой, моим якорем, моей сестрой по духу. И я не знаю, что бы я делала без неё.

Рейвен пришёл спустя несколько часов, когда солнце уже село за пальмы и больничные коридоры погрузились в тишину. Я слышала его шаги ещё до того, как он постучал в дверь, — эту уверенную, чуть тяжёлую поступь, которую узнала бы из тысячи. Он вошёл, всё ещё в тренировочной форме, с мокрыми после душа волосами и усталым, но тёплым взглядом. В руках у него был пакет из «У Бинса» — я почувствовала запах круассанов с миндалём, моих любимых, — и стаканчик с кофе. Он всегда приносил мне что-нибудь. Всегда. Даже когда я не просила.

— Привет, зайка, — сказал он, ставя пакет на тумбочку и наклоняясь, чтобы чмокнуть меня в щёку. Его губы были прохладными после улицы, но прикосновение — нежным, как всегда. — Как дела? Ты сегодня последнюю процедуру прошла, да? Я так горжусь тобой. Кори сказал, что ты была молодцом.

Он сел на стул рядом с моей кроватью и взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими, и я почувствовала знакомые мозоли на его ладони — мозоли от мяча, от тренировок, от бесконечных бросков. Я так любила эти руки.

А потом он посмотрел на меня внимательнее. Его улыбка чуть дрогнула.

— Почему ты грустная? — спросил он, и в его голосе уже была тревога. — Что-то случилось? Тебе плохо? Позвать медсестру?

— Потому что мне нужна пересадка обеих почек, — сказала я, и каждое слово упало в тишину палаты, как камень в воду. Я произнесла эту фразу уже, наверное, в десятый раз за день, и она начала казаться мне почти обыденной, почти нормальной, что было самым страшным. Как же я устала повторять эти грёбаные слова. Как же я устала от всего этого.

Но Рейвен ничего не ответил.

Я подняла на него глаза, ожидая увидеть шок. Ожидала, что он побледнеет, что его лицо исказится от ужаса, что он начнёт задавать вопросы — «как?», «почему?», «когда?». Я готова была к этому. Я репетировала этот разговор в своей голове последние несколько часов, лёжа на кровати и глядя в потолок, но его реакция была другой. Он не выглядел удивлённым. Он не выглядел шокированным. Его лицо было... спокойным. Слишком спокойным. И в этом спокойствии было что-то пугающее. Что-то, что заставило моё сердце сжаться.

Он смотрел на меня, и в его карих глазах была боль. Глубокая, старая боль, которую он носил в себе уже давно, которая не была новой, которая не была реакцией на мои слова, которая была узнаванием.

Он знал. Он уже знал.

— Операция назначена в день вашей игры, — продолжила я, и мой голос дрогнул. — Я не смогу прийти, Рей.

— Я знаю, — сказал он.

И в палате повисла тишина. Такая глубокая, такая плотная, что я слышала, как капает вода из крана в ванной, как гудит вентиляция, как где-то вдалеке пиликает монитор. Тишина, которая была громче любого крика.

— Что? — мой голос прозвучал почти шёпотом. Я отдёрнула руку. — От... куда?

— Я узнал об этом ещё два месяца назад, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. Он не отводил взгляда, но я видела, как его пальцы сжались в кулаки на коленях. — Когда ты только попала в больницу, когда врачи начали говорить о том, что случай серьёзный. Я... я не мог просто сидеть и ждать, Бекка. Я должен был что-то делать. Я напряг родителей, я искал лучших врачей по всей стране и за её пределами, в Мехико, в Лос-Анджелесе, в Хьюстоне, везде, где только мог. Я хотел, чтобы тебе оказали лучшее лечение. Чтобы у тебя был шанс. И когда я пришёл к доктору Ли со всеми этими контактами, со всеми рекомендациями, которые мне прислал отец, она... она сообщила мне об этом. Сказала, что без пересадки не обойтись, что твои почки поражены сильнее, чем они думали изначально, что нужен донор, и, что они уже начали подготовку.

— То есть... — мой голос сорвался, и я почувствовала, как внутри что-то ломается, не просто трескается — разбивается вдребезги. — И ты мне врал...

— Бекка, прости меня. — Он потянулся к моей руке, но я отдёрнула её. Его пальцы замерли в воздухе, и он медленно опустил их обратно на колени. — Я был вынужден. Твои родители... они попросили ничего тебе не говорить. Они думали, что так будет лучше. И я... я согласился. Я думал, что так будет лучше, я думал, что если ты будешь верить, что всё налаживается, то ты будешь сильнее, что надежда поможет тебе пройти через всё это.

— Ты мой парень, — произнесла я, и мой голос дрожал от слёз, от ярости, от всего сразу. — Ты — единственный человек, которому я доверяла больше всех. Больше, чем родителям, больше, чем Ив, больше, чем кому-либо. И ты не сказал мне об этом. Я понимаю родителей — они всегда пытаются меня защитить, даже когда это неправильно, но ты, Рей... ты должен был быть на моей стороне, ты должен был сказать мне правду.

— Я знаю. — Он опустил голову, и я видела, как его плечи дрожат. Рейвен Деверо, квотербек «Гост Сторм», человек, который никогда не показывал слабость на поле, сейчас сидел передо мной и выглядел совершенно разбитым. — Я знаю, что поступил как уёбок, не рассказав тебе об этом. Я думал об этом каждый день, каждую ночь, каждый раз, когда я приходил к тебе, каждый раз, когда ты улыбалась и говорила, что всё налаживается, каждый раз, когда ты строила планы на будущее, я чувствовал себя последним предателем, но я, клянусь, хотел только лучшего для тебя.

Он поднял глаза, и в них стояли слёзы. Настоящие, не те, что бывают от ветра или усталости. Слёзы, которые он не мог сдержать.

— Я видел, во что ты превращалась в больнице. Ты увядала, Бекка. С каждым днём. Твоя кожа становилась серой, твои глаза тускнели, ты переставала улыбаться. Ты лежала на этой кровати, подключённая к аппаратам, и выглядела так, будто из тебя выкачивают жизнь. Я не хотел тебя грузить ещё и этой новостью. Я боялся, что если ты узнаешь, что тебе нужна пересадка, что всё гораздо серьёзнее, чем ты думаешь, ты просто... сломаешься. Перестанешь бороться. А я не мог этого допустить. Я не мог тебя потерять.

Он замолчал на секунду, переводя дыхание, и продолжил:

— А потом было Рождество. Ты приехала домой, и я увидел тебя другой. Ты смеялась, ты ела, ты спорила с Бабулей и строила планы. Твои щёки порозовели, твои глаза снова засияли. Ты начала приходить в норму. И я просто... не смог. Не смог рассказать тебе после этого, не смог разрушить то, что только начало восстанавливаться. Прости меня, Ребекка. Прости, что я не сказал тебе раньше. Прости, что я струсил. Прости, что я думал, что так будет лучше. Я был неправ.

В палате снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не холодной, не враждебной. Наполненной болью — его болью, моей болью, нашей общей болью Я смотрела на него — на этого парня, который прошёл через всё это вместе со мной, который держал меня за руку, который врал мне, потому что думал, что так меня защитит, — и чувствовала, как гнев медленно уступает место чему-то другому. Не прощению. Ещё нет. Но, может быть, началу прощения.

— Ты должен был сказать мне, — повторила я, но теперь мой голос звучал мягче. — Я не фарфоровая кукла, Рей. Я не сломаюсь от правды. Я сильнее, чем ты думаешь.

— Я знаю, — прошептал он. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Именно поэтому я должен был тебе довериться. Я ошибся. И я готов провести всю оставшуюся жизнь, искупая эту ошибку, если ты мне позволишь.

Я долго смотрела на него, а потом медленно протянула руку и накрыла его пальцы своими. Его ладонь была тёплой, и я почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения.

— Операция в день твоей игры, — сказала я тихо. — Ты пойдёшь на поле, а я буду на столе. Ты будешь забивать тачдауны, а меня будут резать.

— Я не пойду на игру, — сказал он, и его голос прозвучал твёрдо. — Я буду здесь. С тобой. Плевать на игру. Плевать на тачдауны. Ты важнее.

— Нет, — я покачала головой. — Ты пойдёшь на игру. Ты выйдешь на поле и забьёшь столько тачдаунов, сколько никогда в жизни не забивал. Ради меня. Обещай мне.

Он долго смотрел на меня, а потом кивнул.

— Обещаю. Я забью за тебя. Каждый грёбаный тачдаун — для тебя.

— Вот и хорошо, — я слабо улыбнулась. — А теперь дай мне круассан. Я устала, и мне нужно поесть.

Он улыбнулся в ответ и потянулся к пакету из «У Бинса». Мы сидели в тишине, ели круассаны и смотрели, как за окном темнеет небо. И где-то глубоко внутри, под слоями страха, гнева и боли, я знала: мы справимся. Вместе.

Глава 39. Линия ворот

Линия ворот — это последний рубеж,

который отделяет победу от

поражения, и ты стоишь на этой

линии, а перед тобой — стена, и ты

знаешь, что если не пробьёшь её

сейчас, то не пробьёшь никогда, и

ты делаешь шаг вперёд, потому что

больше нечего терять, и где-то в

этот же самый момент на другом

конце города кто-то другой тоже

стоит на своей линии ворот — между

жизнью и смертью, между надеждой и

пустотой, — и вы оба делаете этот

шаг, не зная, чем всё закончится,

но зная, что отступать некуда.

Рёна Окацуки

Ребекка

— Операция назначена на шесть, Ребекка, ты же ничего не ела и не пила с полуночи? — спросила медсестра Келли, сверяясь с планшетом, который она держала в руках. Её пальцы быстро скользили по экрану, отмечая какие-то пункты в моей карте. Сегодня она была особенно сосредоточенной — никаких лишних улыбок, только деловая собранность, которая бывает у людей перед важным событием.

— Нет, — ответила я, болтая ногами, сидя на краю кушетки в процедурном кабинете. Мои пятки легонько стучали по металлическому основанию кушетки — тук-тук-тук, — и этот ритмичный звук немного успокаивал. Я смотрела на свои колени, на бледную кожу, на тонкую голубую больничную сорочку, которую мне выдали сегодня утром. Она пахла стерильностью и чем-то химическим — обычный больничный запах, к которому я так и не привыкла за эти месяцы.

— Хорошо. Сейчас закончим обследование перед операцией и направим на подготовку. Это займёт около часа. Потом — душ, бритьё, все стандартные процедуры. Ты знаешь, как это бывает.

— Угу, — я продолжала болтать ногами, глядя в окно. За стеклом был уже вечер. Где-то там, за этими стенами, просыпался кампус, где-то там Рейвен, наверное, уже надевал форму, затягивал шнурки на бутсах, слушал, как Кай травит свои дурацкие шутки в раздевалке, где-то там трибуны готовились заполняться зрителями, а я была здесь.

Я вздохнула. Сегодня игра, и я не смогу на ней присутствовать. Эта мысль засела где-то в груди, как заноза, которую невозможно вытащить. Я так хотела быть там, так хотела стоять на трибуне, в его джерси, с помпонами в руках, и кричать кричалку вместе с девочками. «Кто мы? Призраки! Кто здесь? Призраки! Кто победит? Призраки!» Я помнила каждое слово, каждое движение, каждый ритм. Я помнила, как мы репетировали эту кричалку на тренировках — Хлоя орала на нас, Рина путала слова, Мэдди смеялась, — и как мы в итоге довели её до совершенства. Я помнила, как стояла на вершине пирамиды, раскинув руки, и чувствовала себя непобедимой.

А теперь я сижу здесь, в больничной сорочке, и меня готовят к операции.

Родители ждут в зале ожидания. Я знала это, хотя не видела их — медсестра сказала, что они приехали рано утром, ещё до рассвета. Мама, наверное, сидит на краешке стула, сжимая в руках сумочку, и смотрит на дверь, ожидая новостей. Папа, наверное, стоит у окна, засунув руки в карманы, и пытается сохранять спокойствие, хотя внутри у него всё кипит. Ив тоже там — она отказалась уходить, хоть я и говорила ей прийти на игру и поддержать Элиаса и Рея вместо меня. «Ты с ума сошла? — сказала она, когда я предложила это. — Я буду сидеть в этом чёртовом зале ожидания столько, сколько потребуется. Элиас поймёт. Рейвен поймёт. А ты — ты моя лучшая подруга, и я тебя не брошу». И она, конечно, осталась, Ив Равенна никогда не бросала своих.

Медсестра проделала последние процедуры — измерила давление, проверила пульс, взяла кровь на экспресс-анализ, — и отпустила меня. В коридоре меня тут же перехватила другая медсестра — пожилая, с короткой стрижкой и бейджем «Рут», которая когда-то давала мне леденцы после процедур в детстве. Она повела меня на подготовку: душ с антисептическим мылом, от которого кожа становилась сухой и стянутой, бритьё в тех местах, где будут разрезы, обработка кожи специальным раствором. Я стояла под горячей водой и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько месяцев назад я стояла под душем после тренировки, смеялась с девочками, строила планы, а теперь — готовлюсь к пересадке органов.

Я вообще не переживаю. Странно, да? Мне должны разрезать живот, вытащить мои больные почки и заменить их чужими, здоровыми, а я сижу и болтаю ногами, как будто жду автобус. Может, это шок, может, это усталость, а может, это просто понимание того, что от меня сейчас ничего не зависит. Всё, что я могла сделать, я сделала. Я прошла все процедуры, сдала все анализы, соблюдала все предписания. Теперь — дело за врачами.

Перед тем как меня повели в душевую, я попросила Ив написать сообщение Рею. Сама я не могла — телефон уже забрали, все личные вещи должны были остаться в палате. «Напиши ему, что я его люблю. Что я буду ждать его завтра, после игры. Что я горжусь им. И пусть он забьёт столько тачдаунов, сколько никогда не забивал». Ив кивнула, и я видела, как её пальцы быстро забегали по экрану. А потом она показала мне сообщение перед отправкой — короткое, но в нём было всё: «Рей, это Ив. Бекка просила передать, что она тебя любит. Она будет ждать тебя завтра, после игры. И пусть ты забьёшь столько тачдаунов, сколько никогда не забивал. Она гордится тобой. Операция скоро. Всё будет хорошо».

Как же мне его не хватает. Его голоса, его рук, его дурацких шуток про «зайку». Я закрыла глаза и попыталась представить его лицо — карие глаза с золотыми искрами, кривоватую усмешку, каштановый ёжик волос, который он вечно приглаживал ладонью. Я представила, как он стоит на поле, в своём джерси с номером тринадцать, и смотрит на трибуны, ищет меня глазами. И не находит. Но он знает — я с ним.

Рейвен

Я сидел в раздевалке и завязывал бутсы. Пальцы работали автоматически — петля, затяжка, петля, затяжка, перекрестье, бант, — а мысли были далеко. Сегодня игра. Важная игра. И я должен был быть сосредоточен, собран, готов, но где-то в груди, под рёбрами, сидел холодный ком тревоги, который не проходил, сколько ни пытайся его игнорировать. Там, в больнице, сейчас готовили к операции Ребекку. Мою Ребекку. Мою зайку. И я не мог быть рядом.

В раздевалке стоял привычный гул — парни переодевались, перебрасывались шутками, проверяли экипировку. Но сегодня всё было иначе. Тише. Как будто все знали, что что-то происходит. Кай, который обычно не замолкал ни на минуту, сидел рядом со мной на скамейке и молча перематывал ленту на запястье. Деклан стоял у своего шкафчика, проверяя наколенники, но его взгляд то и дело возвращался ко мне.

— Рей, как там Бекка? — спросил наконец Кай, и его голос был серьёзным, без обычных шуточек. Он отложил ленту и повернулся ко мне.

— У неё скоро операция, — ответил я, и слова дались с трудом. — Пересадка почек. Сейчас, наверное, уже готовят. Я так переживаю за неё. Не могу сосредоточиться. Всё время думаю о ней.

— Бешеная Бекс сильная, — сказал Кай, и его рука легла мне на плечо. — Она справится. Она всегда справляется. Ты же знаешь.

— Ага, — поддержал Деклан, подходя ближе. Его рыжие волосы торчали во все стороны, но в глазах была та самая решимость, которую я видел у него только перед важными матчами. — Поедем к ней втроём после игры. Ты, я, Кай. Привезём ей фруктов, цветов, всё такое. Она будет рада. А пока — игра. Ты обещал ей забить много тачдаунов.

— Да, — я выпрямился и посмотрел на них. — Я ей обещал. И я сдержу обещание. Каждый грёбаный тачдаун — для неё. Каждый ярд — для неё. Вся игра — для неё.

— Вот это настрой! — Кай хлопнул меня по плечу и ухмыльнулся той ухмылкой, которая всегда означала, что он готов к бою. — Давай, брат, покажем им всем! Покажем, что «Гост Сторм» — это не просто команда. Это семья. И мы своих не бросаем.

Я затянул последний узел на бутсах и встал. Достал телефон, чтобы в последний раз проверить сообщения перед тем, как убрать его в шкафчик. И увидел его. Сообщение от Ив. Я открыл его, пробежал глазами, и сердце сжалось. «Бекка просила передать, что она тебя любит. Она будет ждать тебя завтра, после игры». Я перечитал его трижды, а потом набрал ответ: «Я тоже люблю тебя, Зайка. Я приду после игры. Я горжусь тобой. Держись. Всё будет хорошо».

Я убрал телефон в шкафчик и захлопнул дверцу. Астор уже построил команду, и мы вышли из раздевалки через туннель. Звук трибун нарастал с каждым шагом — сначала как далёкий гул, потом как рокот прибоя, и наконец, когда мы выбежали на поле, он обрушился на нас, как волна. Прожекторы слепили глаза, оркестр играл наш гимн, и болельщики в бордовом и золотом скандировали: «Гост Сторм! Гост Сторм!» Я стоял на газоне, смотрел на трибуны и думал о ней. О том, как она лежит сейчас на операционном столе, а врачи склоняются над ней. О том, как она считает от пятнадцати до нуля. О том, что она обещала ждать меня завтра. И я знал: я должен выиграть. Ради неё. Ради всего, что между нами.

Ребекка

Я лежала на операционном столе на животе, абсолютно голая, и чувствовала, как холодный воздух операционной касается моей кожи. Стыд и срам — это было первое, что пришло в голову, когда я поняла, в какой позе нахожусь, но потом я вспомнила, что эти люди — профессионалы, что они видели сотни, тысячи таких пациентов, как я, и что им совершенно всё равно, как я выгляжу. Им важно другое: мои почки, мои сосуды, мои ткани. Я для них — не обнажённое тело, а сложная медицинская задача, которую нужно решить.

В операционной было светло — слишком светло, — и холодно. Огромные лампы над головой светили так ярко, что я зажмурилась. Вокруг меня суетились люди в зелёных халатах и масках — хирурги, анестезиологи, медсёстры. Кто-то поправлял капельницу, кто-то проверял мониторы, кто-то раскладывал инструменты на металлическом столике, и они позвякивали при каждом движении.

— Ну что, готова, Ребекка? — раздался голос главного хирурга. Он стоял у изголовья, и я видела только его ноги. — Сегодня у тебя будут здоровые почки! Донорами были красивые девушки. Когда они узнали, что тебе требуется помощь, они с радостью пожертвовали своими органами для тебя. Они сказали, что если могут спасти чью-то жизнь, то обязаны это сделать.

— Рада это слышать, — ответила я, и мой голос прозвучал чуть глухо из-за того, что я лежала лицом вниз. — Мир ещё не обречён, есть хорошие люди.

— Это точно, — подтвердил хирург. — Ну что ж, Бекка, пора байки. Проснёшься — а голова будет раскалываться, как после хорошей пьянки, но это нормально. Это пройдёт.

— Не привыкать тогда, — прохихикала я, хотя смех вышел нервным. Я вспомнила ту ночь на Хэллоуин, когда я выпила всё, что горело, и на следующий день моя голова действительно раскалывалась, тогда рядом была Ив, которая поила меня кофе и смеялась над моими страданиями. Сейчас рядом были врачи, но я знала: Ив ждёт в зале ожидания. И родители ждут. И Рейвен — пусть не здесь, пусть на поле, — но он со мной.

Мне надели маску для подачи наркоза. Она пахла пластиком и чем-то сладковатым, и я почувствовала, как газ начинает заполнять мои лёгкие. Анестезиолог — молодая женщина с добрыми глазами — наклонилась ко мне.