Вне Игры Тринадцатого

Ив, которая, судя по звукам, как раз начала просыпаться — она перевернулась на другой бок, зевнула, что-то пробормотала про «ещё пять минуточек», — наконец открыла глаза и уставилась на меня с тем выражением лица, с каким обычно смотрят на мираж в пустыне: не веря своим глазам.

— Бекка? — её голос был хриплым со сна. — Ты чего вскочила в такую рань? И почему ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик? И почему на тебе спортивные штаны? Где платье? Где укладка? Где «я собираюсь завалить Кейда в постель»?

— Заткнись, — простонала я, падая на свою кровать и закрывая лицо руками. — Дай мне пять минут. Просто пять минут тишины.

Но Ив уже проснулась — полностью, окончательно, как просыпаются люди, чей интерес перевешивает любую сонливость, — и теперь сидела на кровати, скрестив ноги и глядя на меня с тем самым выражением, которое предвещало серию вопросов.

— Нет, серьёзно, — она потянулась за своим телефоном и взглянула на экран, — пять утра, Бекка. Ты легла вчера позже меня, а я легла в час. Ты вообще спала?

— Нет, — ответила я глухо, не отнимая рук от лица. — Я не спала. Я всю ночь просидела над курсовой и наконец-то закончила её. Тридцать семь страниц, Ив. Тридцать семь. Если Хендерсон поставит мне меньше «А», я... я даже не знаю, что я сделаю. Наверное, просто лягу на пол в его кабинете и откажусь уходить, пока он не изменит оценку.

— Ты закончила? — Ив мгновенно подобралась, и её лицо озарилось той самой улыбкой, которая появлялась у неё только тогда, когда она искренне, по-настоящему радовалась за меня. — Бекка, это же круто! Поздравляю! — она спрыгнула с кровати, в три шага пересекла комнату и обняла меня — крепко, по-настоящему, прижимаясь щекой к моей макушке. — Но, чёрт возьми, ты выглядишь просто ужасно. В хорошем смысле. В том смысле, что тебе срочно нужно поспать.

— Я планирую, — пробормотала я в её плечо, чувствуя, как от объятия становится чуть легче, — прийти с пар и проспать до следующего утра. Буквально. Без перерыва. Без ужина. Без тренировки.

— А как же тренировка? — Ив отстранилась и уставилась на меня с тем выражением, которое я слишком хорошо знала. — У тебя же сегодня черлидинг. Хлоя будет в ярости, если ты не придёшь. Особенно после того, как ты недавно сорвалась с пирамиды и устроила бойню с Розали.

— Я написала Хлое, — я наконец отняла руки от лица и выпрямилась, чувствуя, как позвоночник отзывается тупой болью. — Попросила отгул. Заверила, что отработаю вдвойне завтра. Она ответила — подожди, — я потянулась за телефоном, который валялся на тумбочке, и открыла переписку, — вот: «Блэкмор, ты везучая, потому что у меня сегодня хорошее настроение. Отдыхай. Но завтра — три часа вместо полутора, и попробуй только опоздать». Так что завтра я умру, но это будет завтра, а сегодня я просто хочу дожить до конца пар и рухнуть.

— Ну что я тебе говорила? — Ив отошла к своему шкафу и принялась перебирать вещи с тем придирчивым выражением, которое появлялось у неё только тогда, когда она выбирала наряд. — Не долго продлилось твоё «выспалась». Я думала, сегодня ты снова будешь на параде, учитывая, что вчера мы были с Кейдом и вроде как неплохо пообщались.

При упоминании Кейда внутри меня что-то шевельнулось — тёплое, приятное воспоминание о вчерашнем разговоре у спортивного корпуса: как мы все вместе пошли в «У Бинса» и пили тыквенный латте, и как Кейд, когда мы прощались у входа в общежитие, сказал: «Я рад, что ты не просто проигнорировала меня, а дала второй шанс. Не все так делают». Я тогда улыбнулась — искренне, без обычного румянца и дрожи в коленях, — и ответила: «Я тоже рада», прежде чем скрыться за дверью и подняться в комнату, где меня ждала недописанная курсовая.

— Мы неплохо пообщались, — согласилась я, массируя виски кончиками пальцев, — но сегодня я не в том состоянии, чтобы кого-то впечатлять. Сегодня моя главная цель — не уснуть прямо на паре. Желательно — не уснуть лицом в блокнот, как это случилось со мной на первом курсе во время лекции по неорганической химии. Я потом полчаса отдирала бумагу от щеки.

— О да, я помню, — Ив рассмеялась, вытаскивая из шкафа ярко-оранжевый топ, который, судя по его виду, был новым — я раньше его не видела, — и прикладывая его к себе перед зеркалом. — Ты тогда проснулась с отпечатком клетчатого листа на лбу, и профессор Линетти спросил, не хочешь ли ты поделиться с аудиторией тем, что тебе приснилось. А ты ответила: «Мне снилось, что я сдала ваш экзамен и он больше никогда не будет меня мучить». Он поставил тебе дополнительный балл за честность.

— Это был лучший момент моей академической карьеры, — вздохнула я, наблюдая за тем, как Ив, явно не удовлетворившись оранжевым топом, отложила его в сторону и достала следующий — на этот раз изумрудно-зелёный, с открытыми плечами. — Ив, ты что, собираешься на подиум? У нас просто пары.

— У нас просто пары, — передразнила она, поворачиваясь ко мне, — но я не собираюсь появляться в спортивных штанах, как некоторые, — она бросила выразительный взгляд на мои серые треники, — хотя, должна признать, ты и в них выглядишь сносно. Эта футболка тебя очень... облегает.

— Это потому что она на размер меньше, чем нужно, — буркнула я, заправляя за ухо выбившуюся из пучка прядь. — Я купила её на распродаже и не заметила, что перепутала размер. А теперь она села после стирки, так что...

— Так что Кейд, если бы увидел тебя сегодня, всё равно бы обернулся, — закончила за меня Ив, подмигивая. — Но я тебя понимаю. Ты устала. Ты имеешь право на спортивные штаны и небрежный пучок. Даже королевы иногда ходят в лохмотьях — для конспирации.

Я слабо улыбнулась и снова рухнула на кровать, глядя в потолок, где вентилятор всё так же лениво вращал лопастями, разгоняя тёплый воздух по комнате. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном доме, и единственной связной мыслью, которая билась где-то на задворках сознания, было: «Ты сделала это. Ты закончила. Теперь просто доживи до вечера».

Ив тем временем, явно удовлетворённая изумрудно-зелёным топом, натянула его, покрутилась перед зеркалом, добавила к нему светлые джинсы с высокой талией и массивные серьги-кольца, которые качались при каждом её движении, и приступила к макияжу — утреннему ритуалу, который она выполняла с точностью жрицы. Я наблюдала за ней сквозь полуприкрытые веки, чувствуя, как усталость накатывает волнами: то отступает, давая несколько минут относительной бодрости, то накрывает с головой, заставляя глаза закрываться, а мысли путаться.

— Знаешь, — сказала я, когда Ив перешла к подводке, — я иногда думаю: а что, если бы я не была такой... одержимой? Если бы я могла просто сделать «достаточно» и не переживать?

Ив оторвалась от зеркала и посмотрела на меня — не с насмешкой, не с жалостью, а с тем самым тёплым, понимающим взглядом, который я так ценила в ней.

— Тогда бы ты была не ты, — сказала она просто. — И мир бы много потерял. Потому что такие, как ты — те, кто не спит ночами ради тридцати семи страниц про головоногих, — именно они двигают науку вперёд. А такие, как я, — мы просто стоим и аплодируем. И, честно говоря, меня это устраивает. Аплодировать проще, чем не спать.

Я рассмеялась — устало, но искренне, — и села на кровати, свесив ноги.

— Ладно, — сказала я, хлопая себя по коленям и заставляя тело проснуться, — давай собираться. Если я сейчас не встану, я засну прямо здесь, и тогда ты потащишь меня на пары на себе. А это, учитывая разницу в нашем росте, будет выглядеть очень комично.

— О, это было бы зрелище, — Ив уже заканчивала с губами, нанося на них тот самый блеск, который, по её словам, «заставлял мужчин терять рассудок». — Представь: я, в этих джинсах, на каблуках, тащу тебя через весь кампус, как мешок с картошкой. А навстречу — Рейвен Деверо. И он смотрит на тебя, висящую у меня на плече, и говорит: «Блэкмор, ты даже в обмороке умудряешься меня бесить».

Я фыркнула и, схватив подушку, запустила в неё, но промахнулась — подушка пролетела мимо Ив и врезалась в зеркало, которое покачнулось, но, к счастью, удержалось.

— Не смей упоминать его имя в этой комнате до того, как я выпью кофе, — предупредила я, поднимаясь и потягиваясь. — Это правило номер один на сегодня. Правило номер два: если я начну засыпать на паре, ты имеешь право ткнуть меня ручкой в бок. Но только один раз.

— Договорились, — Ив подхватила свою сумку и направилась к двери. — А теперь пошли, Блэкмор. У нас физиология морских экосистемчерез час, и если мы опоздаем, профессорша снова вызовет тебя к доске. А ты, хоть и шаришь в этом, сегодня вряд ли сможешь связно ответить даже на вопрос «как вас зовут».

— Ты права, — я повесила сумку на плечо и поплелась за ней, чувствуя, как ноги наливаются свинцом.

Мы разминулись с Ив на перекрёстке двух коридоров — том самом, где сходились дорожки от корпуса естественных наук, библиотеки и студенческого центра, и где вечно толпились студенты, сверяющиеся с расписанием, как будто оно могло измениться за те пять минут, что они шли от общежития, — и я, бросив взгляд на время на телефоне, поняла, что если сейчас же не пойду к Хендерсону, то рискую заснуть прямо на ходу и рухнуть лицом в фонтан, который, кстати, сегодня опять не работал, так что даже освежиться было бы негде.

— Я на пару, — Ив поправила лямку сумки на плече и, заметив мой остекленевший взгляд, добавила уже мягче: — Ты справишься, Бекка. Хендерсон тебя обожает, хоть и не показывает. Ты его лучшая студентка. Он примет работу, скажет что-нибудь заумное про аксоновые волокна, и ты будешь свободна. А потом — спать. Бесконечно спать.

— Бесконечно спать, — повторила я, как заклинание, и мы разошлись: Ив свернула налево, к аудитории 312, где через десять минут должна была начаться «Физиология морских экосистем» — предмет, который она любила ровно настолько, насколько вообще можно любить что-то в восемь утра после недосыпа, а я поплелась направо, в сторону кафедры, где в своём кабинете, заваленном папками, пробирками и чучелом кальмара, восседал профессор Хендерсон.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги были ватными, голова — тяжёлой, как чугунный шар, а веки то и дело норовили опуститься сами собой, и мне приходилось буквально силой воли удерживать их в открытом положении. В коридоре пахло хлоркой, старыми книгами и тем самым особенным запахом формалина, который, казалось, въелся в стены этого корпуса на молекулярном уровне, и который я, как ни странно, находила почти успокаивающим — наверное, потому что он ассоциировался у меня с работой, с наукой, с чем-то понятным и осязаемым в мире, который в последние дни стал слишком хаотичным.

Кабинет профессора Хендерсона находился в самом конце коридора, за пожарной лестницей, рядом с лабораторией, где мы препарировали кальмаров в прошлом семестре и где до сих пор, по слухам, стоял тот самый запах, от которого мадам Чен из 304-й комнаты когда-то интересовалась, не завелось ли у нас чумное животное. Я остановилась перед дверью — массивной, деревянной, с табличкой «Профессор Артур Хендерсон, кафедра физиологии морских организмов», — и на секунду прикрыла глаза, собирая остатки сил. В руках у меня была папка — та самая, которую я собирала три месяца, тридцать семь страниц, четырнадцать диаграмм, восемь таблиц, два приложения, один график, переделанный четыре раза, — и она весила, казалось, целую тонну, хотя на самом деле в ней было не больше полуфунта бумаги.

Я постучала. Костяшки пальцев глухо ударились о дерево — раз, два, три, — и из-за двери донеслось знакомое, чуть скрипучее:

— Войдите.

Я толкнула дверь и вошла.

Кабинет профессора Хендерсона выглядел ровно так, как и должен выглядеть кабинет человека, посвятившего жизнь изучению морских организмов и, кажется, ни разу не потратившего время на уборку. Вдоль стен громоздились стеллажи, забитые книгами, папками, банками с заспиртованными образцами и какими-то приборами, назначения которых я не знала, но которые выглядели так, словно им было лет сто, не меньше. На подоконнике стоял скелет рыбы — кажется, тунца, — собранный, судя по кривоватым креплениям, ещё студентами прошлого поколения. На столе, за которым сидел сам профессор — высокий, сутулый, с вечно взлохмаченными седыми волосами, которые сегодня, кажется, не видели расчёски дольше обычного, — громоздились стопки бумаг, чашка с остывшим кофе, микроскоп, какие-то пробирки и, что меня особенно порадовало, чучело кальмара, которое я помнила ещё с первого курса и которое, по легенде, было подарено кафедре каким-то выпускником в незапамятные времена.

— Мисс Блэкмор, — Хендерсон поднял глаза от бумаг, которые он, судя по всему, проверял до моего прихода, и его взгляд поверх очков был таким же, как всегда: цепким, внимательным, чуть рассеянным, но в то же время видящим больше, чем хотелось бы. — Вы сегодня рано. Обычно вы приходите после обеда.

— Я не спала, профессор, — честно призналась я, подходя к столу и кладя на него папку — ту самую, которая весила тонну и которая теперь, оказавшись на столе, выглядела почти невесомой. — Я закончила.

Хендерсон перевёл взгляд на папку, потом снова на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, что я, возможно, приняла бы за сочувствие, если бы не знала его лучше. Профессор Хендерсон не был злым человеком — он был справедливым, иногда дотошным, иногда саркастичным, но никогда злым, — однако он обладал уникальной способностью заставлять студентов чувствовать себя так, словно они только что провалили экзамен, даже если на самом деле они только что сдали лучшую работу в своей жизни.

— Тридцать семь страниц, — произнёс он, беря папку в руки и взвешивая её, как будто вес мог сказать ему что-то о содержании. — Я ожидал не меньше. Мисс Блэкмор, вы одна из немногих студенток, которые относятся к курсовой не как к формальности, а как к научной работе. Это похвально.

— Спасибо, профессор, — я позволила себе крошечную, едва заметную улыбку, хотя внутри всё ещё дрожало от усталости и напряжения.

— Но, — он поднял палец, и моя улыбка тут же угасла, — похвально не значит «достаточно». Я прочитаю вашу работу в течение недели — да, мисс Блэкмор, целую неделю, потому что я читаю внимательно, а не пролистываю по диагонали, — и если я найду там что-то, что можно улучшить, я скажу вам об этом. Даже если это будет запятая. Даже если это будет пробел между абзацами. Вы меня знаете.

— Знаю, — кивнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается от мысли о том, что через неделю мне, возможно, придётся снова переделывать диаграммы. — Я готова к этому, профессор.

— Готовы? — он приподнял бровь, и его взгляд стал чуть более пристальным. — Мисс Блэкмор, вы выглядите так, словно готовы только к одному — рухнуть на пол и проспать до следующего семестра. Когда вы последний раз спали?

— Вчера, — ответила я, и это была не совсем ложь. — Немного. Хотя, если честно... кажется, позавчера.

Хендерсон вздохнул — тем самым долгим, страдальческим вздохом, который обычно предшествовал его фирменным лекциям о здоровом образе жизни, — и отложил мою папку в сторону, на стопку других папок, которые, судя по их виду, ждали проверки уже не первую неделю.

— Мисс Блэкмор, — начал он, снимая очки и протирая их краем халата, — я работаю в этом университете тридцать два года. За это время я видел тысячи студентов. Одни приходили, сдавали работу на «С» и были счастливы. Другие, как вы, не спали ночами, переписывали главы, переделывали графики, доводили себя до истощения — и всё ради того, чтобы получить «А». И знаете, что я вам скажу? — он водрузил очки обратно на нос и посмотрел на меня с тем самым выражением, которое бывает у старых профессоров, когда они решают поделиться мудростью. — Первые обычно спят лучше. Но вторые — именно вторые — становятся учёными. Не потому, что они умнее. А потому, что им не всё равно.

Я молчала, не зная, что ответить. В горле внезапно образовался ком — тот самый, который появляется, когда кто-то говорит тебе именно то, что ты больше всего нуждаешься услышать, — и я просто кивнула, чувствуя, как глаза начинает щипать от подступающих слёз, которые я, конечно же, не позволю себе пролить в кабинете профессора.

— Идите, мисс Блэкмор, — Хендерсон махнул рукой в сторону двери, и его голос смягчился. — Идите на пары. Или, ещё лучше, идите спать. Ваша курсовая никуда не денется, а вот ваше здоровье — денется, если вы будете продолжать в том же духе. И запомните: «А» — это не главное. Главное — это то, что вы узнали, пока писали эти тридцать семь страниц. Надеюсь, вы узнали много.

— Узнала, — я наконец обрела голос, и он прозвучал чуть хрипло, но твёрдо. — Очень много, профессор. Спасибо.

Я вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь, и на секунду прижалась спиной к холодной стене коридора, чувствуя, как ноги дрожат, а сердце колотится где-то в горле. Теперь оставалось только ждать вердикта Хендерсона — целую неделю, семь дней, сто шестьдесят восемь часов неопределённости, — но прямо сейчас это не имело значения. Прямо сейчас имело значение только то, что я могу наконец пойти на пару, сесть в заднем ряду, достать блокнот и, возможно, даже не уснуть на середине лекции. Возможно.

Я отлепилась от стены и побрела по коридору обратно, в сторону аудитории 312, где меня ждала Ив и где, если расписание не поменялось за ночь, уже шла «Физиология морских экосистем». Ноги передвигались сами собой — та самая мышечная память, о которой я думала сегодня утром, — а мозг, напротив, отключился, погрузившись в то самое состояние полудрёмы, которое бывает, когда ты уже не спишь, но ещё не бодрствуешь, и реальность воспринимается как сквозь толщу воды: приглушённо, искажённо, с задержкой в пару секунд.

Я завернула за угол — и врезалась в кого-то.

Удар вышел не сильным — скорее, я просто натолкнулась на чью-то грудь, которая оказалась неожиданно твёрдой, как бетонная стена, и отшатнулась, едва не выронив сумку из рук. Папки, которые я зачем-то всё ещё прижимала к себе (наверное, рефлекторно захватила со стола Хендерсона, хотя они мне не принадлежали), рассыпались по полу, и я, чертыхнувшись, опустилась на колени, чтобы собрать их, даже не подняв головы, чтобы посмотреть, в кого я, собственно, врезалась.

— Смотри, куда идёшь, — произнесла я, и мой голос прозвучал резко, раздражённо, с той особенной интонацией, которая появлялась у меня только тогда, когда я была на грани истощения, — мог бы и посторониться, коридор не резиновый, между прочим, тут люди ходят, а не стены стоят.

— Это ты в меня врезалась, Блэкмор, — ответил голос, и от этого голоса — низкого, с лёгкой хрипотцой, такого знакомого, что у меня внутри всё сначала сжалось, а потом вспыхнуло раздражением, — у меня мгновенно прошла вся сонливость, сменившись тем самым состоянием боевой готовности, которое всегда возникало в присутствии его обладателя.

Я подняла голову. Рейвен Деверо стоял передо мной — высокий, широкоплечий, в своей обычной серой майке, которая обтягивала его грудные мышцы так, словно была на размер меньше, и в спортивных штанах, которые низко сидели на бёдрах, — и смотрел на меня сверху вниз с той самой ухмылкой, которая бесила меня до скрежета зубовного. Карие глаза щурились, на скуле всё ещё красовалась та самая царапина, которую я заметила ещё в кофейне, а его руки были засунуты в карманы с той вальяжной небрежностью, которая, кажется, была его естественным состоянием.

— Ты, — выдохнула я, и в этом единственном слове смешалось всё: усталость, раздражение, злость на то, что из всех людей в этом коридоре я столкнулась именно с ним, и ещё что-то, чему я не могла дать названия, но что заставило мои щёки слегка порозоветь.

— Я, — подтвердил он, и его ухмылка стала шире. — И, судя по твоему виду, ты либо не спала всю ночь, либо решила поэкспериментировать с образом «восставшая из ада». Попала в точку, кстати. Особенно этот пучок, — он неопределённо махнул рукой в сторону моей головы, — очень... готично.

Я поднялась с колен, прижимая к груди собранные папки, и выпрямилась во весь рост — что, учитывая разницу в наших с ним габаритах, всё равно оставляло меня на уровне его плеча.

— Деверо, у меня нет ни сил, ни желания вести с тобой словесную дуэль, — произнесла я, и каждое слово падало, как камень. — Я не спала больше суток, я только что сдала курсовую, я хочу только одного — дойти до аудитории, сесть на стул и не шевелиться ближайшие полтора часа. Поэтому, будь добр, отойди с дороги и дай мне пройти.

— Ого, — он приподнял бровь, и его ухмылка стала чуть менее нахальной и чуть более... заинтересованной? — «Будь добр»? От тебя? Блэкмор, ты точно в порядке? Может, тебе в медпункт? Там есть кушетка, могу проводить.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, — отрезала я, обходя его слева, но он сделал шаг в ту же сторону, перегораживая мне путь, и я чуть не врезалась в него снова.

— Слушай, — он поднял руки в примирительном жесте, но его глаза всё ещё смеялись, — я не пытаюсь тебя задеть. Серьёзно. Ты выглядишь так, будто сейчас рухнешь, и, хотя я был бы не против посмотреть на это зрелище, моя совесть — да, представь себе, у меня есть совесть, — не позволит мне просто пройти мимо. Давай я хотя бы помогу донести... — он опустил взгляд на папки в моих руках, — что это вообще такое? Ты что, украла архив кафедры?

— Это не твоё дело, — я попыталась обойти его справа, но он снова шагнул в ту же сторону, и теперь мы стояли друг напротив друга посреди пустого коридора, как два шахматиста, застрявших в бесконечной партии, и я чувствовала, как внутри закипает та самая ярость, которая всегда появлялась в его присутствии, но сегодня к ней примешивалась усталость — глубокая, всепоглощающая, — и это сочетание было взрывоопасным.

— Деверо, — произнесла я, и мой голос прозвучал так ровно, так спокойно, что это спокойствие было страшнее любого крика, — если ты сейчас же не уйдёшь с моей дороги, я, честное слово, применю к тебе тот самый приём, который я применила к Розали Брэхем. И, поверь мне, колено в живот — это не самое страшное, на что я способна. Я черлидерша, я гибкая. Я могу ударить тебя с такой точки, с какой ты даже не ожидаешь.

— Верю, — он кивнул, но не двинулся с места. — Но я не Брэхем, Блэкмор. Я тяжелее. И у меня реакция лучше. И, кстати, — он склонил голову набок, разглядывая меня с тем самым выражением, которое я ненавидела больше всего: оценивающим, прищуренным, словно он видел что-то, чего я сама о себе не знала, — я не боюсь тебя. Ни капли. Ни вот столечко.

Он показал расстояние между большим и указательным пальцем — крошечное, в миллиметр, — и ухмыльнулся.

И тогда я сломалась.

Не физически — я не рухнула на пол, не разрыдалась, не закричала, — но что-то внутри меня, какой-то барьер, который держался на чистом упрямстве и кофеине последние двадцать четыре часа, внезапно треснул, и я, вместо того чтобы продолжать спорить, вместо того чтобы дать ему отпор, просто... выдохнула. Долгим, прерывистым выдохом, который забрал с собой остатки моей энергии, моей гордости, моего боевого настроя.

— Деверо, — сказала я, и мой голос прозвучал совсем тихо, почти жалобно, хотя я ненавидела себя за эту жалобность, — пожалуйста. Просто дай мне пройти. У меня нет сил. Ни на войну, ни на перепалку, ни на что. Я хочу только дойти до аудитории, а потом — до кровати. Всё. Больше ничего. Просто... дай мне пройти.

Он замолчал. Его ухмылка исчезла — не резко, а медленно, как улыбка Чеширского кота, тающая в воздухе.

— Ладно, Блэкмор, — сказал он, отступая в сторону и освобождая проход, и его голос прозвучал... нормально. — Иди. Но если ты рухнешь по дороге, я скажу всем, что ты упала сама. Никаких «Рейвен толкнул». Договорились?

— Договорились, — буркнула я, проходя мимо него и чувствуя, как его взгляд упирается мне в спину. — И, Деверо?

— Что?

— Спасибо. Наверное.

Я не обернулась, чтобы увидеть его реакцию, но почти физически ощутила, как его бровь поползла вверх, жест, который я видела десятки раз и который мог означать всё что угодно: удивление, скепсис, интерес. Впрочем, сейчас мне было всё равно. Сейчас единственное, что имело значение, — это дойти до аудитории 312 и найти Ив. Всё остальное — война, перемирие, странные взгляды Деверо — могло подождать до завтра.

Дверь аудитории была приоткрыта, и я проскользнула внутрь, стараясь не привлекать внимания. Профессор Линетти которая когда-то поставила мне дополнительный балл за честность, — что-то чертила на доске, объясняя круговорот питательных веществ в прибрежных экосистемах, и её голос, монотонный и успокаивающий, плыл над рядами, как колыбельная. Я заметила Ив в нашем обычном месте — третий ряд, ближе к окну, — и начала пробираться к ней, лавируя между рюкзаками и вытянутыми ногами сокурсников.

Ив, заметив меня, бросила быстрый взгляд — тревожный, вопросительный, — и я едва заметно кивнула: «всё в порядке». Она расслабилась и подвинулась, освобождая мне место, а я, плюхнувшись на стул, положила папки на стол и уронила голову на скрещенные руки, чувствуя, как усталость накрывает меня с головой, словно одеяло, — тяжёлое, душное, но такое желанное.