Слабость Безумного

Тепло ее плеча все еще ощущалось на моих пальцах. Я остановился в коридоре, внимательно посмотрел на свою руку. Ту самую, что ее коснулась. Ничего не изменилось. Но я чувствовал иначе.

Эта девочка становилась проблемой. Она вызывала во мне реакции, которые я считал давно атрофированными. Она заставляла меня действовать не только исходя из логики, но и подчиняясь инстинктам. И это было опасно. Слабость. Уязвимость. Все то, от чего я избавлялся годами.

Я прошел в свой кабинет и налил себе виски. Лед резко звякнул о хрусталь. Я сделал большой глоток, пытаясь обжигающей горло жидкостью смыть с себя это наваждение. Не помогло.

На столе передо мной лежали ее рисунки. Лес. Лицо. Силуэт. Я посмотрел на них. Это была история нашего взаимодействия. История ее превращения. И моего. Я думал, что меняю ее, ломаю под себя. Но, возможно, она тоже меняла меня. Просачивалась под кожу, как медленный яд.

Телефонный звонок вырвал меня из раздумий. Звонил Руслан. Его голос, как всегда ровный и бесстрастный, вернул меня в реальность.

- Марат Павлович, есть проблема с портом. Люди Лазарева снова лезут на нашу территорию. Был конфликт, один из наших в больнице.

Криминал. Бизнес. Война. Мой привычный мир. Мир, где проблемы решаются силой, деньгами и устранением конкурентов. Я выслушал доклад, отдал короткие и четкие приказы. Жесткие. Беспощадные. Лазарев пожалеет о своей дерзости.

Когда я положил трубку, контраст между этими двумя мирами - миром кровавых разборок в порту и миром в тишине, книг и случайных касаний в библиотеке - был ошеломляющим. Там я был машиной. Здесь, в этом доме, рядом с ней, я становился кем-то другим. Кем-то, кого я не до конца понимал. И не мог контролировать.

Нужно было вернуть контроль. Над ситуацией. Над ней. И над собой.

Просто запереть ее и наблюдать было уже недостаточно. Наш диалог через искусство и молчание зашел в тупик. Он стал слишком... интимным. Нужно было снова менять правила. Показать ей другую грань моей власти. Не только как тюремщика, но и как... создателя. Коллекционера.

Я смотрел на ее рисунки. На ее талант. И у меня родился новый план.

Я не просто запру ее талант в этих стенах. Я дам ему выход. Но на моих условиях. Я покажу ей, что могу не только разрушать, но и созидать. Могу открыть для нее двери, которые для других закрыты. И эта золотая клетка станет еще более притягательной. И еще более прочной.

Я вызвал Елену.

- Вечером, после ужина, скажешь Жанне, чтобы она пришла ко мне в кабинет. Я хочу ей кое-что показать.

Это не будет угроза. Это будет приглашение. Приказ, замаскированный под привилегию. Я покажу ей то, что не показываю никому. Часть моей личной коллекции. Не книги. Нечто более ценное. Более личное.

Пусть увидит, что мир красивых вещей, который она так любит, принадлежит мне. И она, вместе со своим талантом художника, теперь тоже его часть.

Глава 18. Шедевры во тьме. Жанна

Весь остаток дня после его ухода из библиотеки я провела как в тумане. Место на моем плече, которого коснулись его пальцы, продолжало гореть. Это было фантомное ощущение, въевшееся под кожу, в нервные окончания. Я снова и снова терла это место, пытаясь стереть память о прикосновении, но это было бесполезно. Он заклеймил меня. Тихо, мимолетно, но уже окончательно.

Я не пошла на ужин. Я знала, что не смогу сидеть с ним за одним столом, даже на расстоянии пяти метров. Мысль о его близости вызывала приступы тошноты и паники. Я осталась в своей комнате, ожидая наказания за непослушание. Сломанный палец Миши. Новая угроза. Что угодно.

Но ничего не произошло.

Вместо этого, спустя час после назначенного времени ужина, в мою дверь тихо постучали. Это была Елена.

- Жанна, Марат Павлович просит вас прийти к нему в кабинет. Он хочет кое-что вам показать.

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Вот оно. Мое наказание. Но почему в кабинете? И что он хотел "показать"? Мой разум рисовал одну ужасную картину за другой.

Я молча кивнула. Выбора у меня все равно не было.

Путь до его кабинета показался мне путем на эшафот. Я шла по гулким коридорам, и каждый мой шаг отдавался в висках. Я была готова ко всему. К крикам, к насилию, к новой, еще более изощренной пытке.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Я толкнула ее и вошла.

Он стоял у противоположной стены, спиной ко мне. Стена была абсолютной пустой, без окон и картин. Он был одет все в ту же черную рубашку и брюки. Его поза была расслабленной, но от него исходила аура сжатой пружины.

- Подойди, - сказал он, не оборачиваясь.

Я подчинилась. Ноги были ватными. Я подошла и остановилась в нескольких шагах позади него, не зная, чего от него ждать.

Он молча нажал на что-то на стене. Часть панели бесшумно отъехала в сторону, открывая скрытую дверь. За ней была темнота.

- Иди за мной, - бросил он и первым шагнул в проем.

Меня охватил ледяной ужас. Тайная комната. Подвал? Пыточная? Я замерла, не в силах сдвинуться с места.

Он остановился в темноте и обернулся. Я не видела его лица, только неясный силуэт.

- Не бойся, Жанна, - его голос был на удивление спокойным, почти мягким. - Я не причиню тебе вреда. Не сегодня.

Это "не сегодня" прозвучало страшнее любой угрозы. Но я поняла, что отказ будет стоить дороже. Сделав глубокий вдох, я шагнула за ним через порог.

Дверь за моей спиной так же бесшумно закрылась, погрузив нас в абсолютную темноту. Я вскрикнула от неожиданности. И тут же почувствовала его руку на своем локте. Крепко, властно, но не грубо. Он просто держал меня, не давая паниковать.

- Спокойно, - раздался его голос совсем рядом с моим ухом.

Раздался тихий щелчок. И пространство залил мягкий, рассеянный свет.

Я замерла, забыв как дышать.

Мы стояли не в подвале. Мы стояли в длинной, просторной галерее с высоким потолком. Стены были выкрашены в глубокий серый цвет, и на них висели картины.

И не просто картины. А шедевры художественного искусства.

Я узнавала их. Я видела их в альбомах, которые изучала в библиотеке. Вот - балерина Дега, застывшая в изящной танцевальной позе. Рядом с ним - нервный, изломанный пейзаж Шиле. Акварели Тернера, похожие на туманные сны. Небольшой, но пронзительный портрет кисти Модильяни.

Это была частная коллекция, достойная уровня музея. Сокровище, спрятанное в сердце этого чудовищного дома.

- Нравится? - его голос вырвал меня из оцепенения.

Он все еще держал меня за локоть. Я не могла ответить. Я просто шла вдоль стен, как завороженная. Каждая картина была живой. От них исходила энергия, в них была заключена душа художника, его боль, его восторг после завершения картины.

- Я начал собирать их давно, - продолжил он, медленно ведя меня по галерее. Его голос был тихим, почти интимным. - Это единственное, что имеет смысл в этом мире. Красота. Она не лжет. Не предает. Она абсолютна и вечна.

Мы остановились перед одной из картин. Это был небольшой натюрморт Моранди. Простые бутылки и вазы, написанные в приглушенных тонах. Но в них была такая гармония, такое тихое достоинство, что хотелось плакать.

- Люди несовершенны, Жанна. Они слабы, глупы, ведомы страстями. Они разрушают все, к чему прикасаются. А это... - он кивнул на картину, - это вечно. Идеально. Подконтрольно.

Я слушала его речь, и во мне боролись два чувства. Ужас от того, что этот монстр, этот преступник, владеет такой красотой и понимает ее так глубоко. И странное, пугающее чувство... понимания. Я, как художник, тоже искала в искусстве эту идеальную, подконтрольную реальность.

Он подвел меня к концу галереи. К пустой стене без единой картины.

На ней, в самом центре, было одно-единственное пустое место, освещенное отдельным софитом. Идеально выверенное пространство для картины среднего размера.

- Твои рисунки конечно хороши. Лес, портрет брата, мой силуэт... Это все предварительные этапы. Этюды, - сказал он, останавливаясь прямо перед этим пустым местом. Он наконец отпустил мой локоть и повернулся ко мне. - Но я хочу не этюды. Я хочу законченное полноценное произведение. Шедевр живописи, рожденный в этих стенах.

Он посмотрел сначала на пустое место, а потом прямо мне в глаза. Его серые глаза были темными, почти черными в приглушенном свете галереи.

- Это место - для тебя, Жанна.

Я смотрела на него, потом перевела взгляд на пустую стену, затем снова на него. И я все поняла.

Это была не просто демонстрация власти и богатства. Это был приговор. Окончательный и бесповоротный. Он не собирался меня отпускать. Никогда. Он не просто запер меня в своем доме. Он вписывал меня в свою коллекцию. Он хотел владеть не только моим телом, но и моим талантом, моей душой, превратив ее в еще один идеальный, подконтрольный экспонат на своей стене.

Золотая клетка только что обрела свою последнюю, самую страшную решетку - раму для моей будущей картины.

Глава 19. Зеркало для Безумного. Марат

Я наблюдал за ней в полумраке галереи. Свет от софитов падал на шедевры, висевшие на стенах, но для меня сейчас существовал только один объект изучения - она. Жанна. Стоящая перед пустым местом на стене, хрупкая, напряженная, похожая на фарфоровую статуэтку, в которой вот-вот появятся трещины.

Ее лицо было абсолютно непроницаемым, но я научился читать ее по другим признакам. По тому, как замерло ее дыхание, когда она осознала смысл моих слов. По едва заметной дрожи в пальцах, сцепленных между собой. По тому, как ее огромные карие глаза потемнели, впитывая в себя весь ужас предначертанного будущего. Она не кричала. Не плакала. Не билась в истерике. Она молча принимала свой приговор. И это молчание было страшнее любого крика. Оно было наполнено осознанием.

Я ожидал другой реакции. Возможно, ярости, как тогда, с флаконом духов. Или презрительного сарказма. Но она просто смотрела на пустую стену, и я видел, как в ее сознании рушится последняя стена - стена надежды. Надежды на то, что это временно. Что однажды я наиграюсь и отпущу ее.

Теперь она знала. Это навсегда.

"Это место - для тебя, Жанна".

Слова все еще висели в воздухе галереи, смешиваясь с запахом старых красок и пыли. Я сделал шаг к ней. Она не отшатнулась, но я почувствовал, как все ее тело напряглось до предела.

- Я дам тебе все, что нужно, - мой голос звучал ровно, почти бесстрастно, но каждое слово было выверено. - Мастерскую. Лучшие холсты из Италии. Краски, которые заказывают из реставрации в Лувре. Любые кисти. Любые растворители. Все, что может понадобиться гению для создания шедевра.

Я говорил о творчестве, но на самом деле о рабстве. О самом роскошном и безысходном рабстве, какое только можно вообразить. Я не просто строил для нее клетку, я золотил ее прутья, украшал их драгоценными камнями, чтобы она не могла не видеть их великолепия. И ненавидела его еще сильнее.

- Ты будешь работать, - продолжил я, обходя ее и становясь между ней и пустым местом на стене, заставляя ее смотреть на меня. - Каждый день. Я хочу видеть процесс. Я хочу видеть, как из пустого белого холста и твоей боли, рождается красота. Идеальная и вечная красота.

Она молчала. Просто смотрела на меня снизу вверх. В ее взгляде больше не было огня. Там была выжженная пустыня. И в этой пустыне зарождалось что-то новое. Не страх. Ненависть никуда не делась, но она ушла на второй план. Это была холодная, кристаллическая решимость.

- А мой брат? - ее голос был тихим, но твердым, как сталь. Первые слова за все это время.

Я усмехнулся. Она все еще пыталась играть. Пыталась торговаться. Это было... восхитительно.

- Твой брат - это твое вдохновение, - произнес я, делая еще один шаг и сокращая дистанцию между нами до минимума. Я видел, как трепещут ее ресницы, чувствовал тепло ее дыхания. - Чем усерднее ты будешь работать, тем комфортнее будут его условия. Представь, Жанна. Каждый твой удачный мазок - это хороший обед для него. Законченный эскиз - мягкая постель. Начало работы над большим полотном - возможность для него дышать свежим воздухом. А законченный шедевр... - я сделал паузу, наслаждаясь производимым эффектом. - Законченный шедевр, достойный этой стены, подарит ему свободу.

Эта была ложь. Идеальная, безупречная ложь, обернутая в тончайшую бумагу надежды. Я никогда не отпущу его. Он - мой главный рычаг давления. Но ей нужно было во что-то верить. В морковку, подвешенную перед носом. Это заставит ее работать не из-под палки, а с отчаянием и страстью.

Внезапно в кармане моих брюк завибрировал телефон. Резкий, раздражающий звук, вторгшийся в сакральную тишину галереи. Я недовольно поморщился. Это мог быть только Руслан. Я демонстративно медленно достал телефон, не отводя взгляда от ее лица. На экране высветилось его имя.

- Да, - коротко ответил я.

Я слушал его доклад, не меняясь в лице. Люди Лазарева снова проявили активность. Перестрелка на складах в промзоне. Двое наших людей ранены. Один крайне тяжело. Мир грубой силы и грязных денег врывался в мою идеальную коллекцию.

- Найдите того, кто стрелял первым, - мой голос стал ледяным. - Привезите его ко мне. Живым. Остальных... уберите. И сожгите их склад. Чтобы до утра остался только пепел.

Я сбросил вызов и убрал телефон обратно. Я намеренно не стал от нее отходить. Я хотел, чтобы она слышала. Чтобы она видела этот переход. От ценителя искусства до безжалостного убийцы. Чтобы она понимала, что человек, заказывающий ей картину, в следующую секунду может заказать чью-то смерть. Чтобы у нее было никаких иллюзий.

Ее лицо стало белым как бумага. Она слышал. Она поняла. В ее глазах отразился первобытный ужас. Вот он. Тот самый страх, который я хотел видеть. Не просто страх пленницы, а страх невинного существа, столкнувшегося с абсолютным, неприкрытым злом.

- Это... это и есть твой мир, - прошептала она.

- Это мир, который позволяет мне владеть всем этим, - я обвел рукой галерею. - И тобой. А теперь идем. У тебя было достаточно впечатлений на сегодня.

Я развернулся и пошел к выходу, не сомневаясь, что она последует за мной. Я слышал ее тихие, неуверенные шаги позади. Она больше не была противником. В этот момент она была сломлена. Я показал ей ее будущее, дал призрачную надежду и тут же продемонстрировал бездну, на краю которой она стоит.

Я вывел ее из галереи и закрыл за нами потайную дверь.

- Завтра утром в твою комнату доставят все необходимое. Жду первых эскизов к концу недели.

Я оставил ее одну посреди своего кабинета и ушел, не оглядываясь. Мне нужно было работать. Нужно было погрузиться в кровь и насилие, чтобы смыть с себя это странное, пьянящее чувство, которое я испытал в галерее. Чувство абсолютной власти не над телом, а над душой.

Я думал, что коллекционирую картины. Но только сейчас понял, что моим главным шедевром, рожденным из боли, страха и гениальности, должна была стать она сама. И я буду самым внимательным и самым безжалостным зрителем этого процесса.

Глава 20. Шедевр для Дьявола. Жанна

Я вернулась в свою комнату, но не узнала ее. Она перестала быть просто золотой клеткой. Теперь это был склеп. Склеп для моей надежды, для моего будущего. Его слова, сказанные в галерее, выжгли во мне все дотла. "Законченный шедевр... подарит ему свободу". Ложь. Ядовитая, сладкая ложь, в которую так хотелось поверить, но разум кричал об обратном. Он никогда не отпустит ни меня, ни Мишу. Мы - его собственность. Его экспонаты.

А потом был телефонный разговор. "Уберите. Сожгите... чтобы остался только пепел". Я стояла в метре от него и слышала, как он отдает приказ на убийство. Так просто, так буднично, словно заказывал пиццу. И в этот момент я поняла, что до сих пор не осознавала всей глубины бездны, в которую упала. Мой похититель был не просто криминальным боссом. Он был чудовищем, для которого человеческая жизнь не стоила ничего. Он был смертью, облаченной в дорогой костюм.

Я не спала всю ночь. Я сидела на полу, обняв колени, и смотрела в темноту за окном. Лес, который я рисовала, казался теперь не просто тюрьмой, а кладбищем. Сколько таких, как те, на складе, лежат под этими соснами?

Утром пришли они. Двое мужчин в спецодежде, молчаливые, как тени. Они не смотрели на меня. Они просто вносили в мою комнату вещи. Мольберт из темного дерева. Огромные, туго натянутые холсты, пахнущие свежим клеем и льном. Деревянный ящик, окованный медью. Когда его открыли, в нос ударил густой, терпкий запах, который я не чувствовала уже целую вечность. Запах масляных красок, льняного масла и скипидара. Запах моей прошлой жизни. Моего единственного счастья.

Они расставили все, как в настоящей мастерской, и так же молча ушли, оставив меня наедине с этими инструментами для пытки моей души.

Я долго ходила вокруг. Я боялась к ним прикоснуться. Каждый предмет кричал о нем. О его власти. О его извращенном замысле. Эти краски, купленные на кровавые деньги. Эти холсты, на которых я должна была нарисовать оправдание его жестокости. Это было осквернение всего, что я любила.

Я подошла к ящику с красками. Десятки тюбиков, разложенных по цветам. Ультрамарин, кобальт, кадмий красный, охра золотистая... Я взяла в руки один тюбик. "Титановые белила". Холодный, тяжелый металл.Я открутила крышечку. Густая, белоснежная краска показалась из горлышка. Я выдавила каплю себе на палец. Растерла. Ощутила ее жирную, податливую текстуру.

И в этот момент во мне что-то сломалось. Или, наоборот, спаялось заново.

Ярость.

Чистая, холодная, всепоглощающая ярость, которая была сильнее страха и отчаяния. Он думает, что сломал меня? Думает, что я буду послушно рисовать для него красивые картинки, зарабатывая брату лишнюю миску супа? Он хочет шедевра? Он его получит.

Я поставила самый большой холст на мольберт. Белоснежная, безупречная поверхность. Она смотрела на меня, как чистое зеркало, готовое отразить все, что я в него вложу.

Я не буду рисовать цветы. Не буду рисовать пейзажи или абстракции. Я нарисую правду. Я нарисую его мир таким, каким я его увидела. Я нарисую картину, которая станет моим безмолвным обвинением. Моим приговором ему.

Я взяла палитру и начала выдавливать на нее краски. Не яркие и чистые цвета. Я смешивала их, получая грязные, сложные оттенки. Цвет запекшейся крови. Цвет ноябрьского неба. Цвет его серых, мертвых глаз. Цвет пепла, о котором он говорил по телефону.

Я взяла в руки кисть. Рука не дрожала. Она была твердой, как никогда. Я обмакнула кисть в краску и сделала первый мазок на холсте.

Длинная, черная линия, рассекающая белое пространство надвое.

Это был не просто мазок. Это было объявление войны. Моей личной, тихой войны, которая будет вестись на этом холсте. Он дал мне оружие, и я направлю его против него. Он хочет увидеть рождение красоты из боли? Я покажу ему рождение истины из ненависти.

Я не знала, что в итоге получится. Не знала, сколько времени это займет. Но я знала одно: эта картина станет моим главным произведением. Моим реквиемом по украденной жизни. И, возможно, моим единственным шансом сохранить себя в этом аду.

Пусть смотрит. Пусть ждет. Шедевр для Безумного уже начал рождаться. И он будет написан кровью моей души.

Глава 21. Яд на кончике кисти. Марат

Ночь после нашего разговора в галерее была долгой. Я занимался делами Лазарева. Человека, стрелявшего в моих людей, привезли в один из моих подвалов. Я спустился к нему лично. Он был дерзким, молодым, еще не понимающим, что его жизнь уже закончилась, просто тело еще не осознало этот факт. Я не пачкал руки. Я просто сидел в кресле напротив него и задавал вопросы. А Руслан и его люди работали. Каждый мой вопрос, оставшийся без нужного мне ответа, стоил ему невыносимой боли. К утру он рассказал все, кто отдал приказ, где их следующие склады, кто их крышует в полиции. Он рассказал бы мне даже то, чего не знал, лишь бы этот ад прекратился. Когда информация была получена, я кивнул Руслану. Больше пленный был не нужен. Я ушел, не оглядываясь, под аккомпанемент его запоздалых, бессмысленных мольб о пощаде.

Я принял душ, смывая с себя запах чужого страха и крови. Переоделся в чистую домашнюю одежду - черные брюки из тонкой шерсти и кашемировый джемпер. Мой мир был идеально разделен. Там, за стенами этого дома - грязь, насилие и смерть. Здесь - порядок, тишина и красота. И она. Мой самый странный, самый непокорный и самый прекрасный экспонат.

Я не спускался к завтраку. Я отдал приказ Елене отнести ей все, что она просила. Через камеры я видел, как в ее комнату вносят мольберт и краски. Видел, как она, оставшись одна, долго ходит вокруг них, словно завороженная змея перед дудкой факира. Я ждал. Я дал ей время.

А потом она начала рисовать.

Я наблюдал за ней через монитор в своем кабинете. Она поставила на мольберт самый большой холст. Ее движения были резкими и выверенными. В них не было сомнения. Она не делала предварительных набросков. Она взяла кисть и нанесла первую линию. Черную. Рассекающую холст, как шрам.

В этот момент я понял - она приняла вызов. Она не будет рисовать натюрморты. Она будет сражаться. И это было во сто крат интереснее, чем я мог себе представить.

Я дал ей несколько дней. Я не входил к ней. Не беспокоил. Я был идеальным зрителем, наблюдающим за рождением спектакля из первого ряда. Она работала как одержимая. Пропускала обеды, иногда забывала про ужин, пока Елена не напоминала ей. Она вся ушла в холст. Ее комната, ее золотая клетка, превратилась в настоящую студию художника. В воздухе стоял густой запах красок и растворителя. Пол был застелен пленкой, но на нем все равно появлялись цветные пятна. Она сама изменилась. Ходила в одной и той же простой черной одежде, перепачканной краской. Ее платиновые волосы часто были собраны в пучок, и на них тоже были цветные мазки. Она похудела, под глазами залегли тени, но сами глаза... они горели. Горели лихорадочным, яростным огнем творчества.

К концу недели мое терпение иссякло. Наблюдения через камеру было недостаточно. Я хотел почувствовать эту атмосферу. Вдохнуть запах ее войны. Увидеть ее творение вживую.

Я вошел к ней без стука.

Она стояла спиной ко мне, у мольберта. В руке - кисть, на палитре в другой руке - месиво из темных, грязных оттенков. Она была настолько поглощена процессом, что даже не услышала, как я вошел. Я остановился у двери, наблюдая. Ее рука двигалась уверенно, нанося на холст широкие, экспрессивные мазки. Это была не живопись. Это была битва.

На холсте творился хаос. Из переплетения темных линий, рваных цветовых пятен и глубоких теней проступали какие-то образы, которые я пока не мог разобрать. Но от картины исходила невероятная, почти физически ощутимая энергия. Энергия боли и ярости.

Я сделал несколько шагов вглубь комнаты. Скрипнула половица.

Она замерла. Ее спина напряглась. Она не обернулась. Но я знал, что все ее существо теперь было сосредоточено на мне.

Я медленно обошел ее, становясь так, чтобы видеть и ее, и холст. Она стояла неподвижно, как статуя, сжимая в руках палитру и кисть. Лицо бледное, на щеке - мазок темно-синей краски. Она смотрела не на меня, а на свое творение.

- Что это? - мой голос в пропитанном скипидаром воздухе прозвучал глухо.

Она молчала несколько секунд.

- Правда, - наконец ответила она, не поворачивая головы. Голос был хриплым от долгого молчания.

- Чья правда?

- Та, в которой вы меня заперли.

Я усмехнулся. Она не боится. Она на своей территории. Здесь, перед этим холстом, она была хозяйкой.

Я подошел ближе. Так близко, что мог рассмотреть каждую трещинку на засохшей краске на ее пальцах. Она пахла льняным маслом и бунтом. Я протянул руку и коснулся ее запястья, того, что держало кисть. Ее кожа была холодной. Она вздрогнула, как от удара, но не отняла руку. Я провел пальцем по ее ладони, размазывая свежую каплю краски цвета запекшейся крови.

- Ты вся в ней, - тихо сказал я. - В этой правде.

Она резко выдернула руку. В ее глазах, когда она наконец посмотрела на меня, плескалась чистая, незамутненная ненависть.

- Не трогайте меня.

- Я буду трогать все, что принадлежит мне, Жанна, - произнес я, глядя ей прямо в глаза. - Твои кисти. Твои холсты. И тебя.