Вне Игры Тринадцатого

— Боже, утка восхитительна, — не смогла я удержаться. Слова вырвались сами собой, как вздох, как молитва, как признание в любви. Я посмотрела на Бо, и он сиял.

— Это я приготовил, — гордо заявил он, выпятив грудь и расправив плечи так, словно только что выиграл чемпионат мира. Его усы, которые обычно топорщились в разные стороны, сейчас, казалось, тоже выражали гордость. — Сам. Своими руками. С шести утра. Мариновал, фаршировал, запекал. Трижды проверял температуру в духовке. Это моя лучшая утка за последние пять лет.

— Очень вкусно, — подтвердил Рейвен, и в его голосе было искреннее уважение. Он уже успел попробовать кусочек и теперь смотрел на Бо с тем выражением, которое обычно приберегал для особо удачных тактических схем. — Правда, очень. Я не знаю, что вы туда добавили, но это...

— Это секретный ингредиент, — перебил Бо, и его глаза загадочно блеснули. — Рецепт моей бабушки. Передаётся из поколения в поколение. Я мог бы рассказать, но тогда мне придётся тебя убить.

— Не убивай его, — вставила я, — он мне ещё нужен.

— Тогда пусть остаётся в неведении, — Бо подмигнул Рейвену.

— Ну... — протянула Бабуля Шелди, и её голос, как всегда, разрезал общий гул, как нож разрезает масло. Она сидела в своём кресле, прямая, как трость, которую она держала в руке, и смотрела на Бо с тем выражением, которое было у неё только для него — смесь снисхождения и чего-то похожего на привязанность, глубоко запрятанную под слоями сарказма. — Для твоих кривых рук, Бо-бо, удивительно, что получилось вполне себе съедобно.

— Ох, Бабуля Шелди, — Бо прижал руку к сердцу и изобразил глубокую признательность, — это высшая похвала для меня. Я буду помнить этот момент до конца своих дней. Я запишу его в свой дневник. Я расскажу об этом своим внукам.

— Не называй меня так, поганец, — прошипела Бабуля, но в её глазах, где-то глубоко под слоем напускной суровости, блеснула искорка, которая появлялась у неё только тогда, когда она общалась с Бо. Они вечно пикировались, но я знала: она любит его. По-своему. Так, как умеет.

— Ведьма, — фыркнул Бо, но так тихо, что Бабуля не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Хейли, сидевшая рядом с ним, пихнула его в бок локтем — не сильно, но достаточно, чтобы он чуть не подавился уткой, — и улыбнулась.

— Веди себя прилично, — прошептала она.

— Я всегда веду себя прилично, — ответил он, потирая бок. — Это она первая начала.

— Ей восемьдесят два, ей можно.

— Это возрастная дискриминация.

— Это семейная традиция, Бо-бо. Привыкай.

— Я привыкаю уже тридцать два года, и всё равно каждый раз как в первый.

Бабуля Шелди отложила вилку — аккуратно, на край тарелки, — и взяла свой бокал с хересом. Она сделала маленький глоток, прикрыла глаза на секунду, а потом открыла их и обвела взглядом всех сидящих за столом. В этом взгляде было что-то древнее, что-то почти магическое, как будто она видела не просто нас, сидящих за рождественским столом, а целую вереницу поколений, уходящую в прошлое и будущее.

— Что ж, — произнесла она, и её голос стал глубже, торжественнее, — время рождественских историй.

По столу прокатилась волна стонов. Бо уронил голову на руки, словно ему только что объявили приговор. Хейли закатила глаза с таким драматизмом, что могла бы соперничать с актрисами немого кино. Папа откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок, будто искал там спасения. Даже мама, которая обычно поддерживала Бабулю во всём, чуть поджала губы.

— Ну не-ет! — простонал Бо, и его голос был полон такого искреннего отчаяния, что я чуть не рассмеялась.

— Не надо, пожалуйста! — взмолилась Хейли. — Только не про клоуна-убийцу!

— Ма, давай без этих историй хотя бы это Рождество! — предприняла последнюю попытку мама. — У нас гость. Он ещё не привык. Он может не выдержать.

— Все закрыли рты! — Бабуля хлопнула ладонью по столу так, что бокалы звякнули, а Бо подпрыгнул на стуле. — Иначе завтра мы поедем в Пенсильванию, и вы будете полоть мои грёбаные грядки! Все. Включая гостя. Особенно гость. Он молодой и сильный.

— Мама! — ахнула Черри, прижимая руку к груди. — Тут дети!

— Уверена, эти дети хуже меня выражаются, — прохихикала Бабуля, и мы с Реем переглянулись. В его карих глазах плясали чертики, которые я так любила, — и я была уверена, что в моих глазах тоже. Мы оба знали: мы выражаемся гораздо хуже. Гораздо, гораздо хуже.

Бабуля Шелди откашлялась и начала. Её голос изменился — стал ниже, мягче, с теми бархатными нотками, которые бывают у опытных рассказчиков. Она держала паузы именно там, где нужно, и её слова падали в тишину, как капли дождя в воду.

— Это случилось много лет назад, когда я была ещё моложе, чем Бекка сейчас. Я жила в Пенсильвании, в маленьком городке под названием Брэдфорд, и работала в антикварном магазине, который достался мне от тётушки Мардж. Это был старый магазин — скрипучие полы, запах пыли и времени, — и я любила его больше всего на свете. Однажды, в канун Рождества, когда снег за окнами падал большими хлопьями и весь город был укутан в белую тишину, в магазин вошёл человек. Он был высоким, очень худым, в длинном чёрном пальто, которое было ему велико, и в старомодной шляпе, надвинутой на глаза. От него пахло морозом и чем-то ещё — чем-то древним, как будто он вышел не с улицы, а из другого века.

Я замерла. Я слышала эту историю, наверное, раз десять, но каждый раз она звучала по-новому. Рейвен рядом со мной чуть подался вперёд, и его плечо коснулось моего плеча. Он слушал.

— Он ничего не говорил, — продолжала Бабуля, и её голос стал ещё тише. — Просто ходил по магазину, рассматривая старые вещи. Часы, которые давно не шли. Зеркало в потрескавшейся раме. Книгу, страницы которой были жёлтыми от времени. Он провёл пальцами по корешкам, по стеклу, по дереву, и мне показалось, что от его прикосновений эти вещи оживали. Часы на секунду начинали тикать. Зеркало на мгновение отражало не его лицо, а что-то другое — что-то, что я не могла разглядеть. А потом он остановился у старой музыкальной шкатулки, которую я не могла продать уже три года. Она была сломана. Никто не мог её починить. Но когда он коснулся её крышки, шкатулка открылась, и заиграла мелодия. Тихая, нежная, как колыбельная, которую поют детям перед сном. Мелодия, которую я никогда раньше не слышала, но которая показалась мне знакомой, как будто я знала её всегда.

— Он купил шкатулку за символическую цену — один доллар, — и, уходя, обернулся ко мне. И тут я увидела его глаза. Они были цвета расплавленного золота, и в них было столько мудрости и печали, что у меня перехватило дыхание. Он сказал мне: «Ты подарила мне музыку. А я подарю тебе кое-что взамен. В следующем году, в это же время, ты встретишь человека, который изменит твою жизнь. Не бойся его. Не прогоняй. Он будет странным, он будет говорить вещи, которые ты не поймёшь, но он будет твоей судьбой». И исчез. Просто вышел за дверь, в снег, и я больше никогда его не видела.

Бабуля сделала паузу, и за столом было так тихо, что я слышала, как потрескивают дрова в камине.

— Ровно через год, день в день, я встретила вашего деда. Аларика Дарлинга. Он был странным, как и предсказывал тот человек. Говорил загадками, коллекционировал старые карты и утверждал, что может найти дорогу в любую точку мира с закрытыми глазами. Но он стал моей судьбой. И я никогда об этом не жалела.

Бабуля замолчала, и тишина, которая последовала за её словами, была наполнена чем-то волшебным. Я смотрела на Рейвена. Он смотрел на меня. В его карих глазах отражались огоньки гирлянд. И я знала: он тоже сейчас думает о том, что мы — это судьба. Пусть не предсказанная таинственным незнакомцем в антикварном магазине, но судьба.

После того как Бабуля Шелди закончила свою историю, за столом воцарилась особенная тишина, которая бывает только после хорошей сказки — не неловкая, а наполненная, как воздух после грозы. Все молчали, переваривая услышанное. Даже Бо, который обычно находил что сказать в любой ситуации, сидел, задумчиво вертя в пальцах свой стакан с виски. Хейли смотрела на мать с тем выражением, которое бывает у людей, в сотый раз услышавших любимую историю и всё равно находящих в ней что-то новое. Папа положил руку на мамину ладонь, и она чуть сжала его пальцы в ответ — этот жест был таким привычным, таким родным, что у меня на секунду защипало в глазах.

Рейвен повернулся ко мне, и в его карих глазах, в которых всё ещё отражались огоньки гирлянд, я увидела что-то новое — как будто история Бабули что-то изменила в нём, что-то включила. Он наклонился к моему уху и прошептал так тихо, что только я могла его услышать:

— Знаешь, а ведь я тоже встретил тебя в канун чего-то. В канун Хэллоуина. И ты тоже была... странной. В белом платье, с крыльями, вся в крови. И ты тоже изменила мою жизнь.

Я повернулась к нему и улыбнулась. Мои губы были совсем близко от его губ, и я чувствовала тепло его дыхания на своей коже.

— Ты тоже был странным. В синем меховом комбинезоне. С фиолетовыми пятнами.

— Я был Салливаном, — возразил он с притворной обидой. — Это был продуманный костюм. Мы с Каем потратили на него кучу денег.

— Ты был похож на гигантскую чернику.

— Гигантская черника, которая завоевала твоё сердце.

— Не обольщайся, квотерхрен. Ты его ещё не завоевал. Ты его арендовал. На время. Испытательный срок ещё не закончился.

— И когда он заканчивается?

— Посмотрим на твоё поведение сегодня.

— Я уже нарезал тебе утку и выдержал допрос твоей бабушки. Что ещё нужно сделать? Переклеить обои?

— Не давай ей идей.

Мы тихо рассмеялись.

— Ладно, — громко произнесла Бабуля, и её голос снова переключил внимание на себя. — Истории закончились. Теперь подарки. Я старая женщина, мне нельзя долго ждать. Я могу не дожить до полуночи.

— Мама! — ахнула Черри.

— Шучу, — Бабуля усмехнулась, и её усмешка была точь-в-точь как у Хейли — та же ямочка на правой щеке, тот же блеск в глазах. — Я доживу до ста лет, чтобы мучить вас всех как можно дольше. Особенно тебя, Бо-бо. Ты мой любимый объект для пыток.

— Я польщён, — пробормотал Бо, и Хейли снова пихнула его локтём.

Все начали вставать из-за стола, и гостиная наполнилась тем самым организованным хаосом, который всегда сопровождал раздачу подарков в нашей семье. Мама побежала на кухню за десертом — тыквенным пирогом, который она пекла вчера и который теперь источал аромат корицы и мускатного ореха на весь дом. Папа начал собирать тарелки, но Бабуля остановила его: «Оставь, Дэвид. Сядь. Ты сегодня уже достаточно суетился. Ты нарезал мне утку, ты заслужил отдых». Хейли и Бо направились к ёлке, где уже лежали подарки, и начали сортировать их по именам. А мы с Рейвеном на секунду задержались за столом, всё ещё держась за руки под скатертью.

— У меня есть кое-что для тебя, — тихо сказал он, и его голос прозвучал почти застенчиво. — Я хотел подарить это позже. Когда мы останемся одни. Но, может быть... сейчас?

— Подарок? — я удивилась. — Ты не должен был. Мы договаривались, что не тратим много денег.

— Я знаю. Но это не про деньги. Это... про другое.

Он отпустил мою руку и полез в карман толстовки. Я смотрела на него, и моё сердце билось где-то в горле. Его пальцы извлекли что-то маленькое, что-то, что он сжимал в кулаке.

— Закрой глаза, — сказал он.

— Рей...

— Просто закрой.

Я закрыла глаза. Я слышала, как вокруг нас шумит моя семья, как Бо спорит с Хейли о том, какой подарок кому предназначен, как папа смеётся над чем-то, что сказала мама, как Бабуля стучит тростью по полу, требуя внимания. Но всё это было где-то далеко, на периферии. Здесь и сейчас были только он и я.

— Открывай.

Я открыла глаза. На его ладони лежал маленький серебряный кулон. Нет — не просто кулон. Это была подвеска в виде футбольного мяча, крошечного, но невероятно детализированного, с выгравированным на нём номером. Номером 13. И на цепочке, тонкой и изящной, висело что-то ещё — маленький брелок в форме осьминога. Того самого осьминога, которого я рисовала на полях своих конспектов по физиологии головоногих.

— Я помню, как ты говорила, что осьминоги — твои любимые, — сказал он, и его голос дрогнул. — Потому что у них три сердца. И ты сказала, что это нечестно — у них три, а у тебя одно, и оно вечно болит. Я хотел, чтобы у тебя было напоминание. Что есть кое-что ещё, что бьётся для тебя. Моё сердце. Оно всегда с тобой. Где бы ты ни была. Даже в больнице. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что всё кончено.

Я смотрела на кулон, и слёзы текли по моим щекам. Не от боли. Не от страха. От любви. От того, что этот невозможный, раздражающий, удивительный человек только что подарил мне не просто украшение — он подарил мне часть себя.

— Рейвен... я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. Просто носи его.

— Я никогда не сниму.

Он взял цепочку и застегнул её на моей шее. Кулон лёг на грудь, прямо над сердцем, и я почувствовала его тепло — или, может быть, это было тепло его пальцев, которые всё ещё касались моей кожи.

— Теперь ты всегда со мной, — прошептала я. — На каждом матче. На каждой тренировке. На каждой капельнице. Ты — моё второе сердце. И третье. И все остальные.

— А ты — моё, — ответил он. — Единственное.

Я наклонилась и поцеловала его. Нежно. Долго.

— Эй, голубки! — раздался голос Хейли от ёлки. — Хватит там ворковать! Идите сюда, а то я отдам ваш подарок Бо, и он его потеряет!

— Я не теряю подарки! — возмутился Бо.

— Ты потерял мой подарок в прошлом году!

— Я не потерял, я просто забыл, куда положил!

— Это и называется «потерял»!

Мы рассмеялись и встали из-за стола. Рейвен взял меня за руку, и мы направились к ёлке.

Рейвен быстро чмокнул меня в щёку — я даже не успела ответить, только почувствовала тепло его губ на своей коже и лёгкий запах сандала, который всегда его сопровождал, — и выскользнул за дверь, оставив меня в окружении родных. Я смотрела ему вслед через окно, прижавшись лбом к холодному стеклу, и видела, как он бежит к машине. Его шаги были быстрыми, но не суетливыми — так бегают спортсмены, привыкшие экономить энергию, — и снежинки (первые в этом декабре, лёгкие и редкие, как сахарная пудра) падали на его плечи и таяли, оставляя крошечные тёмные пятнышки на серой толстовке. Он распахнул багажник, и я увидела, как он достаёт оттуда пакеты и коробки, которые мы вместе упаковывали на прошлой неделе, сидя на моей больничной кровати.

Вспомнила, как он приезжал ко мне с рулонами обёрточной бумаги — красной, зелёной, золотой, — с лентами, которые вечно путались у него в пальцах, и с ножницами, которые он забыл и пришлось одалживать у медсестры Келли. Мы сидели на моей кровати, окружённые этим хаосом, и превращали обычные вещи в рождественские подарки. Рейвен, который на поле мог бросить мяч на сорок ярдов с точностью до дюйма, здесь был абсолютно беспомощен: ленты приклеивались к его пальцам, бумага рвалась в самый неподходящий момент, а банты получались такими кривыми, что я хохотала до слёз. «Я квотербек, — говорил он с притворной обидой, — а не работник почтового отделения. У меня другие таланты». — «Какие?» — спрашивала я. «Ну, например, я умею целовать тебя так, что ты забываешь, как дышать». — «Это не поможет тебе завязать бант». — «Но это помогает тебе перестать смеяться надо мной». И он целовал меня, и я действительно забывала, как дышать. Это было одно из лучших воспоминаний за последний месяц — не потому что подарки, а потому что он был рядом. Потому что даже в больнице, даже под капельницей, даже когда всё казалось серым и безнадёжным, он умудрялся приносить с собой свет.

Через минуту он вернулся, слегка запыхавшийся — его щёки раскраснелись от холодного воздуха, а на ресницах блестели капельки растаявшего снега. С охапкой свёртков в руках, которые он прижимал к груди так бережно, будто это были не подарки, а хрупкие сокровища. Он выглядел как Санта-Клаус, только без бороды и без оленей, и я невольно улыбнулась, глядя на него.

— А вот и наш персональный Санта! — объявила Хейли, хлопая в ладоши и подпрыгивая на месте, как девчонка. Её бирюзовые бусы звенели при каждом движении.

— Я больше похож на эльфа, — ответил Рейвен, сваливая подарки под ёлку и поправляя съехавший набок свёрток. — Санта — это Бо. У него уже есть борода. Ну, почти. И живот. И он говорит «хо-хо-хо», когда выпьет достаточно виски.

— Это не борода, это усы! — возмутился Бо, и его усы действительно топорщились так, будто были живыми существами, обладающими собственным характером. — И они великолепны! Я за ними ухаживаю! У меня есть специальный воск!

— Конечно, дорогой, — Хейли погладила его по голове, как ребёнка, и он надулся, но глаза его смеялись. — Конечно. Твои усы великолепны. Особенно когда в них застревают крошки от утки.

Мы расселись вокруг ёлки — кто на диване, кто на полу, кто на пуфиках, — и начался тот самый прекрасный хаос, который бывает только на Рождество и который невозможно подделать или воспроизвести искусственно. Шуршание обёрточной бумаги, возгласы удивления, смех, шуточные перепалки, звон бокалов и хруст лент. Всё это смешивалось в одну симфонию, которая была громче любой музыки и прекраснее любого оркестра. Мама сидела в кресле, подобрав ноги, и выглядела как довольная кошка. Папа стоял у камина, опираясь на каминную полку, и наблюдал за нами с той самой улыбкой, которая была его способом говорить «я счастлив». Бабуля Шелди восседала в своём кресле, как королева на троне, и раздавала комментарии, от которых Бо то краснел, то бледнел.

Рейвен вручил маме красивую деревянную шкатулку для специй — резную, с инкрустацией, которую он нашёл в антикварном магазине и которую мы вместе выбирали, споря о том, какой цвет больше подойдёт к её кухне. Он помнил, как она говорила о своей коллекции специй — о шафране, который ей привозят из Ирана, о ванили с Мадагаскара, о корице из Шри-Ланки, — и теперь она держала эту шкатулку в руках, открывая и закрывая крошечные ящички, и её глаза сияли.

— О, Рейвен, это... это великолепно! — воскликнула она. — Здесь даже есть отделение для мускатного ореха! И для кардамона! И для... для всего! Ты помнил!

— Конечно, — ответил он, и его голос был тёплым. — Вы рассказывали мне об этом на День благодарения. Я запомнил.

— Дэвид, посмотри! — мама повернулась к папе, показывая шкатулку. — У меня теперь есть идеальное место для всех моих специй! Я больше не буду путать корицу с мускатным орехом! Представляешь? Больше никаких пересоленных... то есть переслащённых пюре!

— Я запомню это, — сказал папа с серьёзным лицом, но его глаза смеялись.

Для папы мы выбрали старинный глобус-бар, который нашли в антикварном магазине. Глобус был сделан из тёмного дерева, с бронзовыми деталями и картой мира, которая уже успела устареть за сто лет, — на ней ещё не было некоторых стран, но это делало его только интереснее. Папа, осмотрев его со всех сторон, открыл верхнюю полусферу и обнаружил внутри бутылку дорогого виски, которую Рейвен спрятал туда заранее.

— Это лучший глобус в моей жизни, — заявил он, и его голос был полон искреннего восхищения. — Я буду прятать в нём виски от Бабули.

— Я всё слышу, Дэвид, — донеслось из кресла.

— Я знаю, Миссис Дарлинг. Именно поэтому я сказал это так громко.

Хейли получила набор акварельных красок ручной работы — Рейвен специально заказывал их у мастера из Мехико, с которым его семья дружила много лет. Краски были уложены в деревянную коробку, выстланную бархатом, и каждая из них имела свой уникальный оттенок, который мастер создавал вручную, смешивая пигменты по старинным рецептам. Там были цвета, которых я даже не знала: «пустынный закат», «тень сагуаро», «аризонская бирюза». Хейли, которая всегда была самой эмоциональной из нас, так растрогалась, что даже прослезилась — одна слезинка скатилась по её щеке, и она быстро смахнула её, делая вид, что это просто соринка в глаз попала.

— Это... это слишком, — прошептала она. — Рей, это же ручная работа. Это стоит целое состояние.

— Вы стоите целое состояние, — ответил он, и Хейли тут же вскочила, чтобы обнять его — третий раз за вечер. Она обнимала его так крепко, что он чуть не потерял равновесие, и я видела, как он смущённо улыбается поверх её плеча.

— Ты лучший парень для моей племянницы, — сказала она, отстраняясь и вытирая глаза. — И я говорю это не только из-за красок.

Бо мы подарили книгу «Как переклеить обои и не сойти с ума: практическое руководство для начинающих» — её написал какой-то британский дизайнер с непроизносимой фамилией, и мы наткнулись на неё случайно, когда искали подарок для Бабули. Идея пришла мгновенно: если уж Бо суждено провести следующие выходные за переклейкой обоев, пусть у него будет хотя бы теоретическая подготовка. Он открыл книгу, прочитал название, и его хохот разнёсся по гостиной так громко, что Бабуля стукнула тростью по полу и потребовала «немедленно прекратить этот безобразный шум».

— Это... это... — он не мог договорить от смеха, — это лучший подарок в моей жизни! «Глава третья: как не поругаться с женой во время поклейки обоев»! «Глава пятая: что делать, если рисунок не совпадает»! Я буду изучать это как Библию!

— Может, хоть эта книга научит тебя клеить обои ровно, — заметила Хейли. — Тридцать два года — и всё ещё криво.

— Я не криво клею, я творчески интерпретирую!

— Ты творчески интерпретировал те зелёные обои, и они отходили от стен три месяца, — напомнила Бабуля. — Я до сих пор помню эти пузыри. Они мне снились в кошмарах.

— Это были не пузыри, это был художественный эффект, — возразил Бо.

А Бабуле Шелди достался антикварный бокал для хереса — точёный, с тонкой гравировкой в виде виноградной лозы, из настоящего богемского стекла, которое переливалось в свете гирлянд всеми оттенками зелёного и золотого. Мы нашли его в том же магазине, где и глобус, и когда я увидела этот бокал, я сразу поняла: это для неё. Она держала его в руках — своих сухих, покрытых старческими пятнами, но всё ещё твёрдых руках, — и долго вертела, рассматривая гравировку, проверяя стекло на свет. Все затаили дыхание.

— Ну, Райли, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал почти мягко, — ты начинаешь мне нравиться. Но это ничего не значит. Я всё ещё могу заставить тебя переклеивать обои. У меня есть запасной рулон в подвале.

— Я не сомневаюсь, Миссис Дарлинг.

И вот, когда все уже разобрали свои подарки и гостиная наполнилась горой смятой обёрточной бумаги, лент и бантов, когда Бо уже примерял смешной вязаный свитер, который ему подарила Хейли, а папа разглядывал карту на своём глобусе, наступил мой черёд. Я взяла из-под ёлки небольшой свёрток, который прятала от Рейвена всю неделю, перепрятывая то в тумбочку, то под подушку, то в сумку Ив, чтобы он случайно не нашёл его, когда навещал меня в больнице. Мои пальцы чуть дрожали, когда я протянула ему свёрток.

— Это тебе.

— Мне? — он удивился. Его брови поползли вверх, и он выглядел почти растерянным. — Но ты же в больнице, ты не могла... Когда ты успела?

— Могла. Ив помогала. Она ездила в город, забирала заказ, прятала его у себя, пока ты не видел. Ты даже не представляешь, сколько усилий мне стоило сохранить это в секрете. Ты вечно заглядывал во все углы моей палаты. Я думала, ты найдёшь его трижды. Открывай.

Он осторожно, почти благоговейно развернул бумагу — не разрывая её, а аккуратно отклеивая скотч, как будто боялся повредить то, что внутри. Я видела, как его лицо меняется, когда он понял, что это. Его пальцы замерли, коснувшись картонной обложки. Старая виниловая пластинка. Не просто пластинка — альбом Guns N' Roses «Appetite for Destruction», оригинальное издание 1987 года, в идеальном состоянии, с нетронутой обложкой и винилом, который ни разу не проигрывался. Я нашла его на eBay — потратила на это почти все свои сбережения, — и Ив помогла мне с доставкой, потому что я не могла выходить из больницы. А к пластинке прилагалась маленькая записка, написанная моим почерком на клочке бумаги, вырванном из больничного блокнота.

«Потому что даже у классики есть начало. И я хочу, чтобы у нас тоже было начало. Долгое. Счастливое. С кучей песен, которые мы будем ненавидеть друг у друга и всё равно слушать вместе. С Рождеством, квотерхрен. Я люблю тебя. Твоя зайка».

Он прочитал записку — раз, другой, третий, — и я увидела, как его пальцы чуть дрожат. Он поднял глаза на меня, и в них было столько всего — нежность, удивление, любовь, благодарность, — что я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Ты... — начал он, но осёкся, не в силах подобрать слова. — Это же стоит целое состояние. Оригинал восемьдесят седьмого года. Первый тираж. Их осталось всего несколько сотен в мире. Как ты... Где ты это достала?

— У меня есть свои секреты, Деверо. И свои связи. Не забывай, я всё-таки дочь дипломата.