Вне Игры Тринадцатого

Дэвид смотрел на дочь, кусая губу с такой силой, что на подбородок потекла струйка крови. Он не произносил ни слова — просто стоял и смотрел. Его лицо, обычно такое спокойное и уверенное, сейчас было маской боли, искажённой до неузнаваемости. Он смотрел на свою дочь — свою маленькую девочку, которую он когда-то носил на плечах в Диснейленде, которой нарезал утку за рождественским столом, которую учил быть сильной, — и не мог поверить в то, что видел, а потом он закрыл лицо руками — этими сильными, надёжными руками, — и разрыдался. Его плечи затряслись, и он издал звук, который был страшнее любого крика, — низкий, утробный стон, полный такой боли, что у меня кровь застыла в жилах.

Твою мать. ТВОЮ Ж МАТЬ!

— Бекки... — прошептал я, и мой голос сорвался.

Я подошёл к кровати — медленно, как во сне, как в кошмаре, из которого невозможно проснуться, — и сел на край. Мои руки потянулись к её лицу. Я взял его в свои ладони — это лицо, которое я знал до последней чёрточки, до последней реснички, до последней веснушки на левой скуле. Её кожа была холодной. Не прохладной — холодной, как мрамор, как лёд, как всё, что больше никогда не согреется.

— Пожалуйста... открой глаза... прошу тебя...

Мои слёзы капали на её лицо — на её лоб, на её щёки, на её губы, — и я стирал их большими пальцами, но они всё равно текли, бесконечным потоком, и я не мог их остановить. Я наклонился и поцеловал её в лоб — нежно, как целовал сотни раз, когда она засыпала в больничной палате, потом в щёку, потом в губы — холодные, неподвижные, безответные. Это был поцелуй, в который я вложил всё, что у меня осталось: всю свою любовь, всю свою боль, всё своё отчаяние, но она не ответила.

— Пожалуйста, не бросай меня... — прошептал я, прижимаясь лбом к её лбу, как делал это всегда. — Ты обещала. Ты обещала ждать меня завтра. Я здесь. Я пришёл. Пожалуйста, Бекка... пожалуйста, открой глаза... Я не могу без тебя. Я не знаю, как жить без тебя. Ты — всё, что у меня есть. Всё.

Ответа не было. Только тишина. Только её холодная кожа под моими губами. Только её неподвижные ресницы.

Я достал из кармана кулон, который она сняла перед операцией и оставила на тумбочке. Футбольный мяч с номером тринадцать. Маленький осьминог рядом с ним. Её второе сердце. Я сжал его в ладони — он всё ещё хранил тепло моего тела, — и аккуратно, дрожащими пальцами, застегнул цепочку на её шее. Теперь кулон лежал на её груди, прямо над сердцем, которое больше не билось.

— Прости меня... — прошептал я, и слова полились из меня, как кровь из открытой раны. — Прости, что не был рядом. Прости, что играл в этот чёртов футбол, пока ты умирала. Прости, что не сдержал обещание. Прости, что не пришёл раньше. Прости, что не спас тебя. Прости, прости, прости...

Я уткнулся лицом в её грудь — туда, где лежал кулон, где больше не билось сердце, — и зарыдал. Не так, как плачут мужчины — сдержанно, сквозь зубы, а так, как плачут дети — громко, безутешно, захлёбываясь слезами. Я рыдал, как маленький мальчик, который потерялся в темноте и не может найти дорогу домой, потому что мой дом был здесь. Моим домом была она, и я потерял его навсегда.

— Мне очень жаль, — раздался голос позади.

Я подорвался с кровати, развернувшись так резко, что стул, стоявший рядом, отлетел в сторону. Доктор Ли стояла в дверях, всё так же сжимая руки в замке, и по её щекам текли слёзы. Она плакала. Врач, которая видела сотни смертей, плакала.

— Мы сделали всё, что было в наших силах, — сказала она, и её голос дрожал. — Осложнение было непредвиденным. Мы не могли...

— ВЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ЕЁ СПАСТИ! — заорал я, и мой голос разнёсся по палате, отражаясь от стен, пропитанных запахом смерти. — ВЫ СКАЗАЛИ МНЕ, ЧТО ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ВАРИАНТ ДЛЯ ЕЁ ЖИЗНИ! ЧТО ОНА БУДЕТ ЖИТЬ! ЧТО ОПЕРАЦИЯ ПРОЙДЁТ УСПЕШНО! ВЫ ОБЕЩАЛИ! ВЫ СМОТРЕЛИ МНЕ В ГЛАЗА И ОБЕЩАЛИ!

Доктор Ли опустила голову ещё ниже. Она не пыталась оправдываться, не пыталась объяснять. Она просто стояла и принимала мою ярость, потому что знала — я прав. Она обещала. И она не сдержала обещание.

Я прошёл мимо неё, задев плечом, даже не обернувшись. Я спустился по лестнице — не бегом, а медленно, как автомат, как робот, у которого кончился завод. Я вышел на улицу, в ночь, которая была слишком тихой, слишком спокойной для того, что случилось. Мой «Мустанг» всё ещё стоял у входа с открытой дверцей и работающим двигателем — я так и не заглушил его, когда примчался сюда. Я сел за руль и закрыл дверь. В салоне пахло ею — её духами, её смехом, её присутствием, которое теперь навсегда исчезло.

Я начал тарабанить по рулю. Сначала просто стучал ладонями, потом кулаками — всё сильнее, всё отчаяннее, — а потом закричал. Этот крик вырвался из самой глубины моей души, из того места, которое я даже не знал, что существует. Я кричал так громко, что голос сорвался, и в горле остался только хрип. Я кричал, пока не кончился воздух, пока перед глазами не поплыли чёрные круги, пока весь мир не сузился до этой боли.

Я завёл двигатель и нажал на газ. Машина рванула с места, вылетая на главную улицу. Слёзы застилали глаза, и я не видел дороги, не видел светофоров, не видел встречных машин. Я видел только её лицо — её янтарные глаза, её улыбку, её губы, которые шептали «я люблю тебя, квотерхрен». Я видел её, и больше ничего.

Я не справился с управлением.

Визг тормозов. Скрежет металла. Удар — страшный, сокрушительный, от которого мир перевернулся и разлетелся на осколки, а потом — темнота. Кромешная, глубокая, бесконечная темнота, в которой не было ни боли, ни страха, ни времени. Только тишина. Только покой. Только надежда, что где-то там, за этой темнотой, она ждёт меня.