Книга 7. Следствие ведут духи. Тепличное дело

На моей ладони остался белый кусочек краски. На белой стороне отслоившейся плёнки сохранились слова «Снежная нежность», на обороте — след чёрной буквы из имени Тамары.

Глава 4. Женщина, которая не жаловалась

Утром Олеся принимала первую клиентку, а мы с Настасьей Петровной заняли два стула у стены. У меня были распечатки снимков из теплицы. Настасья Петровна принесла пакет с кусочком белой краски, который снялся с таблички Тамары Зуевой. Олеся сказала, что салон превращать в штаб не разрешает, но поставила рядом с нами чайник и закрыла дверь на улицу.

Клиентка сидела под пелериной с краской на волосах и листала старый журнал. Она несколько раз посмотрела на фотографию таблички, потом не выдержала:

— Расследование входит в стоимость окрашивания или оплачивается отдельно?

— Только при сложном окрашивании, — ответила Олеся. — У вас обычное, поэтому можете не участвовать.

— А послушать?

— Это бесплатно, но потом нельзя пересказывать половине деревни.

— Тогда какой смысл слушать?

Она потянула из нижней корзины другой журнал. Вместе с ним на пол выпал прозрачный файл с копиями бумаг. Олеся подняла его, прочитала верхнюю строку и перестала улыбаться.

— Я думала, это у Веры.

— Что именно?

— Полная копия письма Галины из дела Лидии Арсеньевны.

В конце истории с последней лестницей мы нашли короткую записку Лидии: «Галина Петрова. Пансион. Проверить смены». Она вывела нас к пансиону, но полного письма тогда среди прочитанных бумаг не было. Несколько копий деревенских обращений остались у Олеси; текст на двух листах попал в файл со старыми журналами и до сегодняшнего утра не открывался.

Клиентка спросила, не нужно ли ей уйти. Олеся посмотрела на таймер краски и сказала, что уйти можно через семнадцать минут, иначе цвет получится не тот. Женщина вздохнула, надела наушники и демонстративно включила музыку. Через минуту она всё равно следила за нами в зеркале.

Олеся достала из файла два листа. Письмо было написано Галиной Петровой. Вверху стояла дата — за шесть недель до её смерти. Адресовано оно было Лидии Арсеньевне, которую Галина знала по деревне и считала человеком, способным разобраться в документах.

Почерк шёл с наклоном, несколько строк были зачёркнуты. Галина не называла фамилий и не обвиняла пансион прямо. Она писала, что сотрудников просят оставаться после смены, а потом часы исчезают из ведомости. Отдельно упоминала лекарства: по журналу упаковка числится выданной, но на полке её уже нет. В конце стояла фраза, подчёркнутая дважды: «Если со мной что-то случится, проверяйте не таблетки, а смену».

Я прочитала её ещё раз.

— Почему мы не видели полного текста раньше?

— Потому что тогда разбирали бумаги Лидии Арсеньевны о доме, а копии деревенских обращений отложили на потом, — сказала Олеся. — Галина была жива, и никто не искал в её письме посмертную улику.

Настасья Петровна взяла лист за края.

— Это копия.

— Оригинал был в архиве Лидии, — ответила я. — После проверки бумаги передали родственнице. Нужно узнать, сохранился ли он.

— Сначала прочитай всё.

В середине письма Галина сообщала о двух сменах подряд. На следующий день её попросили остаться ещё на несколько часов, потому что заменить было некому. Она согласилась, но просила Лидию подсказать, как получить копию настоящего графика. Ещё одна строка касалась дочери: «Юле не говорите, она опять велит увольняться, а я не могу бросить людей посреди месяца».

Клиентка сняла один наушник.

— Она всегда так говорила. Что не может бросить.

Олеся повернулась к ней.

— Вы её хорошо знали?

— Не близко. На остановке встречались. Она могла жаловаться на автобус, на жару, на свои сапоги. На людей в пансионе не жаловалась. Только всё время спешила обратно.

— Почему?

— Говорила, что без неё не разберутся.

Таймер подал сигнал. Клиентка тут же вернула наушник, словно ничего не произносила. Олеся повела её к мойке, а я сфотографировала письмо и записала дату.

На обороте второго листа сохранилась пометка Лидии Арсеньевны: «Без огласки. Сначала получить настоящий график». Рядом стояли две даты и номер районной приёмной. Первый звонок, судя по короткой записи, закончился советом обратиться к работодателю. После второй даты Лидия написала: «Галина просит подождать, боится оставить людей без смены». Даты показывали: Галина возвращалась к вопросу не один раз, искала способ проверить документы и при этом старалась не повредить пансиону.

Олеся нашла в своём ежедневнике день, когда Галина принесла копию. Запись стояла между двумя клиентками и была сделана на полях: «Передать Л. А. конверт, не вскрывать». Олеся вспомнила, что Галина пришла пешком со стороны остановки, отказалась от воды и сразу ушла, потому что машина пансиона должна была забрать её у старого магазина.

— Я тогда спросила, зачем прятать обычное письмо, — сказала Олеся. — Она ответила: «Не прячу. Просто хочу сначала понять, что именно у нас происходит».

Эта фраза звучала не как жалоба. Галина готовилась проверять собственные подозрения и не успела закончить.

Табличка перестала быть случайной угрозой: в письме Галина сама просила проверять смену. Это ещё не доказывало подмену лекарства или вину администрации. Зато официальная формулировка о личной трагедии больше не объясняла всё.

Когда клиентка ушла, Олеся заперла дверь на десять минут и позвонила Юлии, дочери Галины. Она не стала пересказывать письмо по телефону. Олеся сказала только, что нашлась полная копия бумаги матери, связанной с пансионом, и спросила, когда можно поговорить.

Юлия ответила, что уже едет в деревню за оставшимися документами. Встречаться она не обещала, но попросила не входить в дом до её приезда. Мы и не собирались входить без разрешения, однако по её голосу было ясно: подобные попытки уже были.

Серый автомобиль остановился у дома Галины около полудня. Дом стоял на соседней улице, ближе к старой санаторной дороге. Калитка была заперта цепью. На окнах изнутри висели светлые занавески, а на крыльце лежал свёрнутый половик.

Юлия вышла из машины с папкой под мышкой. Она была похожа на мать только линией подбородка. Сначала поздоровалась с Олесей, затем посмотрела на меня.

— Вы Вера?

— Да.

— Та самая, которая расследует всё, что не успели убрать?

— Я ничего не расследую без согласия семьи.

Юлия перевела взгляд на Настасью Петровну.

— Хорошо, что вы пришли. Вас мама уважала.

— Поэтому и пришла, — ответила та.

Ключ от калитки Юлия не доставала. Она встала у цепи, оставив нас снаружи, и попросила показать письмо. Я протянула копию в прозрачном файле. Она прочитала последнюю фразу, затем вернулась к началу.

— Я этого не видела.

— Возможно, оригинал был у Лидии Арсеньевны, — сказала я. — Мы пока не знаем, сохранился ли он.

— Мама обращалась к ней за советом. Думала, что бывший инженер умеет разговаривать с учреждениями лучше всех юристов.

— Вы знали, что она работала почти двое суток подряд?

Юлия закрыла файл.

— Знала, что она перерабатывает. Не знала, сколько. Когда спрашивала, мама отвечала, что всё оплачивают и она сама согласилась.

— А лекарства?

— Она говорила, что в пансионе вечная путаница с наклейками. Я просила написать официально. Она боялась, что уволят Марину или санитарок, а пациентов оставить некому.

В словах не было защиты пансиона. Юлия просто повторяла логику матери, которая пыталась исправить работу, не причиняя вреда людям рядом.

Олеся спросила, можно ли поговорить о состоянии Галины перед смертью. Юлия сразу напряглась.

— Если вы про депрессию, её придумали после похорон.

— Кто?

— Все понемногу. В больнице спросили про лекарства. Я сказала, что мама принимала успокоительное по назначению врача. Через день в деревне уже рассказывали, будто она месяцами не хотела жить.

— У неё было хроническое заболевание? — спросила я.

— Сердце. Она наблюдалась, таблетки принимала аккуратно. После ночных смен плохо спала, поэтому врач добавил успокоительное. Своё, в подписанной упаковке.

Юлия достала из папки фотографию. На ней Галина сидела за кухонным столом. Перед ней лежали две коробки. На каждой крупными буквами были написаны время и дата начала приёма.

— Она подписывала всё, — продолжила Юлия. — Даже витамины. Если блистер выпадал из коробки, она не пила, пока не находила упаковку. Мама могла забыть поесть, но чужую таблетку без названия не брала.

— В официальной версии была лишняя доза? — спросила я.

— Мне сказали: возможно, перепутала препараты на фоне усталости. Потом появилась фраза про личную трагедию. Удобная, потому что не требует объяснять, откуда у неё оказался чужой пакет.

Настасья Петровна спросила, видела ли Юлия этот пакет. Та покачала головой. В больницу передали только личные вещи: телефон, ключи и одежду. Упаковку лекарств ей не отдали. Позже Марина сказала, что пакет утилизировали по правилам.

— Вы подали заявление? — спросила я.

— Запросила документы. Получила выписку и внутренний акт о происшествии без подписей работников. Мне посоветовали не искать в работе причину болезни.

— Кто посоветовал?

— Елена Волкова. Вежливо. Она сказала, что пансион тоже переживает утрату.

Юлия вернула письмо в файл.

— Я не хочу громкого скандала. Если пансион закроют, людей придётся забирать домой за один день. Многие семьи не справятся.

— Мы не предлагаем закрывать пансион, — сказала Олеся.

— Пока не предлагаете. Потом найдётся журналист, который напишет, что там травят стариков и работников. Моей матери дадут красивое определение, которое она бы ненавидела.

Я поняла, почему Юлия оставила цепь на калитке. Она защищала не только дом. Ей уже приходилось защищать мать от чужих удобных версий.

Олеся опустила глаза.

— Я должна вам кое-что сказать. Галина просила меня не показывать вам, как она устаёт.

Юлия посмотрела на неё внимательнее.

— В каком смысле?

— Два раза приходила с синяками на руках. Говорила, что помогала поднимать человека после падения. Перед вашим видеозвонком попросила замазать след на предплечье корректором и опустить рукав ниже.

— И вы сделали?

— Сделала. Она сказала, что иначе вы опять начнёте уговаривать её уйти.

— Я и уговаривала.

— Знаю.

— Почему вы мне не сказали?

Олеся не стала оправдываться.

— Потому что Галина попросила. Сейчас понимаю, что молчание тоже помогало ей делать вид, будто она справляется.

Юлия отвернулась к дому. Несколько секунд она смотрела на закрытое окно кухни.

— Мама считала, что жаловаться можно только на то, что ты не в состоянии исправить сама. Поэтому на работу она не жаловалась. Просто приходила с новым пластырем.

В этой фразе не было восхищения. Юлия злилась на мать и скучала по ней одновременно.

Я показала фотографию таблички из пустого горшка, затем снимок имени Тамары Зуевой под белой краской. Объяснила, как ящик попал к Настасье Петровне и почему приложение назначило мне ночную задачу. Я не говорила о духах и не называла Елену виновной. У нас были только вещи, записи и вопросы.

Юлия пролистала снимки.

— Табличка мамы была в пустом горшке?

— Да.

— А фраза уже была написана?

— Уже. Мы её не добавляли.

— Кто может подтвердить?

— Курьер видел таблички. Есть фотографии с временем доставки. Накладная сохранилась.

— А пансион?

— Признал, что ящик их. Фразу объяснили чувством вины сотрудников.

Юлия усмехнулась без веселья.

— Там умеют объяснить всё так, чтобы никто не оказался виноват.

Она открыла калитку, но внутрь нас не пригласила. Сняла цепь, вошла во двор и снова прикрыла створку. Мы остались на улице. Через несколько минут Юлия вынесла картонную коробку с документами и поставила её в багажник.

— Сегодня дом смотреть не будете, — сказала она. — Я должна проверить, что там осталось.

— Хорошо, — ответила я.

— И ключ я никому не дам, пока не пойму, зачем вам доступ.

Настасья Петровна предложила продолжить разговор у неё дома. На улице становилось жарко, а Юлии всё равно нужно было просмотреть бумаги. Та согласилась не сразу. Потом закрыла калитку и пошла за нами, сжимая ключ в ладони.

На кухне Настасья Петровна поставила воду и освободила край стола. Юлия положила папку перед собой, но ключ не выпускала. Я развернула рядом копию письма и снимки.

— Скажите прямо, что вы хотите найти, — потребовала она.

— Подтверждение реальных смен Галины, — ответила я. — График, записи о вызовах, рабочие вещи. То, что можно сверить с письмом и заданием из приложения.

— Личные дневники?

— Только если вы сами разрешите и будете рядом.

— Телефон?

— Без вашего согласия не тронем.

— Одежду?

— Посмотрим рабочую, если это поможет восстановить, когда она приезжала домой. Ничего не заберём.

Юлия постучала ключом по краю стола.

— Вы обещаете разобраться?

— Нет.

Она явно не ожидала такого ответа.

— Почему?

— Потому что пока не знаю, есть ли у нас достаточно фактов. Я могу обещать фиксировать, что увидим, и отделять документы от слухов. Если понадобится официальная проверка, решать будете вы.

Настасья Петровна поставила перед Юлией стакан воды. Та сделала несколько глотков и снова посмотрела на фотографии.

— Мама не хотела быть жертвой, — сказала она. — И святой её тоже не делайте. Она сама соглашалась выходить лишний раз. Иногда врала мне, иногда прикрывала коллег. Если выяснится, что она ошиблась с таблеткой, я это приму. Но не поверю, что она добровольно взяла лекарство из чужого пакета.

— Почему именно чужой? — спросила Олеся.

— На внутреннем акте есть фраза: «препарат из пакета смены». Я пыталась узнать, что это значит. Марина ответила, что так комплектуют назначения для сотрудников на дежурстве. Маминых лекарств там быть не должно.

Я записала формулировку дословно.

— Этот акт у вас?

— Копия в папке. Забрать не дам. Сфотографировать можно при мне.

Это было больше, чем я рассчитывала получить. Я сделала снимок двух страниц. Время ухудшения состояния в акте отсутствовало. Указывалось только, что Галину нашли в комнате отдыха и передали бригаде скорой помощи.

Юлия следила за каждым движением телефона.

— Фамилии других людей не публикуйте.

— Не будем.

— Сведения о мамином диагнозе тоже.

— Без вашего решения они никуда не уйдут.

— И в доме ничего не открывайте из личного без меня.

— Согласна.

— Олеся может быть с вами. Настасья Петровна тоже. Других не приводить.

Я кивнула. Хотелось сказать, что ограничения усложнят осмотр, но доступ принадлежал не мне. Чем точнее Юлия называла условия, тем яснее становилась наша ответственность.

Она наконец разжала пальцы. На ладони остался след от бородки ключа.

— Завтра утром я не смогу приехать, — сказала она. — Мне нужно в больницу за ответом на запрос. Осмотрите дом без меня, но звоните, прежде чем открыть шкаф с бумагами. Рабочие вещи можно смотреть. Выносить нельзя ничего.

— Поняла.

— И ещё. В маминых вещах не было зелёного блокнота.

— Какого блокнота?

— Садового. Небольшой, в зелёной обложке. Она записывала туда полив, смены и то, что нужно купить для теплицы. Носила каждый день в боковом кармане сумки.

— Его не передали из пансиона?

— Нет. Я думала, он дома, но здесь тоже не нашла. После похорон проверила кухню и спальню. Блокнота не было.

Юлия положила ключ на стол. Металл звякнул о клеёнку. Я записала ещё одну пропажу — зелёный садовый блокнот. Галина носила его каждый день, но после её смерти он исчез.

Глава 5. Имя на пустой табличке

В половине десятого вечера приложение напомнило, что моя смена начнётся через пять часов. Я сидела в домике над копией внутреннего акта о происшествии, когда под временем задания появилась новая строка: «Вход через служебный сектор. Присутствие обязательно».

Я позвонила Марине Крыловой. Она ответила не сразу; на заднем плане хлопнула дверь. Марина повторила, что техник уже получил заявку, и попросила не приезжать ночью. Я напомнила, что приложение требует явиться, а дневное обещание ничего не изменило.

После паузы она предложила приехать до одиннадцати, пока находилась в пансионе. Профиль можно было удалить через рабочий терминал. Я предупредила, что буду не одна. Марина разрешила сопровождающим ждать на проходной и заметила, что ночью в теплицу допускают только сотрудников. Главная проблема заключалась в том, что сотрудницей я не являлась.

Последний автобус ушёл. Олеся позвонила соседу, который иногда возил людей в районный центр. Тот согласился отвезти нас, но обратно ждать не собирался. По мнению Олеси, положение выглядело несправедливо: меня пансион уже числил своей, а она с Настасьей Петровной рисковала остаться ночью за воротами.

Настасья Петровна положила в сумку фонарь. Я напомнила, что в пансионе есть электричество, но она ответила, что наличие телефона тоже не защитило меня от трудоустройства.

Я взяла распечатку уведомления и письменное подтверждение Марины. Ключ от дома Галины убрала в карман: Юлия разрешила осмотр только завтра, но оставлять его в пустом домике я не хотела.

Сосед Михаил приехал на старом универсале. В салоне пахло сеном и лимонным освежителем. Олеся села впереди и сообщила, что мы едем увольнять меня с ночной должности. Михаил удивился скорости моего трудоустройства и спросил о зарплате.

— Пока обещали только полив.

— Тогда увольняйся, — решил он. — В деревне можно поливать бесплатно.

У пансиона горели фонари, главный вход уже закрыли. Охранник открыл боковую калитку после звонка Марине. На его мониторе мой профиль значился активным, а рядом с именем горела отметка: «Сотрудник прибыл на объект». Я ещё не прошла калитку, но телефон уже поймал служебную сеть и отметил меня в пределах территории.

Турникет пропустил только меня. Олеся и Настасья Петровна остались перед красной лампой. Настасья Петровна отказалась отпускать меня одну. Охранник ссылался на заявку с одним сотрудником, а она — на ошибку, из-за которой этот сотрудник появился. Для охранника убедительнее выглядел монитор.

Я позвонила Марине. Она не ответила, но прислала сообщение: «Задерживаюсь в корпусе. Пройдите к теплице, дверь откроется по заданию».

Олеся заметила, что человек, который должен меня уволить, фактически отправляет на работу. После звонка дежурному администратору охранник оформил им временные талоны и разрешил дойти до внутренней двери теплицы.

На дорожке горели редкие фонари. В окнах корпуса двигались тени дежурных.

Электронная дверь теплицы открылась от моего телефона. На экране появилось: «Точка 1 подтверждена». Охранник остался снаружи, а мы вошли втроём. За дверью лежал резиновый коврик с влажным следом от колёс тележки. След шёл к служебному коридору, хотя вечерний полив, по словам Елены, уже закончился.

Внутри горел один ряд ламп. Освещённым оказался сектор у системы охлаждения, который приложение называло ночной группой.

Маршрут в приложении заканчивался у этого сектора. Настасья Петровна потрогала землю в ближайшем горшке и установила, что растения поливали уже после дневной смены.

Под столом проходила отдельная трубка с клапаном. На чёрной наклейке значился код «НГ-3». Такой же код стоял в моём задании. Трубка уходила к стене корпуса, а не к общему баку теплицы.

На небольшом пульте мигала зелёная лампа. Последнее включение было отмечено в двадцать два ноль пять. Дневной полив, судя по открытому журналу, закончился в восемнадцать ноль три.

Настасья Петровна попросила посветить под стол. У общей трубы стояли обычные капельницы, а от линии «НГ-3» шли только четыре. Три заканчивались у горшков, четвёртая уходила под плинтус к корпусу. Земля у этих растений была влажнее, хотя листья выглядели так же, как у соседних.

Олеся предположила, что по линии подают не только воду. Настасья Петровна остановила её: пока отдельная трубка могла всего лишь поддерживать влажность у стены.

На клапане была пломба с сегодняшней датой. Её поставили после утренней отгрузки цикламенов. Я сняла номер крупно. Если линию проверяли днём, ночное включение не могло быть забытым остатком старой программы.

Я сделала снимок пульта. Приложение сразу сообщило: «Точка 2 подтверждена. Проверить давление».

Олеся заметила, что приложение знает моё точное место. Я предположила, что следующим шагом станет выдача формы. Настасья Петровна велела её не брать, чтобы потом не доказывать свою непричастность к работе.

Я ничего не подтверждала, но приложение само перешло к следующему пункту. На схеме загорелся крайний ряд возле служебной двери.

Там стояли растения без цветков. Большинство табличек были покрыты белой краской и подписаны декоративными названиями. Одна лежала рядом с пустым горшком. На ней не было ни слова.

Днём здесь стояла табличка «Тихая заря». На фотографии с экскурсии она была видна у пустого горшка, теперь же исчезла. Настасья Петровна осмотрела землю и закрытую капельницу. Растение убрали давно, но горшок продолжали поливать вручную.

Я сфотографировала табличку на полу, потом подняла её за край. Пластик был белым с обеих сторон.

Олеся предположила, что это заготовка. Настасья Петровна велела положить её обратно и дождаться Марины.

Мы отошли к проходу. Телефон потребовал: «Установить метку. Подтвердить закрепление».

Олеся предупредила, чтобы я ничего не нажимала. Я и не собиралась, хотя это оправдание уже однажды не спасло меня от должности.

На соседней табличке под краской проступала фамилия санитарки из вчерашнего ящика. Настасья Петровна не стала счищать слой.

Настасья Петровна напомнила, что здесь возвращалось уже написанное, а новые сведения не возникали. Значит, всё зависело от того, действительно ли табличка была пустой.

Насос под столом остановился. Зелёная лампа погасла, а в служебном коридоре щёлкнул замок. Лампа над крайним рядом тоже выключилась. Я включила фонарь на телефоне.

Табличка больше не лежала на полу. Она стояла в пустом горшке.

Олеся подошла ближе, не касаясь стола. Мы втроём помнили, что табличка лежала у правой ножки. Я подняла её и вернула на то же место.

Пластик был вставлен в землю почти до середины. Белая краска пошла пузырями. Под ней проступили тёмные буквы: «Раиса Дмитриевна».

Насос снова включился, но надпись не исчезла.

Фамилии на табличке не было. Настасья Петровна напомнила, что имя только задаёт направление проверки и не даёт готового ответа.

На фотографиях стенда такой постоялицы не было. В открытых публикациях пансиона имя тоже не встречалось. Олеся проверила доску благотворителей на своих снимках. Там были фамилии и названия организаций, но Раисы Дмитриевны не оказалось.

Соседние таблички подтверждали прежнее правило: под декоративными названиями проступали имена санитарок, закреплённых за участками. Пустой горшок стоял у дорожки, которая вела к служебной двери корпуса.

Я подошла ближе. На двери не было номера. Только электронный замок и матовое стекло. За ним внезапно загорелся свет.

Послышался женский голос:

— Раиса Дмитриевна, не вставайте. Я сейчас принесу воду.

Олеся взяла меня за локоть.

— Не открывай.

— Я и не собиралась.

— Ты уже взялась за ручку.

Я отпустила её. Из-за двери донёсся скрип стула, затем та же женщина сказала:

— Всё хорошо. Лекарство после воды.

На схеме здания двери комнат были пронумерованы. Между двенадцатой и четырнадцатой оставался прямоугольник без обозначения. К нему подходила линия от теплицы, та самая, что уходила под плинтусом.