Слабость Безумного

Мое сердце пропустило удар.

Огромные, тяжелые альбомы самых известных художников всех времен и народов.Рембрандт, да Винчи, Моне, Дега... Вся история мировой живописи стояла здесь, на этих полках. Я осторожно, словно боясь разбить, вытащила самый большой том - "Искусство Итальянского Возрождения".

Сев в одно из кресел, я положила тяжелую книгу на колени и открыла ее на первой странице. Я погрузилась в чтение.

Страница за страницей, я погружалась в мир, где не было Марата Северцева, не было страха и боли. Были только гении человеческой мысли, воплощенные в красках. Я рассматривала каждую деталь, каждый мазок, поражаясь тому, как сотни лет назад художники могли так точно передать складки ткани, блеск в глазах, живую теплоту кожи. Я забыла, где нахожусь. Я снова была просто Жанной, студенткой, влюбленной в искусство.

Время остановилось. Я не слышала, как в дом вернулась прислуга, не заметила, как время перевалило за полдень. Тихая женщина, которую, кажется, звали Елена, принесла мне на подносе обед - легкий суп и салат - и поставила на столик рядом. Я кивнула ей, не отрывая взгляда от книги, и машинально поела, когда желудок свело от голода.

Я оторвалась от книги, только когда свет за окном начал меркнуть, окрашивая прошедший день в вечерние сумерки. В библиотеке зажегся мягкий, теплый свет. Я подняла голову. В комнате было пусто. Свет включился автоматически. Еще одна деталь его идеального, контролируемого мира.

Я провела в библиотеке целый день. И впервые за последние несколько суток не думала о Мише каждую секунду. Вина тут же обожгла меня. Как я могла? Как я смела находить утешение, пока он страдает?

Я захлопнула книгу. Звук гулко разнесся по помещению. Все. Хватит. Это тоже его ловушка. Дать мне иллюзию покоя, чтобы потом с новой силой окунуть в ад.

Я вернулась в свою комнату. Приняла душ. Переоделась в чистое - снова в тот же серый свитер и черные брюки. Моя тюремная роба. Я сидела на краю кровати и ждала. Ждала его возвращения. Ждала нового витка пытки.

Он приехал раньше обычного. Я услышала звук подъехавшей машины, потом хлопок двери. Шаги в холле. Уверенные, хозяйские. Мое тело инстинктивно сжалось. Я заставила себя встать и пойти вниз. Лучше встретить опасность лицом к лицу, чем ждать, пока она придет за тобой.

Когда я вошла в столовую, он уже был там. Но что-то было не так. Вместо привычного делового костюма на нем были темные брюки и черная рубашка, рукава которой были закатаны до локтей, открывая вид на сильные запястья и на дорогие часы. Он стоял у окна, глядя на ночной лес и держал в руке бокал с виски.

Услышав мои шаги, он обернулся. И я замерла.

Стол сегодня был накрыт иначе. Не на противоположных концах, как в прошлый раз. Два прибора стояли рядом. Очень близко. На углу стола.

- Проходи, садись, - его голос был спокойным, но в нем слышались новые нотки.

Я медленно подошла к столу. Сесть рядом с ним... Это было невыносимо. Это было нарушением последнего барьера, последней безопасной дистанции. Но я помнила правило номер три. Я села на стул, стараясь не касаться его, отодвинувшись на самый край. Мое тело превратилось в натянутую струну.

Он сел рядом. Так близко, что я чувствовала тепло, исходящее от его тела. Ощущала тонкий, терпкий аромат его парфюма, смешанный с запахом виски. Я не смела дышать.

- Я слышал, ты провела весь день в библиотеке, - сказал он, беря в руки вилку и нож.

Я молчала, глядя в свою тарелку. Там лежала какая-то паста с морепродуктами.

- Тебе понравилось? - его вопрос был настойчивым.

- Там много хороших книг, - выдавила я из себя, не поднимая на него глаз.

- Я рад, что ты оценила. Особенно альбому по искусству. Я собирал их много лет.

Он говорил об этом так просто. Будто мы старые знакомые, обсуждающие общее хобби. Эта маска нормальности была страшнее его угроз.

- Зачем? - вырвалось у меня.

Он поднял бровь.

- Зачем что?

- Зачем вам все это? Книги, картины... Вы же... - я осеклась, не решаясь закончить фразу. Вы же чудовище.

Он усмехнулся. Тихо, безрадостно.

- Даже у чудовищ есть свои слабости, Жанна. Моя - красивые вещи. Искусство. Оно идеально. Оно не предает, не лжет, не делает глупостей.

Мы снова ели в тишине. Но это была другая тишина. Напряженная, наэлектризованная его близостью. Я чувствовала его взгляд на себе. Он не просто ел. Он изучал меня. Каждый мой жест, каждый вздох. Я заставляла себя отправлять еду в рот, но куски застревали в горле.

Когда ужин был почти закончен, он отодвинул свою тарелку и повернулся ко мне.

- Я подумал, что альбомы - это хорошо. Но этого мало для художника.

Он протянул руку и положил на стол передо мной несколько предметов.

Я опустила взгляд. На белоснежной скатерти лежал совершенно новый альбом для эскизов в черной обложке и набор простых графитовых карандашей разной твердости.Мое дыхание перехватило.

Карандаши. Бумага. Часть меня. Часть моей души, которую, как я думала, я оставила за дверью своей старой квартиры.

Я смотрела на них, как завороженная. Мои пальцы зудели от желания взять карандаш, ощутить его гладкое дерево, провести грифелем по девственно-чистому листу.

- Это... зачем? - прошептала я.

- Я хочу посмотреть, что ты рисуешь, - его голос был тихим, почти интимным. - Я хочу увидеть мир твоими глазами.

Это было хуже любой угрозы. Он хотел не просто моего тела, не просто моего подчинения. Он хотел залезть ко мне в голову. В душу. Увидеть мои страхи, мои мечты, мою боль, воплощенную на бумаге.

- Я... я не могу, - мой голос дрогнул. - Я больше не рисую.

- Ложь, - резко отрезал он. - Ты не можешь не рисовать. Это то же самое, что не пытаться дышать.

Он подвинул альбом еще ближе ко мне. Наши пальцы случайно соприкоснулись. Его кожа была горячей. Меня словно ударило током. Я резко отдернула руку, как от огня. Отвращение и странный, непонятный трепет обожгли меня изнутри.

- Возьми, - приказал он.

Я смотрела в его серые глаза. В них не было приказа. В них было что-то другое. Холодное любопытство исследователя, который ставит эксперимент над редким и непонятным существом.

Медленно, словно чужой рукой, я взяла альбом и карандаши. Они казались тяжелыми. Тяжелыми от цены, которую я за них платила.

- Можешь идти, - сказал он, отворачиваясь и снова беря в руки бокал.

Я вскочила из-за стола и, прижимая к груди альбом с карандашами, как щит, почти выбежала из столовой.

Вернувшись в свою комнату, я села на пол, прислонившись спиной к кровати. Положила альбом и карандаши перед собой. Они лежали на сером ковре, черное и белое. Мое спасение и мое проклятие.

Рисовать - значит, принять его дар. Принять правила его игры. Признать, что моя жизнь теперь здесь. Но не рисовать... Он был прав. Это было все равно что не дышать.

Я сидела в тишине своей золотой клетки, и впервые за все это время меня охватило не только отчаяние, но и растерянность. Он был не просто жестоким бандитом. Он был и умным, расчетливым и дьявольски проницательным игроком. И он только что сделал свой самый сильный ход. Он дал мне в руки оружие, которое я не знала, куда направить - на него или на саму себя.

Глава 9. Незапланированный импульс. Марат

Я ушел с работы в три. Беспрецедентный случай. Моя ассистентка проводила меня удивленным взглядом, но не посмела задать ни единого вопроса. Мои решения не обсуждаются. Они исполняются.

Весь день я не мог сосредоточиться. Цифры в отчетах расплывались, голоса партнеров на совещании казались фоновым шумом. Передо мной стояло ее лицо. Бледное, с огромными карими глазами, в которых плескалась такая ярость, что она могла бы сжечь этот город дотла. Ее тихий, ядовитый сарказм за завтраком. "Спасибо за вашу безграничную щедрость". Эта фраза крутилась у меня в голове, как заевшая пластинка.

Она была не похожа на других. Женщины в моем мире делились на две категории: хищницы, охотящиеся за моими деньгами и статусом, и жертвы, трепещущие от одного моего взгляда. Жанна не вписывалась ни в одну из них. Она была жертвой по обстоятельствам, но хищницей по духу. Несломленная. Пока.

И это превратило ее из просто актива в навязчивую идею. В сложнейшую головоломку, которую мне нестерпимо захотелось решить.

По дороге домой я заехал в один из лучших художественных магазинов города. Я лично выбирал альбом. Бумага должна быть плотной, фактурной, способной выдержать сильное нажатие карандаша, уголь, возможно, даже акварель. Я выбирал карандаши, перебирая их гладкие деревянные грани. Я делал это с холодной, методичной точностью, с какой обычно выбираю оружие или объект для инвестиций. Но где-то в глубине сознания шевельнулось незнакомое чувство. Предвкушение.

Это был не подарок. Это был инструмент. Троянский конь, которого я собирался заслать за стены ее обороны. Я хотел увидеть ее душу. Хотел, чтобы она выплеснула на бумагу всю свою ненависть, весь свой страх, все свое отчаяние. Ее рисунки расскажут мне о ней больше, чем любые досье и отчеты Руслана. Они покажут мне ее слабые места.

Когда я вошел в дом, он показался мне другим. Менее пустым. Я знал, что она здесь. И это знание меняло все. Я прошел в столовую и велел Елене накрыть стол в углу. Близость. Следующий этап. Нарушение личного пространства - мощнейший инструмент давления и контроля.

Я ждал ее, стоя у окна. Я услышал ее шаги на лестнице - легкие, почти неслышные. Она вошла, и в отражение окна я увидел, как в ее глазах промелькнула паника, когда она увидела сервировку. Она все поняла. Она была умной девочкой.

За ужином я наблюдал за ней. За тем, как напряжена ее спина. Как она старается сидеть как можно дальше, но узкое пространство за столом не позволяет ей этого. Я вдыхал едва уловимый запах ее чистоты и чего-то неуловимо сладкого, исходивший от ее волос и кожи. Этот запах сводил с ума своей естественностью, своей невинностью. Он был чужеродным в моем стерильным, пахнущем дорогим парфюмом и кожей мире.

Мой вопрос о библиотеке был не праздным любопытством. Я хотел заставить ее говорить. Вытащить ее из скорлупы молчания. Ее ответ был сдержанным, но я видел, как блеснули ее глаза при упоминании книг. Я попал в точку. Искусство - ее территория. Ее убежище. И я только что вторгся и в него.

Когда я положил перед ней альбом и карандаши, я увидел в ее глазах всю гамму эмоций. Шок, жадное желание, страх и ненависть. Весь спектр эмоций, который она так тщательно скрывала. Она хотела их. Боже, как она хотела их. Это было написано на ее лице, в том, как дрогнули ее пальцы.

И в этот момент, когда наши руки случайно соприкоснулись, я сам ощутил нечто неожиданное. Ее кожа была мягкой и прохладной. И от этого мимолетного касания по моей руке вверх пробежал разряд статического электричества. Резкий, обжигающий. Мое тело, привыкшее к полному контролю, отреагировало раньше, чем мозг успел проанализировать ситуацию. На долю секунды я ощутил первобытный, мужской импульс, - сжать ее тонкое запястье, притянуть к себе...

Я тут же подавил это. Слабость. Недопустимая, животная реакция. Но она была. И это неимоверно злило.

Я отстранился, снова надевая маску холодного безразличия. "Можешь идти". Я отослал ее, потому что ее близость стала опасной. Она была катализатором для реакций, которые я в себе давно похоронил.

Когда она ушла, я еще долго сидел в тишине. Потом поднялся в свой кабинет. Это была моя настоящая цитадель. Несколько мониторов, на которые выводились изображения со всех камер в доме. Я включил тот, что показывал ее комнату.

Камера была установлена в датчике дыма на потолке. Идеальный угол обзора.

Она сидела на полу. Альбом и карандаши лежали перед ней. Она не двигалась. Просто смотрела на них. Я видел ее профиль, напряженную линию плеч, сжатые губы. Я мог бы увеличить изображение и рассмотреть каждую ее ресничку, но не стал. Я наблюдал за ней, как ученый наблюдает за ходом важнейшего эксперимента.

Что она сделает? Сломает карандаши в приступе ярости? Выбросит альбом? Или поддастся искушению?

На столе завибрировал телефон. Звонил Руслан.

- Слушаю.

- Марат Павлович, по объекту "Михаил". Он полностью пришел в себя. Синяки почти прошли, врач говорит, состояние стабильное. Готов к звонку, как вы и приказывали. Он ждет.

- Отлично. Пусть ждет дальше. Звонок состоится тогда, когда я решу, что время пришло. Не раньше.

Я сбросил вызов. Козырь должен оставаться в рукаве. Телефонный звонок брату - это награда. А награду нужно заслужить. Например, первым рисунком в этом альбоме.

Я снова посмотрел на монитор. Она по-прежнему сидела неподвижно. Время шло. Она не шевелилась. Ее неподвижная поза была громче любого крика. Это был ее способ сопротивления. Пассивный и изматывающий.

Я откинулся в кресле. Уголок моих губ дрогнул в усмешке. Она оказалась еще интереснее, чем я думал. Упрямая. Гордая. Она боролась. Боролась не только со мной, но и с самой собой. С собственной природой.

И я был готов ждать. У меня было все время мира. Я буду наблюдать за этой борьбой. И когда она, наконец, сломается и возьмет в руки карандаш, я буду там. Я увижу это. И это будет моя победа. Не просто подчинение тела, а капитуляция души.

Головоломка еще не решена. Но я уже нашел к ней ключ. Имя этому ключу - искусство.

Глава 10. Ледяное мастерство. Жанна

Ночь прошла в странном, лихорадочном оцепенении. Я не спала. Я сидела на полу, поджав под себя ноги, и смотрела на черный прямоугольник альбома и ровный ряд карандашей, лежащих рядом. Они были как змей-искуситель, брошенный в мою золотую клетку. Его дар и его оружие.

Я боролась сама с собой. Одна часть меня, гордая и упрямая, кричала: "Не прикасайся! Не давай ему залезть тебе в душу!". Эта часть хотела сжечь альбом, сломать каждый карандаш, растереть их в пыль и развеять по ветру, если бы только в этой комнате было окно, которое можно открыть.

Но другая часть, измученная, истерзанная страхом и одиночеством, шептала совсем иное. Она помнила, как дрожат пальцы от желания творить. Помнила спасительное чувство, когда весь мир сужается до кончика грифеля и белого листа, когда можно выплеснуть на бумагу то, что невозможно произнести словами. Эта часть меня, часть художника, отчаянно хотела спастись. Хотя бы на час. Хотя бы на несколько минут.

Эта борьба продолжалась до самого рассвета. Серое, безрадостное утро просочилось сквозь панорамное окно, и я поняла, что проиграла. Или выиграла. Я уже не знала.

Мои пальцы, словно сами по себе, потянулись вперед. Я взяла один из карандашей. Твердость "2В". Мой самый любимый. Он был идеально заточен. Я ощутила его знакомый вес, гладкое лакированное дерево, холодный грифель. Потом я взяла в руки альбом. Дорогой. Идеальной формы.

Я села за небольшой стол у окна. Что рисовать? Его лицо, искаженное гримасой жестокости? Решетки, которых не было на окнах, но которые я чувствовала повсюду? Своего брата, измученного и окровавленного? Нет. Этого я ему не покажу. Я не отдам ему свою боль так просто.

Мой взгляд упал на лес за окном. Сосны. Высокие, прямые, гордые деревья. Их темные стволы уходили в небо, а колючие ветви переплетались, создавая плотную, непроницаемую стену. Они были такими же пленниками этого места, как и я. Посаженные в землю, неспособные уйти. Они были идеальной метафорой моей тюрьмы.

И я начала рисовать.

Сначала рука не слушалась и дрожала. Первая линия получилась неуверенной и рваной. Я заставила себя выдохнуть, на секунду закрыть глаза и отбросить все мысли на свободу. Есть только, бумага и карандаш.

И мир вокруг меня исчез.

Звуки дома, ожидание его шагов, страх, ненависть - все это отступило на второй план. Я погрузилась в процесс с головой, как ныряльщик в глубокие воды океана. Штрих за штрихом, я создавала на бумаге то, что видела перед собой. Я прорисовывала каждую иголку, каждую трещинку на коре, игру света и тени на стволах. Я работала быстро, жадно, словно боялась, что меня прервут, что это наваждение закончится.

Это было больше, чем просто рисование. Это был акт самоутверждения. Я не могла контролировать свою жизнь, но я могла контролировать каждую линию на этом листе. Я не могла вырваться из этого дома, но я могла создать свой собственный мир внутри этих четырех линий рамки. В этом мире я была богиней.

Я не заметила, как прошло утро. Не услышала, как Елена тихо поставила на стол поднос с завтраком. Я очнулась только тогда, когда моя спина затекла от долгого нахождения в одной позе, а пальцы свело судорогой от постоянного напряжения рук.

Я отложила карандаш и посмотрела на свою работу.

Это был лес. Детальный, фотографически точный. Но в нем не было жизни. В нем была только холодная, отстраненная красота. Идеальная геометрия стволов, безупречная штриховка тени. В нем не было ни капли моих чувств. Ни страха, ни отчаяния. Только ледяное мастерство художника.

Я вырвала лист из альбома. Аккуратно, стараясь не порвать.

Пусть смотрит. Пусть анализирует. Он хотел увидеть мир моими глазами? Вот он. Холодный, чужой и бездушный. Такой же, как и он сам.

Я положила рисунок на самое видное место - на подушку своей идеально заправленной кровати. Это был мой ответ. Мой вызов.

Потом я взяла поднос и впервые за все это время поела с чем-то, похожим на аппетит. Я съела все до последней крошки. Мне нужны были силы. Потому что я знала: игра только начинается. И я только что сделала свой первый ход.

Глава 11. Триумф наблюдателя. Марат

Я наблюдал за ней всю ночь. Не отрываясь от картинки на мониторе. Мой кабинет был погружен во мрак, горел лишь один монитор, на котором, как в немом кино, разворачивалась драма ее души. Я видел ее борьбу. Ее неподвижную фигуру на полу, ее сомнения, ее метания. Я ждал. Терпение - ключевой ресурс любой стратегической операции, будь то враждебное поглощение компании или подчинение воли одного человека.

Когда на рассвете ее рука потянулась к карандашу, я почувствовал укол чистого, незамутненного триумфа. Она сдалась. Она приняла мой дар и, следовательно, мои правила.

А потом она начала рисовать. И я, человек, которого давно перестало что-либо удивлять, был заинтригован. Я ожидал чего угодно: слезливой сцены, портрета брата, карикатуры на меня. Но она выбрала лес за окном. Стены своей тюрьмы.

Я смотрел, как она работает. Полное погружение в рабочий процесс. Абсолютная концентрация. Она была прекрасна в этот момент. Не женской красотой, к которой я привык - а выверенной, искусственной, созданной для соблазнения. Это была красота чистой, созидательной силы. Красота таланта. И эта красота принадлежала мне.

Когда она закончила и положила рисунок на подушку, я понял - это послание. Адресованное лично мне.

Я дождался, пока она спустится на завтрак. Дал себе полчаса ожидания. Затем бесшумно поднялся на второй этаж и вошел в ее комнату. Воздух здесь был пропитан ее запахом - тонким, едва уловимым. Запах чистоты, бумаги и графитовой пыли.

Рисунок лежал на белоснежной наволочке подушки. Черное на белом. Контраст был разительным.

Я взял лист в руки. Бумага казалась теплой от ее рук. Я поднес его ближе к глазам. И усмехнулся.

Это было безупречно. Техника - идеально ровная. Композиция, перспектива, работа со светом и тенью - все было на высшем уровне мастерства. Любой художественный критик пришел бы в полнейший восторг. Но я не был критиком. Я - тот, кто читает между строк.

А между строк здесь была пустота. Ледяная, звенящая пустота. Это был не просто лес. Это был барьер. Стена, которую она выстроила между нами. Она выполнила мое невысказанное желание, но не дала мне ничего. Ни единой эмоции. Ни капли своей души.

В самом низу была надпись, оставленная ее рукой: "Хочешь увидеть мир моими глазами? Вот он. Смотри. Он такой же холодный и мертвый, как и твой".

Она была умнее, чем я предполагал. Гораздо умнее. Она не стала бунтовать открыто - это было бы глупо и предсказуемо. Она выбрала саботаж. Итальянскую забастовку. Она делает то, что я хочу, но делает это так, что я не получаю желаемого мной результата.

Я вернулся в свой кабинет, унося рисунок с собой. Я положил его на стол рядом с клавиатурой. Он лежал там, как немой укор и одновременно был вызовом для меня. Этот лист бумаги стал новой точкой отсчета. Она не просто жертва. Она - противник. И весьма достойный противник.

Игра перешла на новый уровень.

Теперь простого давления и угроз будет недостаточно. Чтобы сломать такую, как она, нужен более тонкий инструмент воздействия. Ей нужна надежда. Маленький лучик света в ее темной камере. Чтобы потом, когда я его погашу, темнота показалась ей еще чернее.

Я набрал номер Руслана.

- Да, Марат Павлович.

- Готовь звонок для нее. С братом.

- Когда?

Я посмотрел на рисунок леса на своем столе. На его холодную, неприступную красоту.

- Завтра. И я хочу, чтобы ты все подготовил. Разговор будет вестись в моем кабинете и исключительно на громкой связи. Не дольше, чем пару минут. Тщательно проинструктируй ее брата. Он должен сказать ей правильные слова. Что он в порядке, и что она должна слушаться. Полностью и беспрекословно.

- Будет сделано.

Я повесил трубку.

Она дала мне холодный, лишенный души рисунок. А я дам ей в ответ голос ее живого брата. Посмотрим, что она нарисует после их разговора.

Я откинулся в кресле, глядя на ее лес на бумаге. Да, Жанна Снежина. Ты бросила мне вызов. И я его принимаю. Но не забывай, в этой игре я устанавливаю правила. И я всегда выигрываю.

Глава 12. Слезы и графит. Жанна

Следующий день начался с тишины. Гнетущей, напряженной тишины. Я спустилась к завтраку, и стол снова был накрыт на разных концах. Он вернул дистанцию. Мое послание было получено и понято правильно. Когда я вернулась в комнату после завтрака, рисунка в моей комнате уже не было. Он забрал его, пока я завтракала, и именно эти я охарактеризовала его отсутствие на завтраке в столовой. Мысль о том, что он рассматривал мою работу, анализировал ее, вызывала смесь отвращения и странного, извращенного удовлетворения. Я смогла до него достучаться.

Он не появился и за обедом. Весь оставшийся день я провела в библиотеке, но так и не смогла сосредоточиться на чтении. Я сидела в кресле с книгой на коленях, но взгляд бездумно скользил по строчкам, не воспринимая смысла. Буквы расплывались перед глазами, упорно отказываясь складываться в слова и предложения. Я терпеливо ждала. Ждала его реакции, его следующего хода. Неизвестность была хуже любой самой болезненной пытки.

Ближе к вечеру в библиотеку вошла Елена.

- Жанна, Марат Павлович просит вас зайти к нему в кабинет.

Мое сердце тревожно ухнуло в пятки. В его кабинет. В святая святых его дома. Я еще ни разу там не была. Это было новое нарушение границ, новый уровень вторжения на его частную территорию.

- Сейчас иду, - сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения и страха. Положив книгу на стоящий рядом с креслом столик, я встала на негнущихся ногах, и пошла к двери, с трудом переставляя вдруг ставшими ватными ноги.

Я шла за Еленой по коридору, и каждый шаг отдавался гулким эхом в груди. Дверь его кабинета была такой же, как в библиотеку - из темного, почти черного дерева. Елена деликатно постучала и, получив короткое "Войдите" с той стороны двери, открыла ее передо мной и тут же удалилась, оставив меня одну на пороге его кабинета.

Кабинет поражал своим размером. Одна стена - панорамное окно с видом на ночной лес. Другая - несколько больших мониторов, на которых были какие-то графики и таблицы. В центре кабинета - массивный стол, за которым сидел он. Марат Северцев. Властелин этого мира.

Он был в черной рубашке, как и вчера. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к телефону, который стоял перед ним на специальной подставке для смартфонов.

- Подойди, - приказал он, не поднимая головы.

Я сделала несколько неуверенных шагов и остановилась перед его столом. Между нами была пропасть из полированного дерева.

- Ты хотела убедиться, что твой брат жив и с ним все в порядке, - сказал он ровным, деловым тоном. - Сейчас у тебя будет такая возможность.