Книга 7. Следствие ведут духи. Тепличное дело

Тринадцатого номера на схеме не было. Я допустила, что его пропустили из суеверия, но Олеся указала на главное: у помещения в любом случае должно быть назначение.

Возле косяка висела кнопка вызова, но табличку с назначением сняли. На краске остался светлый прямоугольник и два отверстия от шурупов. Больше я двери не касалась, только сфотографировала след от прежней таблички. В этот момент за стеклом прошла тень. Женщина по другую сторону остановилась так близко, что мы услышали звон ложки о стакан.

— Воду маленькими глотками, — сказала сиделка. — Потом я вернусь.

Другой голос ответил слишком тихо, слов я не разобрала. Через несколько секунд тень отошла. Свет за стеклом погас. Я записала время: двадцать два сорок семь.

Дверь из теплицы открылась, и на пороге появилась Елена Волкова. За ней шёл охранник. Елена была без пиджака, волосы собрала на затылке. Увидев табличку, она встала между нами и служебным коридором.

— Что вы здесь делаете?

— Закрываем ошибочный профиль по приглашению Марины, — ответила я.

— Она не давала вам разрешения ходить по служебной зоне.

— Дверь открылась по заданию.

— Электронный доступ не отменяет правил.

Я показала на пустой горшок.

— Кто такая Раиса Дмитриевна?

Елена вынула табличку из земли.

— Одна из первых благотворительниц теплицы. Галина посвятила ей растение.

— На доске благотворителей такого имени нет, — сказала Олеся.

— Не все люди хотят публичности.

— Она находится за этой дверью? — спросила я.

— За дверью служебный коридор. Я не обязана сообщать сведения о постояльцах.

— Дверь ведёт к комнате без номера?

— К техническому помещению.

— В техническом помещении дают лекарство Раисе Дмитриевне?

Елена положила табличку на стол белой стороной вверх.

— Вы подслушиваете частный разговор и фотографируете закрытую часть учреждения.

— Мы не открывали дверь.

— Но снимаете.

— Фиксируем табличку и рабочее задание.

Елена ответила, что мы сделали вывод из одного голоса и старой таблички.

— И из линии, которая идёт от ночного сектора к этой комнате, — сказала я.

Елена посмотрела на трубу у стены. До этого она держалась спокойно, но теперь быстро убрала телефон в карман и проверила, закрыта ли дверь в коридор.

— Это часть климатической системы корпуса.

— Тогда почему она обозначена кодом ночной группы?

— Внутренние коды не предназначены для посетителей.

— Я числюсь сотрудницей, — напомнила я. — По крайней мере, ваш терминал так считает.

Елена повернулась к охраннику.

— Проводите посетителей в холл.

Настасья Петровна не сдвинулась.

— Сначала объясните, почему система привела Веру сюда ночью.

— Ошибка программы.

— Ошибка открыла дверь, включила отдельный полив и попросила проверить метки.

— После переноса базы остались старые шаблоны.

— А женщина за дверью тоже осталась после переноса?

Елена выдержала паузу.

— Пансион отвечает за безопасность людей. Иногда семье нужен особый режим приватности. Это не означает нарушение.

Впервые она признала, что за дверью находится человек, чьё присутствие скрывают сознательно.

— Значит, Раиса Дмитриевна существует, — сказала я.

— Я этого не подтверждала.

— Вы говорили о семье и приватности.

Елена заговорила медленнее:

— Допустим, здесь находится постоялица, чьи родственники не хотят огласки. Вы не знаете её состояния и договора. Публикация фотографии может причинить вред.

— Публикации не будет, — сказала Олеся.

— Тогда удалите снимки.

— Я не буду их публиковать, — ответила я. — Но рабочую запись сохраню.

— У вас нет права собирать сведения о постояльцах.

— Поэтому мы не войдём за дверь и не станем разыскивать фамилию через знакомых. Но имя, время и комнату зафиксируем.

Настасья Петровна поддержала меня:

— Имя не равно обвинению. Оно только показывает место, которое нужно проверить.

Елена посмотрела на неё.

— Вы считаете, здесь происходит нечто необычное?

— Старая подпись проступила под краской. Остальное должны подтвердить документы и люди.

Охранник стоял у входа и явно жалел, что не остался на проходной. Елена предложила немедленно закрыть мой профиль и провела нас в служебную комнату рядом с теплицей.

Она вошла в терминал и нажала «деактивировать». Система потребовала причину. В списке были увольнение, окончание договора и перевод. Пункта о человеке, который никогда не работал, не оказалось.

— Выберите увольнение, — предложила Олеся. — Вера сегодня честно отработала.

— Тогда останется кадровая запись, — сказала Елена.

— Она и так уже есть.

Елена выбрала окончание временного допуска. Терминал ответил: «Активная ночная задача не завершена. Требуется передача смены».

— Кому передадите? — спросила Настасья Петровна.

— Я отменю задачу.

Для отмены понадобился код Марины. Елена позвонила ей. Марина продиктовала цифры слишком быстро, словно ждала звонка. После ввода кода задание исчезло с моего телефона. Карточка стала серой, затем появилось: «Доступ прекращён в 23:06».

— Теперь всё? — спросила Олеся.

— Теперь всё, — ответила Елена.

— Кроме Раисы Дмитриевны, — сказала я.

Елена закрыла окно программы.

— Вы обещали не вмешиваться в частную жизнь.

— Я обещала не публиковать данные.

Когда мы вернулись в теплицу, дверь в коридор была заперта. Свет за матовым стеклом не горел. Табличка исчезла со стола.

— Где она? — спросила я.

— Вероятно, сотрудник убрал.

— За две минуты?

— Здесь работают люди, Вера Сергеевна. Даже когда вы их не видите.

В земле пустого горшка осталась щель от пластика. На столе лежала одна капля белой краски, хотя табличку унесли. Я завернула её в чистую бумажную салфетку, не касаясь пальцами окрашенной стороны.

— Имя уже было, — сказала Настасья Петровна. — Убрать табличку проще, чем объяснить место.

— Это краска с неё? — спросила Олеся.

— Возможно. Поэтому не называем уликой, пока не сравним.

Елена заметила салфетку, но не потребовала вернуть. Видимо, спор из-за крошки краски выглядел бы хуже, чем позволить нам её забрать.

На проходной мы вернули временные талоны. Охранник убедился, что зелёный пропуск исчез, и спросил, как мы поедем домой. Михаил действительно уехал.

Елена вызвала нам машину за счёт пансиона. Настасья Петровна согласилась только после того, как уточнила, не оформят ли поездку как оплату моей ночной смены. Охранник впервые улыбнулся.

Ждать нужно было сорок минут. Мы сели на лавку у проходной. В крайнем секторе теплицы снова загорелась лампа, хотя задание уже отменили.

— Благотворительница — возможная версия, — сказала Олеся.

— Возможная, — ответила я. — Только лекарство ей дают в комнате без номера.

Настасья Петровна остановила нас:

— Мы знаем имя, дверь и время. Ещё знаем, что Елена защищает сведения о живом человеке. Защита сама по себе не преступление.

— А скрытое проживание?

— Его нужно доказать. И сначала понять, не опасно ли женщине там находиться.

Олеся увеличила фотографию таблички.

— Фамилии нет. Искать по районным группам не будем.

— Будем работать через Юлию и записи Галины, — сказала я. — В зелёном блокноте может быть эта комната.

Такси подъехало к полуночи. Когда мы вышли за калитку, приложение прислало последнее уведомление: «Спасибо за выполненную смену».

— Сохрани, — сказала Настасья Петровна. — Благодарность иногда доказывает работу лучше приказа.

В машине я открыла историю задач. Ночной маршрут считался завершённым, хотя я не подтвердила ни одного пункта. В отчёте стояло: «Метки проверены. Отклонений нет».

Ниже был указан участок: «НГ-3. Комната Р.Д.».

В отчёте рядом стояли имя на табличке и номер непронумерованной комнаты. Теперь нас интересовала не только смерть Галины. За закрытой дверью жила женщина, которой не было в открытых документах пансиона.

Глава 6. Дом на несколько часов

Утром Юлия приехала раньше нас и сама открыла калитку. В районной больнице перенесли выдачу ответа на её запрос, и она решила не оставлять дом на наш осмотр без хозяйки.

Ночью Юлия поняла, что всё равно будет представлять, как мы открываем каждый ящик. Наше обещание звонить перед шкафами её не успокоило: стоять рядом оказалось проще.

Олеся принесла перчатки и три прозрачных файла. Настасья Петровна взяла фонарь, хотя день был ясный. Я пришла с тетрадью, телефоном и распечаткой официального графика Галины, которую Юлия получила вместе с внутренним актом о происшествии.

На бумаге у Галины было два выходных перед последней сменой. Мы собирались проверить, как эти дни выглядели дома.

Юлия сняла цепь и впустила нас во двор. Передняя дорожка заросла по краям, но у задней стены трава была примята. Я заметила это сразу и не стала говорить. Сначала нужно было увидеть дом, а не подгонять каждую деталь под нашу версию.

В сенях пахло закрытым помещением и старым деревом. Юлия распахнула окно, потом поставила ключ на полку у двери.

Юлия предупредила, что родственники забрали одежду для похорон и часть фотографий, а найденные документы она уже вывезла. Остальные вещи почти не трогали. Настасья Петровна попросила Юлию самой показывать, что можно смотреть: устраивать обыск мы не собирались.

Юлия кивнула, но осталась между нами и дверью в спальню.

В передней комнате стояли стол, диван и узкая кровать у стены. Покрывало было натянуто, подушка лежала поверх него. В шкафу остались две домашние кофты и запасное одеяло.

Последние недели Галина редко спала в кровати. По словам Юлии, она приходила утром, ложилась на диван часа на два и снова уходила. Постель не разбирала, потому что считала бессмысленным менять бельё после короткого сна.

В её голосе прозвучало раздражение, направленное не на нас. Юлия знала этот ответ матери и до сих пор с ним спорила.

На столе стояла кружка с треснувшей ручкой. В хлебнице лежали две запечатанные пачки сухарей. Холодильник Юлия разрешила открыть сама. На верхней полке оказались яйца с датой покупки за неделю до смерти Галины, почти полный пакет молока и банка супа.

Суп привезла Юлия, надеясь, что мать хотя бы разогреет готовую еду. По уровню варенья было видно, что Галина попробовала его один раз, после чего написала дочери, что всё очень вкусно. Юлия считала это способом прекратить расспросы.

На дверце холодильника висел магнит с номером пансиона. Под ним была записка: «Позвонить Юле днём». Слово «днём» Галина обвела, но возле телефона не стояло ни одной отметки о звонке.

Настасья Петровна осмотрела плиту и чайник. На конфорке не осталось следов недавней готовки. Внутри чайника белела плотная полоса накипи, а выше металл был почти чистым.

Настасья Петровна определила, что чайник часто включали ради одной кружки и давно не чистили. Юлия возразила: мать терпеть не могла накипь. Значит, в последние недели ей не хватало времени или сил. Юлия сняла крышку, провела пальцем по белому краю и вспомнила, как уговаривала купить электрический чайник.

— Этот быстрее только доводит человека до желания купить новый, — сказала Олеся.

Юлия впервые за утро улыбнулась, но сразу отвернулась к окну.

Мы не нашли признаков того, что Галина проводила дома целые выходные. Продукты оставались почти нетронутыми, постель не разбирали, а на столе не было ни одной свежей газеты за последние недели. Зато у задней двери стояли две пары рабочей обуви. Одна — закрытые туфли с мягкой подошвой. Вторая — резиновые полуботинки с засохшей землёй у швов.

Юлия узнала обувь из теплицы и объяснила, что ещё одна сменная пара оставалась в пансионе. Домой Галина приезжала в одних туфлях, а уезжала в других, если обувь промокала после полива.

Под вешалкой висела широкая сумка через плечо. На наружном кармане осталась тёмная полоса, будто сумку часто прижимали к окрашенному дереву. Зелёного блокнота внутри не было. Юлия сама вынула аптечку, очки и сложенный пакет для обуви. Передавать вещи нам она не стала, и мы не просили.

Юлия открыла нижний ящик кухонного стола. Там лежали садовые карандаши, моток шпагата и резинки для денежных пачек. Она перебрала всё сама, затем вынула пустой чехол с зелёной застёжкой.

Юлия объяснила, что зелёный блокнот помещался в этот чехол. Галина клала его в сумку, чтобы земля не попадала между страницами. На внутренней стороне маркером было написано: «Не забудь температуру». Саму сумку вернули из пансиона уже без чехла; его Юлия нашла дома после похорон.

Я сфотографировала чехол, но не стала брать его в руки. Отсутствие блокнота само по себе ничего не доказывало. Зато становилось ясно, что Галина вела записи отдельно и берегла их от воды и земли.

Рядом с дверью висел отрывной календарь. Последний листок показывал тридцатое июня, день перед смертью Галины. Под календарём на обоях виднелись карандашные записи.

Я присела, чтобы прочитать их. Напротив нескольких дат стояли пары времени: «22:40 — 01:15», «23:10 — 02:05», «21:50 — 00:30». Названия места не было. Возле двух строк Галина нарисовала маленький лист.

Юлия узнала почерк, но значения времени не поняла. Олеся предположила, что Галина записывала часы сна. Юлия ответила, что в таком случае мать спала по расписанию между автобусами.

Я сверила даты с официальным графиком. Две записи приходились на выходные. Третья стояла рядом с днём, когда у Галины была дневная смена, закончившаяся в восемь вечера.

— Это может быть время приезда домой и отъезда, — сказала я. — Но пока только может.

Юлия сразу выпрямилась.

— Не надо превращать каждую цифру в доказательство переработки.

— Не буду. Сначала найдём, что происходило в эти часы.

Она посмотрела на лист с графиком и положила его на стол лицевой стороной вниз.

— Мама могла ездить к знакомой. Могла ходить в огород. Она не отчитывалась передо мной за каждый вечер.

— Поэтому и проверим маршрут, а не будем спорить.

Настасья Петровна провела пальцем над записями, не касаясь обоев.

— Лист рядом с двумя датами похож на её пометки в письме?

Я открыла снимок письма. Там возле строки о лекарствах стоял такой же знак, но он мог обозначать теплицу, растение или простое напоминание. Мы не стали выбирать удобный смысл.

Юлия разрешила сфотографировать стену. Я сняла записи вместе с календарём, чтобы сохранить привязку к датам. Потом мы вернули стол на место и прошли к задней двери.

Защёлка была старая, но крепкая. Настасья Петровна закрыла её, потянула дверь на себя и проверила петли. Полотно не двигалось.

— Мама часто оставляла её неплотно, — сказала Юлия. — Возвращалась усталая, толкала ногой и забывала защёлкнуть.

— Возможно, — ответила Настасья Петровна. — Сейчас дверь закрыта правильно.

Она попросила нас отойти. Через минуту защёлка щёлкнула сама, и дверь отошла от косяка на ширину ладони.

Юлия устало вздохнула.

— Вот так и было. Я приезжала, а она ругалась на дверь.

Настасья Петровна снова закрыла её и осмотрела металлический язычок. Ржавчины в пазу не было. Петли не просели, порог лежал без перекоса.

— Может тянуть от окна, — сказала я.

— Проверяй.

Я закрыла окно в кухне и дверь в переднюю комнату. Потом нашла старую районную газету, сложила лист пополам и поднесла к щели у косяка. Бумага почти не шевелилась.

— Сильный сквозняк, — заметила Олеся. — Ещё немного, и заголовок дрогнет.

Я открыла окно в сенях. Газета выгнулась, вырвалась из руки и полетела не в дом, а наружу. Она ударилась о порог, скользнула по ступеньке и зацепилась за край половика.

Олеся посмотрела на меня.

— Дом высказался о районных новостях.

— Газета показала направление воздуха.

— И отношение к печати.

Пока я поднимала лист, Настасья Петровна снова закрыла дверь. При открытом окне бумагу действительно тянуло наружу, но защёлка не сдвигалась. Мы повторили проверку дважды. Дверь оставалась закрытой.

— Сквозняк не открывает её, — сказала Настасья Петровна. — Дерево не разбухло, петли исправны. Причины пока не вижу.

— Значит, мама просто не защёлкивала, — ответила Юлия. — Зачем искать другое объяснение?

— Не ищем. Проверяем то, что повторяется.

Юлия поправила половик носком. В этот момент защёлка снова щёлкнула. Дверь открылась и остановилась напротив тропы, которая шла от заднего двора к старой дороге.

На пороге стояли рабочие туфли Галины. Домашние тапочки лежали в передних сенях.

Я вышла первой. Тропа начиналась сразу за сараем и не вела ни к огороду, ни к колодцу. За покосившимся забором она соединялась с дорогой, по которой раньше возили отдыхающих в санаторий.

На сырой стороне косяка сохранился след подошвы. Галина, видимо, придерживала дверь ногой, когда входила с занятыми руками. Чуть выше тянулась тёмная полоса. Сумка с таким следом висела в сенях.

— Это могло остаться давно, — сказала Юлия.

— Могло, — согласилась я. — Поэтому смотрим дальше.

Настасья Петровна приложила край сумки к полосе, не прижимая ткань. Высота совпала. Это подтверждало привычку входить через заднюю дверь, но не время и не причину возвращений.

Тропа была утоптана лучше, чем дорожка к огороду. После месяца жары отдельные следы не сохранились. У старой дороги рос куст шиповника. На ветке висела короткая синтетическая нитка того же серого цвета, что и ремень рабочей сумки. Юлия разрешила сфотографировать, но снимать нитку запретила.

— Всё остаётся на месте, — напомнила она.

— Мы договорились.

Юлия внимательно следила за каждым моим движением: дом принадлежал семье, а не нашему расследованию.

От поворота открывался участок дороги длиной метров сто. Машина могла подъехать со стороны пансиона, остановиться у обочины и уехать, не заезжая в деревню. До главной остановки отсюда было далеко, зато служебному транспорту путь сокращался почти вдвое.

— Мама иногда говорила, что её заберут у старой дороги, — вспомнила Юлия. — Я считала, так удобнее утром.

— И ночью? — спросила Олеся.

— Про ночь не говорила.

С соседнего участка нас окликнула женщина в широкой соломенной шляпе. Она несла ведро с сорванными огурцами и сразу узнала Юлию.

— Дом разбираете?

— Пока смотрим вещи, тётя Нина.

Соседка поставила ведро у забора и оглядела нас.

— Я ничего не брала. После похорон даже калитку не открывала.

— Мы не про это, — сказала Юлия. — Вы видели, как мама уезжала с задней дороги?

Тётя Нина ответила, что белый микроавтобус приезжал часто. Потом добавила, что пансион теперь наверняка будет говорить о добровольной подработке, чтобы не платить семье. Юлия сжала губы.

Я попросила начать с машины, без выводов.

— Белая, с серой полосой снизу, — сказала соседка. — Останавливалась вон там, у шиповника. Галина выходила с сумкой и садилась через боковую дверь.

— Вы видели водителя?

— Мужчина. Или женщина в кепке. Издалека не разберёшь.

— В какие дни?

— Да откуда я помню числа? Летом все дни одинаковые.

— С чем можно связать хотя бы один приезд?

Тётя Нина задумалась. Первый раз машина приезжала вечером, когда по улице меняли газовые баллоны. Она ругалась с водителем газовозки, потому что ей привезли баллон с ржавой ручкой. Второй раз — в день, когда почтальонка принесла заказное письмо соседу и долго искала его дом. Третий приезд она запомнила особенно: микроавтобус забрал Галину накануне того утра, когда из пансиона позвонили Юлии.

— Во сколько? — спросила я.

— После десяти. Я уже закрывала теплицу.

— У вас есть календарь доставки газа?

— На холодильнике. Я всё отмечаю, иначе они привезут мне два баллона и докажут, что так и было.

Она ушла в дом и вернулась с небольшим настенным календарём. На двенадцатом июня стояла запись: «Газ, один баллон». Восемнадцатого — «заказное Семёновым». На тридцатом Нина написала: «Белая машина к Гале, 22:20».

Юлия смотрела на последнюю строку, не моргая.

— Почему вы мне не сказали?

— Я думала, ты знаешь. Она же на работу уехала.

— У неё был выходной.

— Галина говорила, что на пару часов. У них человек не вышел.

Это уже было не предположение о маршруте. Соседка слышала объяснение самой Галины, хотя дата нуждалась в независимой проверке.

Я сфотографировала календарь с разрешения Нины и попросила повторить точные слова.

— «Заберут на пару часов, у них опять некому выйти», — сказала она. — Я ещё спросила, зачем ехать ночью. Она ответила: «Утром вернусь».

— Вернулась?

Нина посмотрела на Юлию и покачала головой.

После этого она снова заговорила о компенсации и о том, что пансион обязан отвечать. Я остановила её, потому что домыслы уже смешивались с памятью.

— Нам нужны только машина, время и слова Галины.

— А остальное вам неинтересно?

— Остальное сначала надо подтвердить.

Тётя Нина обиделась, но всё же вспомнила ещё одну деталь. В другие вечера микроавтобус ждал у дороги пять минут. Тридцатого июня Галина выбежала почти сразу, будто звонок поступил заранее. Рабочая сумка была уже собрана.

Когда соседка ушла, Юлия присела на низкую скамью возле сарая. Олеся села рядом, не пытаясь её утешать словами.

— Я в тот вечер звонила, — сказала Юлия. — Она не ответила. Утром написала, что уснула.

— Возможно, не хотела, чтобы ты знала о смене, — сказала Олеся.

— Она всегда решала за меня, что мне лучше не знать.

Я не стала напоминать, что вчера Юлия сама защищала право матери не становиться символом. Сейчас важнее было другое: Галина скрывала от дочери не только усталость, но и ночные вызовы.

Мы вернулись в дом. Задняя дверь стояла открытой. Настасья Петровна закрыла её и поставила рабочие туфли так, как они стояли при нашем приходе.

Под календарём я сопоставила три даты с официальным графиком. Двенадцатое и восемнадцатое были выходными. Тридцатого июня Галина тоже не должна была работать. Следующая официальная смена начиналась утром первого июля, но из дома она уехала накануне после десяти.

— Получается третья смена подряд? — спросила Юлия.

— Пока получается ночной выезд перед официальной сменой, — ответила я. — Чтобы считать смены, нужны табели и время возвращений.

— Она не вернулась, — сказала Юлия.

В доме щёлкнула задняя защёлка. На этот раз никто не стоял рядом с дверью.

Я подошла и закрыла её. Газета всё ещё лежала у порога. Когда я приподняла половик, чтобы убрать завернувшийся под него край газеты, под плетением показался плотный бумажный угол.

Он торчал у самой двери, со стороны тропы. На влажной бумаге виднелась синяя цифра и часть зелёного рисунка.

Юлия остановила мою руку.

— Не вытаскивайте. Я сама.

Она присела у порога и взялась за край бумаги. За её спиной дверь снова начала отходить от косяка, открывая путь к старой дороге.

Глава 7. Семена по датам

Юлия вытянула из-под половика первый бумажный угол и сразу остановилась. К нему прилип второй пакетик, а под ним показался ещё один. Бумага отсырела у края, но середина оставалась плотной.

— Не трогайте пока, — сказала она. — Я сама достану всё.

Мы отошли от двери. Юлия приподняла половик двумя пальцами и вынула шесть маленьких пакетиков. Семена в них шуршали при каждом движении. На лицевой стороне были нарисованы цветы, а на обороте Галина писала даты и короткие пометки.