Книга 7. Следствие ведут духи. Тепличное дело

Виктория Ончукова, Виктор Алеветдинов

Книга 7. Следствие ведут духи. Тепличное дело

Глава 1. Ящик для ночной смены

Курьер приехал через двадцать минут после меня и испортил мой план на спокойное лето. Я ещё не успела открыть окна в домике и проверить, не присвоили ли мыши письменный стол, когда у калитки коротко посигналили.

Во двор въехал белый фургон. Водитель остановился поперёк дорожки, открыл задние двери и спросил:

— Ночная смена здесь?

Я стояла на крыльце с ключом в руке. Настасья Петровна вышла из главного дома, вытирая ладони о передник. Она посмотрела на фургон, потом на меня, словно я могла привезти из города не только сумку, но и ночную смену.

— Здесь по ночам спят, — сказала она. — Иногда коза не спит, но её на работу не принимали.

Курьер заглянул в телефон.

— Доставка для ответственной за ночную смену. Настасья Петровна.

— Имя моё, должность чужая.

— Значит, вам.

— Значит, ошибка.

Он вздохнул и выдвинул из кузова большой пластиковый ящик. Над его краями поднимались листья и яркие цветы.

Внутри стояли цикламены. В конце июля они выглядели так, словно зима перепутала адрес и решила переждать жару в нашем дворе.

— Цветы ваши? — спросил курьер.

— Впервые вижу.

— Тогда распишитесь, что получили.

— Я чужую работу вместе с цветами не принимаю.

Водитель показал экран. Адрес был наш, имя тоже. Отправитель скрывался за номером заказа.

— Возврат без подписи оформить не могу, — сказал он.

— А с подписью?

— С подписью это уже не возврат.

Настасья Петровна прищурилась.

— Вы хотите, чтобы я приняла чужую ночную смену, потому что вашей программе так удобнее?

— Я хочу закрыть заказ.

— А я хочу открыть калитку. Вы её машиной закрыли.

Он обернулся, но переставлять фургон не стал. Вместо этого достал смятую накладную. В графе получателя стояло имя Настасьи Петровны, ниже было напечатано: «Ответственная за полив. Ночная смена». Дальше шёл внутренний номер заказа.

— За полив я отвечаю у себя, — сказала она. — И ночью растения не мучаю.

— По списку восемь горшков и один пустой. Ещё девять табличек.

— Пустой горшок зачем? — спросила я.

— Я доставляю. Зачем — это к заказчику.

— А заказчик кто?

— Мне не видно. Заказ внутренний.

В системе был номер заказа, но имя заказчика не отображалось.

Из дома через улицу вышла Олеся. На одном виске у неё осталась серебристая пудра. Видимо, клиентка в салоне пережидала наш двор в самом ответственном состоянии.

— Я услышала сигнал и голос Настасьи Петровны, — сказала Олеся. — Такое сочетание редко обещает обычную посылку.

— Нам прислали работу, — ответила я.

Олеся прочитала накладную.

— Ночная смена? С повышением вас.

— Откажусь.

— Не торопитесь. Может, доплата.

— Там цветы.

— Тогда точно обман.

Курьер с надеждой спросил:

— Вы родственница?

— Через улицу.

— Можете принять?

— Через улицу — это не доверенность.

Пока мы спорили, коза вышла из тени сарая и направилась к ящику. Я попыталась её отвести, но она сунула морду между горшками и ухватила белую пластиковую табличку. Та зацепилась за край, выскочила из земли и упала на ступеньку.

Настасья Петровна подняла её. Чёрным маркером было написано: «Тамара Зуева».

— Это сорт? — спросил курьер.

— Если сорт, то с трудовой книжкой, — ответила Олеся.

Я раздвинула листья. На других табличках тоже были имена. Ближайшая сообщала: «Светлана Руднева». На следующей значилось: «Марина Крылова».

— Остальные не вытаскивай, — сказала Настасья Петровна. — Сначала зафиксируй порядок.

Я достала телефон и сфотографировала ящик.

Курьер переступил с ноги на ногу.

— Разгружать?

— Нет, — сказала Настасья Петровна.

— Да, — одновременно сказала я.

Она повернулась ко мне.

— В машине цветы сварятся. Примем на хранение, а в накладной напишем, что доставка ошибочная.

— В приложении такого поля нет, — возразил водитель.

— На бумаге место есть.

Жара помогла ему согласиться: края нескольких листьев уже опустились. Настасья Петровна крупно написала на накладной: «Получено временно без признания заказа. Должность ошибочная» — и расписалась.

— Мне теперь объяснительную писать, — сказал курьер.

— Напишите правду, — посоветовала Олеся. — Она иногда помещается в одно поле.

Мы перенесли ящик на крыльцо. Водитель уехал так быстро, словно опасался, что его назначат ответственным за козу. Калитка осталась открытой, за ней пустела раскалённая дорога.

Я сняла номер заказа и каждую табличку на месте. Восьмой горшок стоял в дальнем углу. Под листьями было имя: «Елена Волкова».

Девятый горшок оказался пустым. Влажная земля сохранила форму у стенок, а табличка лежала обратной стороной вверх. Я перевернула её. На одной стороне было написано имя Галины. На другой — «Смена не окончена».

Олеся перестала улыбаться.

— Галину Петрову я знала, — сказала она. — Она умерла месяц назад.

Настасья Петровна взяла пустой горшок, посмотрела на землю и вернула его в ящик.

— Сначала уберём цветы с жары. Потом решим, где ошибка, а где чужая дурь.

Мы втроём перенесли ящик с горшками в прохладные сени главного дома. Цикламены стояли там яркими пятнами и выглядели ещё более неуместно.

Ящик оказался тяжелее, чем выглядел. Вода плеснула из одного поддона на мои босоножки, Олеся едва не прижала дверью собственную руку, а коза решила, что ей наконец разрешили участвовать официально.

— Отведи её, — сказала Настасья Петровна.

— Она меня не слушает.

— Тогда говори как ответственный сотрудник.

Я повернулась к козе.

— Ваша смена окончена.

Коза посмотрела на меня, откусила ещё один край листа и ушла к сараю. Олеся, которая несла свой край ящика, начала смеяться и чуть не опустила его мне на ногу.

— Очень авторитетно, — сказала она. — Видно городскую подготовку.

— В городе коз меньше.

— Поэтому вы там и не умеете с ними разговаривать.

Ящик мы всё же донесли без потерь. Настасья Петровна пересчитала горшки у порога, затем ещё раз на столике. Пустой поставила отдельно, но не дальше вытянутой руки, чтобы он оставался в общем порядке.

Настасья Петровна велела ставить растения на старый столик по одному. Я сохраняла порядок, Олеся записывала имена на обороте рекламного листка из салона.

— Тамара Зуева, — прочитала она. — Работает в пансионе. Весной просила стрижку, которую не надо укладывать, потому что ей некогда.

— Это ничего не доказывает, — сказала я.

— Конечно. Но работа у неё настоящая.

Следующей была Светлана Руднева. Её Олеся тоже знала: Светлана привозила в деревню тётку и однажды опоздала забрать её из-за смены.

— Пансион на старой санаторной дороге, — пояснила Олеся. — «Тихая смена».

— Название подходящее, — сказала я. — Особенно если смены продолжаются после смерти.

Настасья Петровна посмотрела на меня.

— У нас пока есть цветы, имена и чужая накладная. Остальное не придумывай.

Она проверила землю, приподняла первый горшок и заглянула в отверстия снизу. Потом осторожно освободила край корневого кома.

— Земля прохладная, — сказала она.

— Здесь тоже прохладно.

— Не настолько.

Корни были светлые, без гнили. Вода в поддоне не стояла.

— Их готовили заранее, — продолжила Настасья Петровна. — Им обеспечивали нужную температуру, потом вывели на цветение. В обычном деревенском хозяйстве сейчас так не получится.

— Значит, профессиональная теплица, — сказала я.

— Скорее всего. Сначала найдём подтверждение.

Олеся присела рядом.

— У «Тихой смены» есть большая теплица. В районной группе показывали. Постояльцы держат лейки, директор улыбается.

— А поливает потом кто? — спросила я.

— Этого в ролик не взяли.

Настасья Петровна осмотрела пустой горшок.

— Растение вынули недавно. В земле остался след корней.

— Или хотели посадить позже.

— Тогда стенки были бы рыхлее.

Олеся прочитала остальные имена. Два ей ничего не сказали, а Елену Волкову она узнала сразу.

— Директор пансиона.

— Она тоже работала с цветами? — спросила я.

— Перед камерой директор работает со всем, что хорошо выглядит.

— А Галина?

Олеся положила листок.

— Жила на соседней улице, ближе к старой дороге. Работала санитаркой в пансионе, но теплицей во многом занималась она. Из сломанного черенка могла вырастить нормальный куст. В салон приходила два раза и оба раза просила быстрее, потому что её вызывали.

— В выходной?

— Один раз точно. Она смеялась, что выходной у неё только на бумаге, а бумага домой не звонит.

Надписи были сделаны одним чёрным маркером. Имена на всех табличках были написаны крупно и полностью, буквы легко читались. Только на табличке Галины фразу написали с большим нажимом: под последним словом пластик был продавлен.

— Один человек подписывал? — спросила я.

Настасья Петровна положила рядом две таблички.

— Похоже. Но почерк по пластмассе мы определять не будем. Рука могла дрогнуть, маркер мог быть другой.

— А фраза?

— Фраза есть. Всё остальное пока наши догадки.

Олеся прочитала её ещё раз, уже без улыбки, и положила табличку рядом с пустым горшком.

— Галина чужую работу не бросала, — сказала она. — Если обещала полить, приезжала даже с температурой. За это её хвалили те, кому не приходилось приезжать вместо неё.

— Она жаловалась? — спросила я.

— Нет. Отшучивалась. Иногда это хуже жалобы: все смеются и считают, что помощь не нужна.

Настасья Петровна ничего не добавила. Она поправила поддон под горшком и продолжила осмотр.

— Когда? — спросила она.

— Весной. Я посмотрю по ежедневнику.

Таблички я сложила в бумажный пакет, написала сверху время и положила его на полку у закрытого окна.

— Чтобы потом не обвинять ветер, — сказала Настасья Петровна и проверила защёлку.

— Ветер через закрытое окно был бы слабой версией.

— У тебя слабые версии иногда живут дольше сильных.

Олеся засмеялась.

— Вера ещё сумку не разобрала, а уже получила замечание по расследованию.

— Никакого расследования нет. Завтра вернём ящик и забудем.

— Ты сфотографировала землю с четырёх сторон.

— Для возврата.

— И номер машины курьера.

Я посмотрела на экран. Номер действительно попал в кадр.

— Случайно.

— Разумеется. Ещё случайно заведёшь тетрадь.

Настасья Петровна вынесла пустой ящик на крыльцо и стала осматривать дно. Под транспортной наклейкой обнаружилась небольшая бирка. На ней было напечатано: «ТС-Т», ниже стояли сегодняшняя дата и время — шесть сорок утра.

— «Тихая смена», теплица, — сказала Олеся. — Или товарищество сердитых тёток, но первое вероятнее.

— Почему теплица? — спросила я.

Олеся нашла страницу пансиона. На старой фотографии с рассадой была такая же бирка.

Теперь происхождение растений стало почти ясным. Утром их отгрузили из теплицы пансиона, а через несколько часов доставили во двор Настасьи Петровны как имущество ночной смены.

Я позвонила в «Тихую смену». Женщина на том конце сообщила, что возвраты принимают по будням до шестнадцати.

— Сегодня будний день, — сказала я.

— Приём уже завершён. Ответственный сотрудник занят.

— Ночной сменой?

В трубке помолчали.

— Назовите номер заказа.

Я продиктовала. Женщина попросила подождать. Вместо музыки шло шуршание, затем связь оборвалась. На повторный звонок никто не ответил.

Затем я набрала номер курьера из сообщения о доставке. Ответил автомат и предложил оценить качество услуги. После трёх попыток я поставила сервису единицу. Оценку он принимал быстрее, чем заявление об ошибочной доставке.

Через минуту пришло уведомление: «Спасибо, ваше мнение помогает нам становиться лучше».

— Уже помогло? — спросила Олеся.

— Пока только мне стало неловко.

— Значит, сервис работает.

— Очень вежливо, — сказала Олеся. — Сначала вернули нам цветы, потом вернули тишину.

Настасья Петровна забрала накладную.

— Утром поедем сами.

— Мы?

— Ты хотела вернуть ящик. Я должна снять с себя должность. Олеся знает дорогу.

— Я работаю до десяти, — сказала Олеся. — Потом свободна до обеда, если мои клиентки не решат срочно изменить жизнь через цвет волос.

— Значит, после десяти, — решила Настасья Петровна.

Я не стала напоминать, что приехала из города ради тишины и сна. Рядом с табличкой умершей женщины этот план звучал несерьёзно.

До вечера я занималась домиком. Открыла ставни, вытряхнула половик, разобрала сумку. На письменном столе лежала старая тетрадь. Я положила рядом телефон и решила ничего не записывать. Через пять минут тетрадь была открыта.

Я переписала данные с накладной и бирки. Потом добавила имена. Возле Галины Петровой поставила вопросительный знак и сразу зачеркнула: он выглядел так, словно сомнение относилось к ней самой.

Олеся заглянула в домик и осталась на пороге.

— Нашла в ежедневнике. Галина приходила двенадцатого мая и второго июня. Второго июня у неё был выходной. Она показывала график и ругалась, что её вызывают поливать.

— Почему запомнила?

— Я предложила перенести запись, а она сказала: «Если переносить всё из-за их смен, я облысею раньше, чем подстригусь».

Я записала даты.

— Её смерть была связана с работой?

Улыбка ушла с лица Олеси.

— Говорили, сердце. Умерла ночью после смены. Дочь живёт в районном центре и не любит деревенские обсуждения. Правильно делает.

— А надпись на табличке?

— Могла быть чья-то гадость. После смерти Галины спорили из-за выплат. Такой фразой удобно давить на администрацию.

Версия была разумной. Она не объясняла только адрес Настасьи Петровны.

— Вечером проверим пакет, — сказала я.

— Он никуда не денется.

— Тогда завтра у нас будет одной загадкой меньше.

Олеся посмотрела на тетрадь.

— Новую, говоришь, не заведёшь?

— Эта старая.

— Тогда всё нормально. Новое дело в старой тетради не считается.

После её ухода я попыталась читать. Жара спадала, из главного дома доносился звон посуды. Я почти убедила себя, что утром мы вернём цветы, получим извинение и успеем домой до обеда.

На крыльцо Настасьи Петровны я пришла, когда солнце ушло за крыши. Она вынесла лампу. Олеся подошла через минуту с листком имён.

— Сначала проверяем обычное, — сказала Настасья Петровна. — Окно закрыто. Двери тоже.

— Коза? — спросила Олеся.

— В загоне.

— Может, научилась пользоваться ключом.

— Тогда отдам ей ночную смену.

Я сняла пакет с полки. Он был пуст.

Мы заглянули внутрь, затем Настасья Петровна направила лампу на столик. Все восемь табличек стояли в горшках. Каждая вернулась к своему растению, порядок совпадал с дневными фотографиями. Земля вокруг пластика была примята, а на полу не осталось ни крошки.

— Я их не ставила, — сказала Олеся.

— Я тоже.

Настасья Петровна ещё раз проверила защёлку. Пакет не был порван.

— Могла забыть? — спросила я.

— Могла. Но тогда вы обе забыли вместе со мной. И фотография тоже.

На дневном снимке таблички лежали в пакете, горшки стояли без них. Олеся медленно обошла стол.

— Здесь восемь. Была девятая.

Пустой горшок находился в середине, хотя днём мы оставили его у стены. В тёмной земле стояла табличка Галины Петровой. Я вынула её и перевернула.

Фраза сохранилась: «Смена не окончена». На этот раз версия о рекламной ошибке уже не годилась. Я вернула табличку в пустой горшок и закрыла тетрадь.

— Утром едем в «Тихую смену», — сказала я. — Ящик вернём после того, как нам объяснят, почему умершая женщина до сих пор числится на работе.

Глава 2. Ответственная за полив

На следующий день мы вынесли ящик к остановке за двадцать минут до автобуса. Настасья Петровна не доверяла расписанию, Олеся — автобусу, а я после вчерашнего перестала доверять табличкам.

Цикламены снова стояли на своих местах. Пустой горшок с именем Галины Петровой мы поставили в середину и накрыли картоном. В дороге я держала его на коленях, потому что в багажном отсеке он мог опрокинуться. На старой санаторной дороге автобус подбросило на выбоине, и табличка ударилась о картон.

— На месте, — сказала Олеся, заглянув под край.

— Она никуда не собиралась, — ответила Настасья Петровна. — Это мы её везём.

Пансион показался за соснами. Бывший санаторий отремонтировали: светлый фасад, новые окна, пандус у входа. Слева тянулся сад, за ним блестела крыша большой теплицы. Здание выглядело спокойно и ухоженно, без показной роскоши.

Узкий турникет на проходной для ящика не подходил. Охранник велел нести растения через служебный вход, но возврат требовал сначала зарегистрировать у него. Настасья Петровна поставила свой край ящика на пол и заметила, что вчера цветы добрались до деревни без всяких препятствий, а обратно их путь почему-то усложнился.

Охранник проверил накладную и нашёл Настасью Петровну в системе.

— Здесь вы указаны ответственной за полив.

— Я отвечаю только за свой двор.

— Ещё стоит ночная смена.

— Вот после неё и поговорим, если я до неё доживу.

За нами быстро собралась очередь. Охранник объяснил, что принять растения можно только после подтверждения транспортной бирки с телефона получателя. Получатель ничего не заказывал, но программа этого различия не учитывала.

— Переведи, — потребовала Настасья Петровна.

— Я должна отсканировать код своим телефоном.

— Почему ты?

— Потому что у меня откроется приложение.

— А у меня откроется дверь домой. Этого вашей программе мало?

Очередь начала шуметь. Я решила, что спор не приблизит нас к возврату, и отсканировала бирку. Страница возврата открылась внутри приложения доставки и запросила подтверждение номера телефона. После ввода кода на экране появилась зелёная карточка: «Временный сотрудник. Участок: теплица. Функция: полив».

На карточке имелся мой внутренний номер и серый значок пропуска. Имя и отчество страница подтянула из сохранённого профиля доставки; я их не вводила. Рядом с турникетом загорелась зелёная лампа, хотя проходить через него я не собиралась. Охранник заметил это и закрыл экран ладонью, будто лампа могла выдать его личную ошибку.

Олеся прочитала через плечо и поздравила меня с трудоустройством. Охранник назвал карточку временной технической ролью: она давала доступ только к заявке на возврат и должна была исчезнуть после её закрытия.

— Почему нельзя просто вернуть чужое? — спросила я.

— Программу не я делал.

— Но людей она нанимает при вас.

Он открыл турникет вручную и вызвал сотрудника теплицы. Пока мы ждали, под моим именем появилась новая строка: «Доступ ограничен. Смена не назначена». Настасья Петровна велела больше ничего не нажимать. Я возразила, что уже не нажимаю, но её это не успокоило.

Из боковой двери вышла женщина в медицинском костюме. На бейдже было написано: «Марина Крылова. Старшая медицинская сестра». Имя совпадало с одной из табличек.

Марина сразу посмотрела на растения, потом прочитала накладную. Она объяснила доставку ошибкой при обновлении базы: адрес мог подтянуться из старого списка, а комплект собирали для пересадки. На вопрос, какого именно списка, ответила, что логистикой не занимается.

Она попросила охранника закрыть заявку вручную. Тот показал экран: программа требовала отметку сотрудника. Марина напомнила, что перед ним стоят три человека, привёзшие цветы. Охранник ответил, что программа видит не людей, а статусы.

— Очень удобная система, — сказала Олеся. — Особенно если не хочется замечать человека.

Марина попросила показать мой телефон. Увидев зелёную карточку, она нахмурилась.

— Этого не должно быть.

— Но есть.

— Профиль удалят после возврата.

— Нам это уже обещали.

Марина позвонила в администрацию и попросила пригласить директора. Рядом с проходной висел распечатанный график полива. Теплица значилась в нём в семь утра и в шесть вечера. Ночного полива в открытом графике не было. Я сфотографировала лист, не привлекая внимания.

Директор пришла через несколько минут. Елена Викторовна Волкова оказалась женщиной лет пятидесяти с короткой стрижкой. На ней было лёгкое платье, а не строгий костюм. Она прочитала накладную, извинилась за ошибку и сразу признала, что техническая запись о должности тоже не должна была появиться.

Говорила Елена спокойно, не обвиняла курьера и не пыталась сделать виноватыми нас. Она назвала меня Верой Сергеевной, хотя я ей не представлялась. На мой вопрос объяснила, что имя и отчество пришли вместе с регистрацией возврата, и пообещала проверить настройки.

— Что было в ящике? — спросила она.

— Восемь цикламенов и пустой горшок. На табличках имена ваших работников.

Марина быстро посмотрела на директора. Я сняла картон с горшка. Елена прочитала имя Галины и перевернула табличку. На словах о незаконченной смене её пальцы задержались.

Она сказала, что раньше растения закрепляли за сотрудниками. Позже имена решили заменить названиями сортов, но часть старых меток могла попасть в отгрузку.

— И Галина Петрова? — спросила Олеся.

— Вы её знали?

— Она жила рядом с нами.

— Тогда вам известно, что Галина умерла.

— Поэтому мы и приехали.

Елена передала табличку Марине и предложила пройти в холл, чтобы не задерживать посетителей. Ящик увезли через служебную дверь. Карточка на моём телефоне мигнула зелёным, словно я действительно отметилась на работе.

В холле было прохладно. У окна сидели двое постояльцев. Молодой сотрудник помогал женщине застегнуть кофту и терпеливо ждал, пока с последней пуговицей она справится сама. На стене висели фотографии работников, рядом находилась доска благотворителей. Несколько благодарностей от семей были написаны от руки.

В глубине холла женщина за стойкой отвечала на звонок родственницы. Она не отделывалась общими словами: открыла расписание, назвала время процедуры и уточнила, когда врач перезвонит. Пожилой мужчина у окна попросил другой журнал, и ему не сунули первый попавшийся, а нашли выпуск с крупным шрифтом. Эти мелочи не были подготовлены к нашему приезду. Пансион существовал не только на фотографиях.

На доске рядом с благодарностями висело недельное меню. Под ним висела записка крупными буквами: «Кашу в четверг не подслащивать». Администратор, проходя мимо, поправила лист и сказала, что просьбу учли. Настасья Петровна прочитала записку, но ничего не прокомментировала. Я знала этот её взгляд: хорошую работу она замечала так же внимательно, как плохую.

Елена рассказала, что пансион работает восемь лет. Сначала в нём было двенадцать мест, теперь тридцать два. Здесь принимали людей после операций и тех, чьи родственники временно не справлялись с уходом. Часть мест оплачивали благотворители.

Пока Марина оформляла возврат, директор предложила показать теплицу. Настасья Петровна согласилась только после того, как увидела акт приёма ящика.