Вне Игры Тринадцатого

Он наклонился ко мне и поцеловал — нежно, долго, не обращая внимания на то, что вся моя семья смотрит на нас. Его губы были тёплыми и мягкими, и в этом поцелуе было всё, что он не мог сказать словами. Я ответила ему, запустив пальцы в его волосы, и на секунду весь мир исчез: не было ни ёлки, ни подарков, ни семьи. Только он. Только я. Только этот момент.

— Это лучший подарок в моей жизни, — прошептал он, отстраняясь. Его лоб всё ещё касался моего лба, и я чувствовала его дыхание на своих губах.

— А как же тот мяч, который тебе подарил отец? Тот самый, с автографом, с которым ты не расстаёшься с десяти лет?

— Он на втором месте.

— А футбольная стипендия? А форма с номером тринадцать? А...

— Бекка, — он взял моё лицо в свои ладони и заглянул мне в глаза. Я видела, как в его зрачках отражаются огоньки гирлянд. — Лучший подарок в моей жизни — это ты. Всё остальное — просто вещи. А ты — моё всё. И я буду слушать эту пластинку каждый раз, когда тебя нет рядом. Каждый раз, когда ты в больнице. Каждый раз, когда мне страшно. И она будет напоминать мне о том, что даже у классики есть начало. И у нас оно есть. И оно ещё не закончилось.

Я не смогла сдержать слёз. Они потекли по щекам, и он стёр их большими пальцами — так же, как тогда, в парке, под звёздами.

— Ладно, хватит сантиментов! — крикнула Хейли, и мы оба рассмеялись сквозь слёзы. — У нас тут ещё пирог не съеден! И шампанское не открыто!

— Пирог! — подхватил Бо, уже забыв про свой свитер. — Я требую пирог! Немедленно! Это вопрос жизни и смерти!

— Ты всегда требуешь пирог, — заметила мама, которая уже вставала с кресла, чтобы идти на кухню.

— И всегда его получаю! Потому что я настойчивый. И потому что я любимый муж Хейли.

— Иногда, — уточнила Хейли, но её глаза сияли.

И мы все, смеясь, направились обратно к столу. Рейвен взял меня за руку, и его пальцы переплелись с моими, но я на секунду задержалась, сжимая в руке пластинку, которую он всё ещё держал — прижимал к груди, как сокровище. Он обернулся ко мне, и в его карих глазах, в которых отражались огоньки гирлянд, я видела своё будущее.

— С Рождеством, зайка, — сказал он.

— С Рождеством, квотерхрен.

— Я люблю тебя.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю. Даже когда ты называешь меня зайкой.

— Особенно когда я называю тебя зайкой.

Я закатила глаза, но моя улыбка была шире, чем когда-либо. Мы пошли к столу, где нас уже ждали пирог, шампанское и семья. Моя семья. Наша семья. И где-то глубоко внутри, под кулоном на груди, билось моё сердце. И его сердце. Навсегда.

Глава 38. Челлендж

Челлендж — это когда тренер

бросает красный флаг на поле, и

игра останавливается, и все ждут,

пока судьи пересмотрят повтор, и

ты стоишь, затаив дыхание, потому

что знаешь: сейчас всё может

измениться, сейчас правда выйдет

на свет, и если повторы подтвердят

то, о чём ты догадывался, — игра

пойдёт по-другому, и ты уже не

будешь прежним, потому что нельзя

отменить увиденное, нельзя сделать

вид, что ты не знаешь того, что

знаешь, и остаётся только одно:

принять правду, какой бы горькой

она ни была, и продолжать играть.

Рёна Окацуки

Ребекка

— Ну, вот и наша последняя процедура гемодиализа! Поздравляю, — сказал доктор Кори, и его голос прозвучал почти торжественно, как будто он объявлял не об окончании медицинской манипуляции, а о победе в чемпионате. Его пальцы ловко и аккуратно вытащили иглы из фистулы на моей руке — я почти не почувствовала боли, только лёгкое давление, которое тут же сменилось облегчением. Он прижал ватный тампон, пропитанный антисептиком, и заклеил его свежим пластырем.

Я выдохнула — долго, глубоко, с чувством, которое невозможно описать словами. Этот выдох копился во мне несколько месяцев. Он начался ещё в тот день, когда я впервые увидела кровь на своей ладони в душе после тренировки, и с тех пор рос, набухал, как грозовая туча, чтобы сейчас наконец пролиться дождём облегчения. Наконец-то! Последняя процедура. Последний раз, когда эта огромная машина, похожая на космический аппарат, очищала мою кровь. Теперь — только препараты. Только таблетки, которые я обещала принимать каждый день, утром и вечером, не забывая, не пропуская, не выбрасывая, как в прошлый раз. Теперь я знала цену забывчивости. И я не собиралась повторять эту ошибку.

А это значит, что через пару дней я выпишусь. Через пару дней я покину эти стены, этот запах антисептика, этот белый потолок с трещиной, который я изучила до последнего миллиметра. Я вернусь в общежитие, к Ив, к учёбе, к нормальной жизни. Мы с Ив уже всё распланировали — она приезжала ко мне позавчера с блокнотом, в котором были нарисованы схемы, списки, диаграммы, и мы сидели на моей кровати, скрестив ноги, и планировали, как генералы перед решающей битвой. Три дня. Три идеальных дня, которые должны были стать моим возвращением к жизни.

Первый день: я возвращаюсь в общагу — в нашу комнату, где пахнет кофе, лавандовым шампунем Джесс и старыми книгами, где на стене висит зеркало, перед которым я стояла сотни раз, где Ив разбрасывает свои вещи и забывает выключать лампу. Мы идём в «У Бинса» — в наш любимый кафетерий, где бариста знает наши имена, а круассаны с миндалём такие, что ради них можно простить всё. С нами будут Рейвен и Элиас — наш квартет, наша маленькая семья, — и мы обожрёмся до потери пульса: бургеры, картошка фри, кола, может быть, даже десерт. Потом пойдём гулять по вечернему кампусу, где пальмы отбрасывают длинные тени, а фонари горят жёлтым светом, и Рейвен будет держать меня за руку. А потом мы с Ив вернёмся в общагу, завалимся на кровать и устроим спа-вечер: маски для лица, огурцы на глаза, разговоры до полуночи и «Доктор Хаус» на ноутбуке, сериал, который мы смотрели ещё на первом курсе и который стал нашей традицией. Ив будет комментировать каждую серию, кричать на экран, когда Хаус делает очередную гадость, а я буду смеяться и чувствовать себя дома.

Второй день: глобальный шопинг. Мы с Ив отправимся в тот большой торговый центр на окраине Финикса, где она будет таскать меня по магазинам, заставляя примерять всё подряд, а я буду ворчать, но в итоге куплю себе что-нибудь красивое — может быть, новое платье, или туфли, или топ, который я видела в витрине и не решилась купить. А потом мы пойдём в фотобудку, где на снимках всегда получаются смешные лица, — и сделаем кучу фотографий, чтобы запомнить этот день. И я повешу одну из них над своей кроватью.

Третий день: конная прогулка. Ив уломала меня — она уговаривала несколько недель, с того дня, как узнала, что в окрестностях Финикса есть ранчо, где дают лошадей напрокат. Я сопротивлялась: с детства, после того падения, я не садилась на лошадь. Я помнила, как упала — лошадь понесла, и я сломала запястье, — и с тех пор при одной мысли о седле у меня сжимался желудок, но Ив сказала: «Бекка, ты пережила волчанку, ты пережила капельницы и гемодиализ, а боишься какой-то лошади?» И я поняла, что она права. Я не могу бояться всю жизнь. Я должна снова сесть в седло. Буквально.

Я так рада! Эта радость была такой огромной, что, казалось, она не помещалась в моей грудной клетке. Она распирала рёбра, требовала выхода, и я не могла перестать улыбаться.

— Большое спасибо за вашу работу, — сказала я, поворачиваясь к доктору Кори. Он стоял у раковины, снимая перчатки, и его лицо, обычно серьёзное и сосредоточенное, сейчас было мягким. Я знала, что он провёл со мной десятки часов за последние недели, и я никогда не смогу отплатить ему за это.

— Не стоит, это моя работа, — ответил он, но его улыбка говорила, что ему приятно. — Зайди потом к доктору Ли. Она хотела с тобой поговорить.

— Хорошо. Обязательно зайду.

— Вот и чудненько, можешь идти, Ребекка. И помни: таблетки — твои лучшие друзья. Не забывай о них.

— Не забуду. Обещаю.

Я кивнула, всё ещё улыбаясь, и вышла из кабинета. Мои тапочки мягко зашлёпали по линолеуму. Я шла по коридору, и всё вокруг казалось мне другим: белые стены больше не давили, запах антисептика не вызывал тошноты, даже писк мониторов из других палат звучал как-то иначе — не тревожно, а привычно.

Меня в палате ждала Ив, поэтому зайду к Ли чуть попозже. Я быстро понеслась по коридору, почти бегом, и мои тапочки звонко шлёпали по полу, а встречные медсёстры улыбались мне — они, наверное, тоже знали, что это моя последняя процедура. Я влетела в палату, распахнув дверь с такой силой, что она чуть не ударилась о стену, и закричала:

— Я скоро выпишусь! Моя последняя процедура на аппарате! Всё! Конец! Финиш!

Ив, которая сидела на моей кровати, скрестив ноги, и листала что-то в телефоне, подпрыгнула с такой скоростью, что её афро-кудри взметнулись вверх, как облако тёмного шёлка. Она была одета в ярко-жёлтый топ и джинсы, а на шее у неё болтались массивные серьги-кольца.

— Ура-а-а!! — закричала она в ответ и бросилась ко мне, заключая меня в объятия. Её руки сжали меня так крепко, что я чуть не задохнулась, но это было лучшее удушье в моей жизни. — Теперь нас ждёт кафетерий, шопинг и конная прогулка! А потом экзамены, практика и курсовая! — Она снова запрыгала, и я вместе с ней, и мы обе были похожи на двух сумасшедших кенгуру, которые скачут по больничной палате.

— Боже! Я так рада, ты не представляешь! — я схватила её за руки, и мы закружились на месте.

— Я тоже! Но... — она остановилась и посмотрела на меня серьёзно. — Это же не значит выход в ремиссию?

— Нет, — я покачала головой, но улыбка всё ещё была на моём лице. — Ремиссия — долгий путь. Она не наступает за один день, но если я буду следовать терапии, если буду принимать таблетки, если буду слушаться доктора Ли... то в конечном итоге я выйду в неё. Это вопрос времени. И дисциплины. И я полна дисциплины.

— Моя девочка! — Ив снова обняла меня. — Я уже задолбалась в этом грёбанном университете без тебя. Такая скукота... Никто не спорит с профессорами, никто не лезет в драки, никто не угрожает футболистам формалином. Я чувствую себя потерянной. Как корабль без паруса. Как...

— Так и знала, что я для вас всего лишь клоун.

— Ну конечно, — она ухмыльнулась, и её глаза загорелись тем самым огнём, который я так любила. — Даже ректор соскучился по жалобам, что Ребекка Блэкмор снова устроила драку на территории университета. Он, наверное, сидит в своём кабинете и думает: «Почему так тихо? Где крики? Где сирены? Что-то не так».

— Ха-ха, очень смешно. Я не настолько часто дерусь.

— Бекка, за последний год ты влепила пощёчину Розали Брэхем, вырубила Кейда Уокера, дважды, и дала в морду Калебу и Дрейку. Это статистика. Это объективные данные. Я веду учёт.

— Ты ведёшь учёт моих драк?

— Конечно. Это часть нашей дружбы.

Я закатила глаза, но мои губы всё равно растянулись в улыбке. Ив была невыносима, но я её обожала.

— Кстати, — она вдруг стала серьёзной, но в её глазах всё ещё плясали искорки, — мама моя передала тебе это. — Она протянула мне конверт — плотный, кремового цвета, с каким-то гербом в углу.

— Это что, деньги? — спросила я с подозрением.

— Дурёха, ну конечно же нет! Открой, посмотри.

Я с настороженностью взяла конверт. Бумага была плотной, дорогой, и от неё пахло чем-то неуловимо официальным — типографской краской, что ли. Я осторожно открыла его, стараясь не порвать, и вытащила оттуда сложенный вдвое лист. Развернула. Пробежала глазами первые строчки — и замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один.

— Т... ты серьёзно? — мой голос прозвучал почти шёпотом. Я не могла поверить своим глазам.

— Да! — Ив снова запрыгала, не в силах сдерживаться. — С рекомендацией о тебе постарался профессор Хендерсон. Он написал целое письмо — на трёх страницах, между прочим, — о том, что ты лучшая студентка за последние десять лет. А вот с приглашением уже моя мама. Она показала твои работы нужным людям, они рассмотрели рекомендации, то и это, и вот! Они отправили тебе приглашение! Австралийский университет! Учёная степень! Это же...

— Это просто потрясающе, — выдохнула я, всё ещё глядя на письмо. Буквы немного расплывались перед глазами — то ли от слёз, то ли от неверия. Я перечитала ещё раз: «Уважаемая мисс Блэкмор, мы рады сообщить вам, что ваша кандидатура была одобрена для получения учёной степени...» — это было реально. Это происходило на самом деле. Моя мечта — заниматься наукой, изучать морских животных, стать учёным, — она была прямо здесь, в моих руках, на этом листе бумаги.

— Передай огромную благодарность маме, — сказала я, поднимая глаза на Ив. — Я не знаю, как её отблагодарить. Это... это самый невероятный подарок.

— Мы поедем на каникулах к ней, ты и я, — Ив взяла меня за руку. — Она хочет тебя увидеть, поэтому пригласила тебя к нам в гости. В Бостон. На целую неделю. Мама хочет лично познакомиться с той самой Ребеккой Блэкмор, о которой я рассказываю ей каждый раз, когда мы созваниваемся. Ты станешь звездой Бостона. Местные будут брать у тебя автографы.

— Я приеду, — я обняла её, крепко, и почувствовала, как она обнимает меня в ответ. — Обязательно приеду.

Мы стояли так несколько секунд, просто обнимаясь, и я чувствовала, как всё внутри наполняется светом. У меня были планы. У меня было будущее. У меня была лучшая подруга, которая никогда меня не бросала.

— Эм... Ив, — я отстранилась и вытерла глаза, — посидишь ещё немного? Мне нужно к Ли забежать, она о чём-то хочет поговорить.

— Да, конечно, — Ив кивнула. — Явно хочет тебе сказать что-нибудь вроде: «Ребекка, если ты не будешь придерживаться терапии, я тебя сама убью!» Или: «Ребекка, если ты пропустишь хоть одну таблетку, я лично приеду к тебе в общежитие и заставлю тебя мыть полы в процедурном кабинете». Или...

— Наверное, — я улыбнулась. — Ладно, скоро буду. Не скучай.

— Скучать? С твоей-то библиотекой? — она кивнула на стопку книг, которые привезла мне мама. — Я тут ещё на пару часов зависну.

Мы снова обнялись — коротко, но тепло, — и я пошла к двери. Остановилась на секунду, оглянулась на Ив, которая уже снова устроилась на моей кровати, скрестив ноги, и взяла в руки какую-то книгу. Она заметила мой взгляд и показала мне большой палец. Я улыбнулась и вышла в коридор. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, и я направилась к кабинету доктора Ли.

В коридоре было тихо. Дневной свет лился сквозь окна, заливая линолеум золотистыми прямоугольниками. Мои тапочки мягко шлёпали по полу, и я чувствовала себя почти невесомой. Последняя процедура. Приглашение в Австралию. Планы с Ив. Жизнь налаживалась. Жизнь снова обретала краски.

Я подошла к кабинету доктора Ли и постучала. Знакомый голос ответил: «Войдите». Я открыла дверь и шагнула внутрь. Доктор Ли сидела за своим столом, перед ней лежала раскрытая папка с моими анализами. Она подняла голову, и её лицо, как всегда, было спокойным и сосредоточенным. Но что-то в её глазах — какая-то тень, какое-то напряжение, — заставило меня на секунду замереть на пороге.

— Ребекка, проходи. Садись. Нам нужно поговорить.

Ком к горлу подступил за миллисекунду. Одна миллисекунда — и всё, что только что было светлым, радостным, наполненным надеждой, рухнуло в бездну. Я почувствовала, как воздух в кабинете стал плотным, вязким, как патока, и каждый вдох давался с трудом. Что-то явно не так. Я знала этот тон. Этот спокойный, профессиональный тон, которым врачи сообщают плохие новости. Я слышала его раньше — в детстве, когда мне впервые сказали про волчанку. Я надеялась никогда не услышать его снова.

Я медленно прошла в кабинет, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Я села на стул перед доктором Ли, на котором сидела уже десятки раз за последние недели, — и сложила руки на коленях, сжимая их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Гемодиализ был последней процедурой. Доктор Кори улыбался, когда вытаскивал иглы. Никто вокруг не был напряжён. Все говорили, что всё хорошо. Что анализы улучшаются. Что я скоро поправлюсь. Так что, чёрт возьми, не так?

— Что-то... не так с анализами? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, как будто я не говорила сто лет.

— Напротив, с анализами всё отлично, даже слишком, — ответила доктор Ли, и её лицо, обычно такое спокойное и уверенное, на секунду дрогнуло. — Лёгкие начали регенерировать. Мы видим устойчивую положительную динамику. Даже удивительно, как быстро твой организм отвечает на терапию. Это очень хороший знак. Только вот почки...

Сердце рухнуло в дребезги. Не просто упало — разбилось на тысячу осколков, которые впились в рёбра изнутри. Почки. Почки? Я думала, что гемодиализ поможет. Что почки восстановятся. Что я избежала худшего. Что я наконец-то выхожу на финишную прямую. Буквально десять минут назад всё было хорошо, чёрт возьми! Десять минут назад я прыгала с Ив по палате, как сумасшедшая, и строила планы на жизнь. Десять минут назад я держала в руках приглашение из Австралии и думала, что всё налаживается. А теперь...

— В общем, скажу сразу: тебе требуется пересадка обеих почек.

— Что? — мой голос прозвучал почти шёпотом. Я не могла поверить. Обеих? Не одной? Обеих? Я думала, что гемодиализ — это лечение. Что он помогает почкам восстановиться. Что я буду просто пить таблетки и жить дальше. — Даже не одной...? Н-но... сегодня последняя процедура была. Доктор Кори сказал, что я теперь буду принимать только препараты. Он сказал, что через два месяца я буду только на лекарствах. Он сам так сказал! Он улыбался! Он...

— Я всё объясню, Ребекка, не беги вперёд паровоза. — Доктор Ли подняла руку, останавливая мой поток слов. — Процедуру гемодиализа мы проводили как подготовку к пересадке почек. Это сложный процесс. Твоё тело должно было быть максимально стабильным, чтобы перенести трансплантацию. Гемодиализ очищал кровь, снижал нагрузку на почки, давал им возможность продержаться до того момента, когда мы сможем провести операцию. Это была подготовка. Не лечение. Подготовка.

Я смотрела на неё, и в моей голове что-то щёлкало. Подготовка. Подготовка. Подготовка. Все эти недели, все эти часы, проведённые на кушетке с иглами в руке, — это была не попытка вылечить меня. Это была подготовка к тому, чтобы разрезать меня и заменить мои органы чужими.

— А почему вы мне тогда изначально не сказали об этом?! — мой голос взлетел на октаву вверх, и я сама не узнала его. Он был резким, злым, полным ярости и предательства. Я вскочила со стула, и тот откатился назад, стукнувшись о стену. — Почему я узнаю об этом только сейчас? Почему вы мне врали?!

— Потому что мы предварительно связались с твоими родителями, и они попросили ничего не сообщать тебе.

Мир остановился. Мои родители. Мама и папа. Они знали. Они знали всё это время — когда приезжали ко мне, когда целовали меня в щёку и говорили «всё будет хорошо», когда обсуждали Бабулю Шелди и Рождество, — они знали, что меня ждёт пересадка. И они ничего не сказали. Ни слова. Ни полслова. Они улыбались мне в лицо, а за моей спиной обсуждали с врачами, когда меня положат на операционный стол.

— Я совершеннолетняя! — закричала я. Мой голос сорвался, и слёзы брызнули из глаз. Я не сдерживала их. Не могла. — Я обязана была это знать! Это моё тело! Мои почки! Моя жизнь! Как вы могли решать за меня?!

— И что бы изменилось от этого знания? — спросила доктор Ли, и её голос был по-прежнему спокоен. Это спокойствие бесило меня ещё больше. — Так ты хотя бы жила надеждой, что всё образуется, что всё будет хорошо. Иногда вера — лучшее лекарство. Иногда надежда делает то, чего не могут сделать лекарства.

— Это не вам решать! — я ударила кулаком по столу, и папка с анализами подпрыгнула. — Это моя жизнь! Я имела право знать! Я имела право готовиться! Я...

— Когда мы провели все анализы с твоими почками, мы поняли, что без пересадки не обойтись, — продолжала доктор Ли, не обращая внимания на мою вспышку. — Я собиралась сразу тебе сообщить об этом, но позвонила твоя мать. И когда она узнала, она попросила тебе ничего не говорить. Она плакала, Ребекка. Твоя мать, которая всегда держится так уверенно, плакала в трубку и умоляла меня не рассказывать тебе. Она сказала: «Пусть она думает, что всё будет хорошо. Пусть она верит. Ей сейчас нужна вера, а не страх». И я согласилась. Потому что она была права.

Я молчала. Мама плакала. Моя мама, которая всегда говорила «Бекка, ты сильная, ты справишься», — плакала в трубку. Но это не оправдание. Это не оправдание!

— Мы приняли меры сразу же — начали подготавливать твоё тело к пересадке. Доноры уже нашлись, поэтому через четыре дня будет пересадка.

— Что?! — я снова вскочила, хотя даже не заметила, когда села обратно. — Четыре дня? Нет! Нет, нет, нет! У моего парня игра, я не могу её пропустить!

— Можешь. Вопрос касается жизни или смерти. Твои почки отказывают, Ребекка. С каждой минутой. Процесс, который мы пытались замедлить, ускорился. Если мы не проведём операцию сейчас, последствия будут необратимыми. Ты умрёшь. Понимаешь? Умрёшь.

— Тогда почему не проведёте её завтра?! Почему нужно ждать четыре дня? Почему нельзя просто...

— Потому что остальные три дня будут также потрачены на оставшиеся процедуры для трансплантации. Твоё тело должно быть готово. Мы должны провести ещё несколько сеансов диализа, чтобы максимально очистить кровь. Мы должны провести дополнительные тесты на совместимость с донорами. Мы должны убедиться, что ты выдержишь операцию. Это не вопрос «хочу — не хочу». Это вопрос протокола. Медицинского протокола, который разработан для того, чтобы такие пациенты, как ты, выживали.

— Нет... Как... как же так... — я опустилась обратно на стул, чувствуя, как силы покидают меня. Слёзы текли по щекам, капали на больничный халат, и я не вытирала их. — Я должна была пойти на эту игру. Я обещала ему. Я...

— Ребекка, твои почки невероятно сильно поражены. Из-за того, что ты два дня пропустила процедуры два месяца назад из-за Рождества, они успели сильнее поразиться. Мы не могли предвидеть, что процесс пойдёт так быстро. Никто не мог. Поэтому мы ещё три дня будем проводить дополнительные процедуры, чтобы стабилизировать твоё состояние перед операцией.

— Ну это же бред! — я снова вскочила, и теперь мой голос был не просто громким — он был оглушительным. — Вы мне врёте уже несколько месяцев! Вы все! Родители, врачи, все! Вы решаете за меня, что мне знать, а что нет! Вы думаете, что так лучше? Вы думаете, что это помогает? Это не помогает! Это делает только хуже! Я не могу вам доверять! Я никому не могу доверять!

— Ребекка...

— Нет, дайте мне сказать! — я тыкала пальцем в доктора Ли, и моя рука дрожала от ярости. — Вы говорите мне, что я должна пропустить игру Рейвена? Игру, ради которой он тренировался два месяца? Игру, на которой я обещала быть? Игру, которая может стать для него решающей? Вы понимаете, что он ждёт меня? Что он верит в меня? Что я нужна ему там?

— Если ты не пройдёшь эту операцию, ты не будешь нужна ему нигде. Потому что тебя не станет. Ты понимаешь это? — доктор Ли встала из-за стола, и впервые за всё время нашего разговора её голос стал жёстким. — Твои почки отказывают. Сейчас. В эту минуту. Каждый час, который ты ждёшь, — это час, который приближает тебя к смерти. Я не преувеличиваю. Я не пытаюсь тебя напугать. Я говорю тебе правду — ту самую, которую ты так хочешь слышать. Правда в том, что без пересадки ты умрёшь.

Я замолчала. Слёзы всё ещё текли по щекам, но крик застрял в горле. Я смотрела на доктора Ли, и её слова падали на меня, как камни. Умрёшь. Без пересадки ты умрёшь. Умрёшь. Умрёшь.

— Я не хочу умирать, — прошептала я. Мой голос был тихим, сломанным, почти детским. — Я не хочу. Я хочу жить. Я хочу быть с Рейвеном. Я хочу получить учёную степень. Я хочу поехать в Австралию. Я хочу...

— Тогда ты пройдёшь эту операцию, — доктор Ли обошла стол и положила руку мне на плечо. — И ты будешь жить. Я обещаю тебе. Мы сделаем всё возможное, но ты должна довериться нам. Пожалуйста.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Гнев всё ещё бурлил внутри, смешанный с обидой, страхом и чувством предательства, но где-то под всем этим была правда. Я не хотела умирать. Я хотела жить. И для этого мне нужно было пройти через это. Снова. Ещё раз. Последний раз.

— Хорошо, — сказала я, открывая глаза. — Я согласна на операцию, но я хочу поговорить с родителями. И я хочу, чтобы Рейвен знал. Я больше не хочу, чтобы от меня что-то скрывали. Я устала от лжи. Я устала.

— Ты поговоришь с ними, — доктор Ли кивнула. — И с Рейвеном. Ты имеешь право. Прости, что мы не сказали тебе раньше. Мы думали, что так будет лучше. Возможно, мы ошибались.

Я ничего не ответила. Я просто встала и вышла из кабинета. Мои ноги всё ещё дрожали, а сердце колотилось где-то в горле.