Вне Игры Тринадцатого

— Считай от пятнадцати до нуля, — сказала она. — Медленно. Не спеши.

— Пятнадцать... — начала я, и мой голос уже звучал отстранённо, как будто принадлежал не мне. — Четырнадцать... тринадцать... двенадцать... одиннадцать...

Я вспомнила номер на его джерси. Тринадцать.

— Десять... девять... — пол начал расплываться. — Восемь... семь... шесть...

Я вспомнила его лицо. Его карие глаза. Его улыбку, когда он называл меня зайкой. Его голос, когда он сказал: «Я никуда не уйду». Его руки, которые держали меня, когда мне было страшно.

— Пять... четыре... три...

Я вспомнила всё. Нашу первую встречу на тренировке, когда я влепила ему под зад. Бумажки с пенисами на биомеханике. Поцелуй на Хэллоуин. Разбитую губу в мотеле. Его лицо, когда я сказала, что больна. Его слова: «Я люблю тебя, Ребекка Блэкмор».

— Два... один...

Я хочу жить. Я хочу снова увидеть его. Я хочу...

И темнота. Мягкая, глубокая, всепоглощающая темнота, в которой не было ни боли, ни страха, ни времени. Только покой. Только тишина. Только надежда на то, что когда я открою глаза, всё будет хорошо.

Рейвен

Я стоял на поле, и весь мир вокруг меня сузился до этого момента. Сорок тысяч зрителей на трибунах скандировали наши имена, их голоса сливались в единый, оглушительный гул, от которого вибрировали кости. Прожекторы заливали газон ярким светом, делая каждую травинку неестественно зелёной, каждую линию разметки — ослепительно белой. Оркестр играл что-то бравурное, и звуки труб эхом разносились по стадиону, отражаясь от трибун и возвращаясь обратно.

«Де-ве-ро! Де-ве-ро!» — неслось с трибун. Где-то там, в секторе для семьи, сидели мои родители, которые специально прилетели из Мехико на эту игру, но на трибуне, на том самом месте, где должна была сидеть она, сейчас было пусто.

Я посмотрел на это пустое место и прошептал:

— Это для тебя, зайка. Каждый ярд. Каждый тачдаун. Всё для тебя.

Свисток судьи разрезал воздух. Игра началась.

Глава 40. Финальный свисток

Финальный свисток — это не просто

конец игры, не просто сигнал к

тому, что время вышло и счёт на

табло больше не изменится; это

момент, когда ты стоишь на поле,

оглушённый тишиной, которая

наступает после рёва трибун, и

понимаешь: ты проиграл. Не матч —

матчи проигрывают и выигрывают,

это часть игры. Ты проиграл всё.

Ты вложил в этот бросок всю свою

любовь, всю свою ярость, всю свою

надежду, а мяч всё равно не

долетел. И когда ты рушишься на

газон, глядя в небо, ты знаешь,

что финальный свисток уже

прозвучал не только на стадионе,

но и где-то ещё — там, где она

лежала и считала от пятнадцати до

нуля. И ты не успел.

Рёна Окацуки

Рейвен

«Чёрный Феникс». Мы знали, что они сильны. Мы смотрели записи их игр, мы разбирали их тактику, мы знали каждую их схему, каждую их слабость. Их защита славилась жёсткостью — не просто агрессией, а именно жёсткостью, граничащей с жестокостью, — а их квотербек, парень с фамилией Моррисон и руками, которые могли запустить мяч на пятьдесят ярдов против ветра, умел читать игру как открытую книгу, но мы были готовы.

Свисток судьи разрезал воздух, и игра началась.

Первая половина прошла в равной, изнурительной борьбе. Мы обменивались ударами, как два боксёра-тяжеловеса на ринге, — ни один не хотел уступать, ни один не хотел показывать слабость. Астор и Тристан держали центр с той самой несокрушимой мощью, которая была их визитной карточкой: Астор работал как молот, точный и безжалостный, а Тристан стоял как стена, и пробить его было почти невозможно, но их лайнбекер, номер 55, был настоящим зверем. Не просто сильным — зверем. Он двигался с той пугающей скоростью, какая бывает только у очень больших и очень злых людей, и он прорывался сквозь наши блоки, как танк сквозь картонные коробки. На пятой минуте он пробил двойной блок Астора и Тристана — просто смял их, как будто их и не было, — и впечатал меня в газон с такой силой, что из лёгких вышибло воздух, а перед глазами вспыхнули искры. Кай помог мне встать, и я, шатаясь, вернулся в строй, чувствуя, как рёбра ноют при каждом вдохе.

Я дважды бросал на Элиаса, и оба раза мяч находил цель — Элиас ловил его на бегу, прижимая к груди, и делал рывок вперёд, но защита «Феникса» не давала нам продвинуться дальше десяти ярдов. Они закрывали каждую брешь, перекрывали каждый коридор, и каждый раз, когда я думал, что нашёл выход, они захлопывали его перед моим носом. К перерыву счёт был 7:7 — Маттео забил наш первый тачдаун в первой четверти, прорвавшись через левый фланг, но во второй «Феникс» сравнял счёт после серии точных пасов, которые разорвали нашу защиту. Мы ушли в раздевалку, пытаясь перевести дух, и в тишине, нарушаемой только нашим тяжёлым дыханием и гулом трибун за стенами, я думал только о ней. О том, как она лежит на операционном столе. О том, как хирурги склоняются над ней. О том, что она считала от пятнадцати до нуля, пока я бегал по полю.

Во второй половине всё пошло не так.

Их защита перестроилась. Они начали давить с удвоенной, утроенной силой, и их блиц стал неостановимым. Номер 55 прорывался снова и снова, и каждый раз, когда он достигал меня, это было похоже на столкновение с бетонной стеной на полной скорости. На третьей минуте третьей четверти он прорвался сквозь Тристана, как будто того и не было — Тристан, моя стена, моя защита, просто не успел среагировать на его рывок, — и врезался в меня плечом. Я рухнул на газон, и мир на секунду стал чёрно-белым. Звук пропал. Только гул в ушах, только боль в рёбрах, только вкус крови во рту. Кай и Деклан помогли мне встать, и я, хромая, вернулся в хаддл, но что-то внутри меня сломалось. Не физически — физически я мог продолжать, но ментально. Я смотрел на поле, и все мои схемы, все мои планы, все мои идеальные броски рассыпались в прах.

Пас на Ноа — перехват. Я бросил ему на фланг, надеясь, что он уйдёт от защитника, но тот предугадал мой бросок и срезал мяч в воздухе, как ястреб.

Пас на Элиаса — неточно. Мяч ушёл в сторону, и Элиас, который обычно ловил всё, что летело в его направлении, даже не успел коснуться его пальцами.

Пас на Кая — мяч ушёл в аут. Я вложил слишком много силы, пытаясь компенсировать боль в рёбрах, и мяч пролетел мимо цели, как неуправляемая ракета.

Тренер Эзра орал на меня с кромки поля. Его голос — хриплый, яростный — прорывался сквозь гул трибун, но я не слышал его. Я слышал только свой пульс, который стучал в висках, как метроном, отсчитывающий секунды до конца. Я слышал только голос в голове, который повторял снова и снова, как заезженная пластинка: «Ты обещал ей. Ты обещал ей. Ты обещал ей».

Четвёртая четверть. Мы проигрывали 21:14, и время неумолимо утекало. Две минуты до конца. Последний драйв. Последний шанс. Если мы не забьём сейчас, всё будет кончено. Я стоял за центром, сжимая мяч в руках, и смотрел на трибуны. Там, где должно было быть её место — то самое, где она сидела в моём джерси, с помпонами в руках, — было пусто. Пустой пластиковый стул. Пустое пространство. Пустота в моей груди. Но я знал — она со мной. Она всегда со мной. Она ждёт меня. И я должен сдержать слово. Я должен забить.

Снэп. Я отступил назад, сканируя поле. Их защита выстроилась передо мной, как крепостная стена, — высокая, мощная, без единой бреши. Я видел, как Кай рвётся вперёд по правому флангу, его ноги мелькали так быстро, что казались размытыми. Я видел, как Элиас уходит в отрыв по центру, и его спина, прямая и напряжённая, маячила передо мной, как цель. Я видел брешь — крошечную, в пару дюймов, — и знал, что это мой единственный шанс. Я бросил. Длинный пас, идеальная спираль, в которую я вложил всё, что у меня осталось: всю свою силу, всю свою ярость, всю свою любовь. Мяч взмыл в воздух и полетел — красиво, плавно, как будто в замедленной съёмке.

Но защитник «Феникса» успел.

Он взмыл в воздух, вытянувшись в струну, и его пальцы — длинные, цепкие — сомкнулись на мяче за долю секунды до того, как Элиас коснулся его. Он приземлился на газон, прижимая мяч к груди, и наступила тишина. Та самая, особенная, оглушительная тишина, которая бывает только после перехвата на последних секундах игры. А потом их трибуны взревели.

Перехват. Игра окончена.

Я рухнул на колени. Мои ноги подкосились сами собой, и я оказался на газоне, глядя в небо. Прожекторы слепили глаза, но я не закрывал их. Я смотрел в эту ослепительную белизну и чувствовал, как внутри разливается пустота. Холодная, тяжёлая, невыносимая пустота. Всё, что я обещал ей, рассыпалось в прах. Каждый тачдаун, который я должен был забить для неё, остался незабитым. Каждый ярд, который я должен был пройти для неё, остался непройденным. Я проиграл. Мы проиграли. А она сейчас лежала на операционном столе, и врачи склонялись над ней, и я не смог сдержать слово.

Кай подошёл первым. Он опустился на колено рядом со мной и положил руку мне на плечо. Его ладонь была тёплой, но я почти не чувствовал её. Я вообще ничего не чувствовал — только эту пустоту.

— Рей, — тихо сказал он. — Ты сделал всё, что мог. Мы сделали всё, что могли. Это не твоя вина.

Я не ответил. Я смотрел в небо и думал о ней. Я обещал ей тачдауны. Я обещал ей победу. И я не сдержал ни одного обещания.

Деклан подошёл следом. Его рыжие волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу, а на щеке красовалась свежая ссадина — он получил её в третьей четверти, когда пытался перехватить пас и рухнул на газон лицом вниз, но в его глазах не было упрёка. Только понимание.

— Мы поедем к ней, — сказал он. — Прямо сейчас. Как только выйдем отсюда. Ты, я, Кай. Мы будем рядом с ней, когда она проснётся. И это важнее любой игры.

— Он прав, — добавил Элиас, подходя ближе. Его голос, как всегда, был спокойным, но в нём звучала та самая сталь, которая делала его одним из лучших защитников в лиге. — Игра закончилась. Мы проиграли. Но она — нет.

Я медленно поднялся. Мои рёбра болели, плечо ныло после того хита, а голова раскалывалась, но это было не важно, важно было только одно: я должен быть рядом с ней. Я должен увидеть её. Я должен держать её за руку, когда она откроет глаза.

«Чёрный Феникс» победил нас со счётом 28:14 — они забили последний тачдаун за минуту до конца, когда наша защита уже рассыпалась. Игра была окончена. Моя игра была окончена. А она — она всё ещё боролась. И я должен был быть с ней. Я проиграл ей этот матч, но я не проиграю всё остальное.

Мы завалились в раздевалку — мокрые, грязные, разбитые не столько физически, сколько морально. Поражение от «Чёрного Феникса» висело в воздухе, как удушливый дым, и никто не решался заговорить первым. Астор с такой силой швырнул шлем в шкафчик, что тот с грохотом отскочил от дверцы и покатился по полу, звеня, как колокол. Тристан молча сдирал с себя форму, его лицо было каменным, и никто не решался к нему подойти — он выглядел так, будто мог разорвать голыми руками любого, кто скажет хоть слово. Кай сидел на скамейке, опустив голову на руки, и даже его вечная энергия, казалось, иссякла — он не шутил, не подкалывал, не пытался разрядить обстановку. Деклан тихо сидел в углу и не рисовал — его скетчбук лежал закрытым на коленях, и это говорило больше любых слов. Элиас стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку. Маттео, Итан, Малькольм — все молчали, погружённые в свои мысли.

Я сел на своё место и начал расшнуровывать бутсы. Пальцы не слушались. Они дрожали, срывались со шнурков, и я чувствовал, как внутри закипает ярость — на себя, на игру, на весь этот чёртов мир.

Дверь раздевалки распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и внутрь ворвался тренер Эзра. Его лицо было багровым от ярости, вены на шее вздулись, и он выглядел как вулкан, который вот-вот взорвётся и похоронит всех под слоем пепла.

— Вы просто идиоты! — заорал он, и его голос эхом разнёсся по раздевалке, отражаясь от кафельных стен и возвращаясь обратно, усиленный акустикой. — Мы же разрабатывали тактику! Мы тренировали её неделями! Месяцами! Вы двигались хуже моей бабки, а она, к вашему сведению, уже тридцать лет как парализована! Как вы собираетесь играть в следующем сезоне перед скаутами, если даже сейчас не смогли победить? Вы — лузеры! С завтрашнего дня вам будет хана, с утра до вечера сплошные тренировки! Если хоть кто-то пропустит одну тренировку, мне плевать, какая у вас будет причина, — вылетаете из команды нахрен! Понятно вам?

Он обвёл нас взглядом, и его глаза остановились на мне. Я видел, как его челюсть сжалась, как желваки заходили под скулами.

— И ты, Тринадцатый, под прицелом у меня. Мне плевать, какие у тебя проблемы. Ты ключевое звено в игре, а какие пасы ты отдавал? Они были хреновыми! Смотреть противно! В следующей игре, если не покажешь результат, я вышвырну тебя из команды к чертям собачьим!

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что она снова ударилась о стену. В раздевалке повисла тишина — та самая, оглушительная, которая бывает только после поражения. Никто не двигался. Никто не говорил. Каждый переваривал случившееся по-своему.

— Старый хрен, — прошипел Тристан, и это были первые слова, которые он произнёс за весь вечер. Он встал и, не глядя ни на кого, ушёл в душ. Звук воды, ударившейся о кафель, наполнил раздевалку.

Я взял телефон, просто чтобы проверить, нет ли новостей от Ив. Может, операция уже закончилась. Может, всё прошло хорошо. Может, Бекка уже очнулась и спрашивает обо мне.

Экран светился от уведомлений. Тридцать два пропущенных звонка. От Ив. От Черри. От Дэвида. Восемьдесят шесть сообщений от Ив. Моё сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом рухнуло куда-то в пятки. Руки задрожали. Я открыл чат и начал читать. Первые сообщения были отправлены, наверное, сразу после начала операции — пока я ещё был на поле, пока я бегал, бросал, падал и вставал.

«РЕЙ! СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ В БОЛЬНИЦУ!»

«РЕЙ ТВОЮ МАТЬ, ОТВЕТЬ!»

«РЕЙ!»

«РЕЙ БЛЯДЬ!»

«ЧЕРТОВ КВОТЕРХРЕН, Я УБЬЮ ТЕБЯ»

«Ты где? Почему ты не отвечаешь?»

«Пожалуйста, ответь... пожалуйста»

«Рей, тут что-то случилось...»

«Рей, мне страшно»

«Она... она потеряла много крови»

«Врачи сказали...»

Я пролистывал их, чувствуя, как внутри всё холодеет, как страх сжимает горло ледяными пальцами. Каждое новое сообщение было как удар под дых. Каждое новое слово — как нож в сердце.

«Рей, она не дышит»

«Они пытаются её реанимировать»

«Уже двадцать минут»

«Тридцать»

«Сорок»

«Рей, пожалуйста, приезжай»

«Рей, мне нужна твоя поддержка, я не справляюсь»

«Я не могу смотреть на это»

«Я не могу...»

А потом — сообщение. Всего три слова. Три грёбаных слова, которые разъебали меня в пыль, разорвали на куски, уничтожили всё, что оставалось внутри. Они были отправлены двадцать минут назад — как раз тогда, когда я стоял на поле и пытался забить свой последний, безнадёжный тачдаун.

«Рей. Бекка умерла.»

Мир остановился. Звуки исчезли. Раздевалка, парни, шум душа, голос Тристана — всё перестало существовать. Были только эти три слова, которые горели перед глазами, как раскалённое клеймо, как приговор, как конец всего. Умерла. Умерла. Умерла. Моя Бекка. Моя зайка. Моя Ребекка, которая обещала ждать меня завтра, которая говорила: «Я буду ждать тебя после игры», которая целовала меня и называла квотерхреном, которая смеялась надо мной и плакала у меня на плече, которая была моей жизнью, моим воздухом, моим всем.

Она... она...

Я сорвался с места, даже не схватив сумку, не накинув куртку, не завязав шнурки. Телефон выпал из моих рук и ударился о пол, но я не остановился. Я бежал, не видя ничего перед собой, не слыша ничьих голосов, только этот крик внутри, который разрывал меня на части.

Нет. Нет. Нет. Нет. НЕТ! ОНА НЕ МОГЛА УМЕРЕТЬ! НЕ СЕЙЧАС! НЕ ТАК! НЕ ТОГДА, КОГДА Я НЕ БЫЛ РЯДОМ!

— Рей?! — голос Кая догнал меня, но я даже не обернулся. Я вылетел из раздевалки, из туннеля, на парковку, где мой «Мустанг» ждал меня, как верный зверь. Слёзы застилали глаза, и я почти не видел дороги. Дрожащими пальцами я вставил ключ в зажигание, дал газу, и двигатель взревел, как раненый зверь. Машина рванула с места, выезжая со стадиона.

«Бекка, пожалуйста...» — слёзы текли по моим щекам, капали на руль, на колени, на всё. Я не вытирал их. Я не мог. Мои руки дрожали, но я жал на газ, игнорируя светофоры, бибиканье машин, крики водителей. Я должен быть там. Я должен увидеть её. Я должен сказать ей, что люблю её, что она не может уйти, что я не разрешаю, что она обещала ждать меня завтра, а завтра наступило, и я здесь, я приехал, я рядом...

Двести километров в час по улицам ночного Финикса. Мимо пролетали пальмы, неоновые вывески, фонари, и всё это сливалось в одно размытое пятно. В голове стучало только одно слово: «Бекка, Бекка, Бекка». Её имя было моей молитвой, моей мантрой, моим единственным спасением. Я не мог дышать. Я не мог думать. Я мог только ехать, мчаться, лететь, чтобы успеть, чтобы успеть, чтобы успеть...

Я затормозил перед больницей. Машина ещё не полностью остановилась, а я уже выскочил из неё, даже не заглушив двигатель, даже не закрыв дверцу. Мои ноги понесли меня к входу, и я ворвался в вестибюль, расталкивая людей, не видя их лиц, не слыша их возмущённых голосов. Лестница. Этаж Бекки. Я перепрыгивал через две, три ступеньки, взлетая вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как лёгкие горят, как слёзы текут по лицу, и мне плевать, мне плевать на всё, только бы она была там, только бы она была жива, только бы...

Я влетел в её палату — пусто. Кровать заправлена, одеяло сложено, на тумбочке — её книги, её фотографии, её кулон, который я подарил ей на Рождество. Он лежал там, сиротливо, и я схватил его, сжал в кулаке так, что края впились в ладонь. Её нет. Её нет.

Я развернулся и чуть не врезался в медсестру. Это была Келли. Она стояла передо мной, и её глаза были полны слёз.

— Где проводили операцию Блэкмор?! — заорал я, не узнавая собственного голоса. Он был диким, хриплым, нечеловеческим.

— Э... этажом выше, — пролепетала она, и её голос дрожал. — Отделение интенсивной терапии...

Я снова побежал, не дослушав, перепрыгивая через ступеньки, взлетая вверх, чувствуя, как воздух разрывает лёгкие, как сердце колотится в груди, готовое вырваться наружу. Я вылетел в холл отделения интенсивной терапии. Яркий свет, белые стены, запах антисептика. И крик.

Крик, который я никогда не забуду. Черри, мама Ребекки, стояла у стены, согнувшись пополам, и кричала — не плакала, а именно кричала, и этот крик был полон такой боли, такой нечеловеческой муки, что он пронзил меня насквозь, разорвал мне душу на части. Это был крик матери, потерявшей своего ребёнка, крик, который не должен существовать в этом мире.

Дэвид держал её, прижимал к себе, его лицо было серым, как пепел, а по щекам текли слёзы — он, обычно такой сдержанный, такой сильный, сейчас рыдал, не скрываясь, не сдерживаясь, и его плечи тряслись, как у ребёнка. Ив сидела на стуле, закрыв лицо руками, и её тело сотрясалось от рыданий — её афро-кудри рассыпались по плечам, слёзы текли сквозь пальцы, капали на пол, и она повторяла шёпотом: «Нет, нет, нет, нет...» Рядом с ней стоял Элиас — он, наверное, примчался сразу после игры, как только узнал, — и держал её за плечи, но она не реагировала. Она была где-то далеко, в своём горе, куда никто не мог дойти.

— Где она?! — мой голос прозвучал хрипло, почти нечеловечески. Я сам не узнал его. — Где Бекка?

Черри подняла голову. Её глаза — янтарные, точь-в-точь как у Ребекки, — были красными от слёз. Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было всё: боль, отчаяние, любовь, сожаление.

— Рейвен... — прошептала она, и её голос сорвался. — Она... она ушла. Врачи сделали всё, что могли. Но её сердце... оно не выдержало. Осложнение после пересадки. Остановка сердца. Они пытались реанимировать её сорок минут. Сорок минут, Рейвен. Но...

Она не договорила. Её голос прервался, и она снова зарыдала, уткнувшись в грудь Дэвида.

Я стоял и смотрел на них. На эту картину, которая была страшнее любого кошмара. На этих людей, которых я полюбил как родных, которые стали моей семьёй, и которые сейчас разваливались на куски у меня на глазах.

И тогда я понял. По-настоящему понял. Её больше нет.

Я сжал кулон в руке так сильно, что металл впился в ладонь до крови. А потом — тишина. Внутри меня. Вокруг меня. Во всём мире. Только тишина. И пустота. Бесконечная, невыносимая пустота, в которой больше не было её.

Дверь операционной открылась, и в холл вышла доктор Ли. Её шаги были медленными, почти беззвучными, а руки она держала в замке перед собой — тот самый жест, который я видел сотни раз в фильмах и никогда не думал, что увижу в реальности. Жест, который не нуждался в переводе. Её глаза были опущены, плечи ссутулены, и вся она выглядела так, будто постарела на десять лет за последние несколько часов. Белый халат был измят, хирургическая маска болталась на шее, а на лбу всё ещё виднелся след от шапочки. Она подняла глаза — медленно, с трудом, — и я увидел в них то, чего боялся больше всего. Не профессиональное сожаление. Не врачебную отстранённость. А настоящее, человеческое горе.

— Вы можете увидеть Ребекку, — произнесла она, и её голос, обычно такой твёрдый и уверенный, сейчас дрожал и срывался. — Она в реанимации. Мы... мы отключили аппараты.

Мы все побежали. Не пошли — побежали. Черри, всё ещё всхлипывая, вцепилась в руку Дэвида. Ив, чьи глаза опухли от слёз, схватила Элиаса за локоть и потащила его за собой. Я бежал первым, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя ног, не чувствуя сердца, не чувствуя ничего, кроме этой оглушительной, разрывающей пустоты внутри. Мои лёгкие горели, слёзы застилали глаза, но я не останавливался. Я должен был увидеть её. Я должен был быть рядом. Хотя бы сейчас. Хотя бы в этот последний раз.

Дверь в реанимацию была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл.

Она лежала на кровати, и вокруг неё не было ни одного аппарата. Никаких трубок, никаких проводов, никаких мониторов, пищащих в такт сердцебиению. Только тишина.

О боже мой.

Она была такой... мёртвой.

Это слово ударило меня, как кулаком в грудь, выбив весь воздух из лёгких. Не «спящей», не «отдыхающей», не «ушедшей». Мёртвой. Её ресницы, которые всегда подрагивали, когда она притворялась, что не смотрит на меня, — сейчас лежали неподвижно. Её губы, которые я целовал сотни, тысячи раз, которые шептали «я люблю тебя» и «ты невыносим», — были серыми, как пепел, как небо перед грозой. Её кожа, обычно смуглая и тёплая, стала бледной, почти прозрачной, как тонкий фарфор. Вся она была похожа на сломанную куклу — прекрасную, но безжизненную.

На ангела, который забыл, как летать.

— Моя девочка! — взвопила Черри, и этот крик разорвал тишину, как нож. Она бросилась к кровати и упала головой на живот дочери, вцепившись пальцами в больничную простыню. Её плечи тряслись, и она рыдала так, как рыдают матери, потерявшие своих детей, — с животным воем, с захлёбывающимися всхлипами, с молитвами, которые некому услышать. — Как ты могла... как ты могла нас оставить! Как ты могла уйти, не попрощавшись! Мы же... мы же должны были... Бекка, девочка моя, пожалуйста...

— Бекка... — голос Ив был тихим, почти шёпотом. Она стояла у изголовья, держа Ребекку за руку, на которой всё ещё виднелись следы от капельниц, синяки от игл, шрам от фистулы. Ив гладила эту руку, перебирала пальцы, и слёзы капали на простыню, оставляя тёмные пятна. — Пожалуйста, очнись. Мы же... мы же должны были пойти в кафетерий. Через неделю. Помнишь? Ты, я, Рейвен и Элиас. «У Бинса». Бургеры и кола. Ты так ждала этого. Ты говорила, что больничная еда — отстой, и мечтала о нормальной еде. А потом — шопинг. Мы должны были пойти на шопинг. Ты хотела купить новое платье. И фотобудка — та самая, где мы всегда делаем смешные лица. Помнишь? А потом... потом лошади. Мы должны были покататься на лошадях. Ты боялась, но я тебя уломала. Я сказала: «Бекка, ты пережила волчанку, а боишься какой-то лошади?» И ты согласилась. Ты согласилась, Бекка! Мы должны были перебороть твой страх. Мы должны были... мы должны были...

Она замолчала, не в силах продолжать, и уткнулась лицом в ладонь Ребекки. Элиас стоял за её спиной, положив руки ей на плечи, но я видел, что он сам едва сдерживается. Его челюсть была сжата, а в глазах — слёзы, которые он отказывался выпускать.