Слабость Безумного

Когда он вошел в дом поздним вечером, я почувствовала его раньше, чем увидела. Воздух словно стал гуще, и наэлектризовался его аурой. Он двигался с ленивой грацией хищника, абсолютно уверенный в себе на своей территории. Его спокойный голос, сказавший мне "добро пожаловать домой", прозвучал как самое изощренное издевательство.

Я пыталась держаться. Пыталась сохранить хотя бы крупицу гордости. Но его слова о правилах, его тихий, ровный голос, произносящий чудовищные вещи, ломали меня изнутри. "Ты принадлежишь мне". "Моя собственность". Каждое слово было клеймом, которое он выжигал на моей душе. Я смотрела в его серые, абсолютно пустые глаза и видела в них лишь холодный расчет. Ни похоти, ни страсти. Лишь желание полного, тотального контроля.

Когда он схватил меня за локоть, я вскрикнула не столько от боли, сколько от омерзения. Его прикосновение было ледяным, как сталь. Он потащил меня наверх, и я покорно шла, чувствуя себя куклой в руках жестокого кукловода.

Комната, которую он мне показал, была прекрасна. Слишком прекрасна. Роскошная, стильная, с огромным окном, через которое на меня смотрела черная, безмолвная полоса леса. Это и была моя золотая клетка. Красивая снаружи, но все же клетка. А потом он открыл гардероб... И я окончательно сломалась.

Он не просто лишил меня свободы. Он лишал меня самой себя. Он хотел стереть Жанну Снежину, студентку-художницу, которая носила старые джинсы и любила яркие цвета, и создать вместо нее что-то свое. Послушную, красиво одетую игрушку.

Его приказ - "прими душ, переоденься, через час первый ужин"- прозвучал как пощечина. Мой тихий протест "я не голодна" был жалкой попыткой отстоять хоть какую-то свободу. Его ответ около двери окончательно пригвоздил меня к полу. "Это было правило номер три".

Когда дверь за ним закрылась, я несколько секунд стояла неподвижно, оглушенная. Тишина давила на уши. Я была одна. Совершенно одна в этом огромном, чужом доме, во власти монстра с обликом человека.

Я подошла к окну. Стекло было холодным и толстым. За ним - только деревья и ночная тьма. Побег был невозможен. Я шагнула в ванную. Серый мрамор, дорогая сантехника, стопка белых пушистых полотенец. На полочке у зеркала - новые, запечатанные зубная щетка, паста, дорогие кремы, шампуни. Он продумал абсолютно все.

Мой взгляд упал на тяжелый стеклянный флакон с какими-то духами, стоявший на туалетном столике. Ярость, горячая, слепая, затопила меня, вытесняя страх и отчаяние. Я схватила этот флакон. Он был тяжелым и холодным. Это была его вещь. Часть его мира, которы он активно навязывал мне.

С криком, полным боли и бессилия, я швырнула флакон в стену. Стекло разлетелось на тысячи осколков с оглушительным звоном. По стене потекла ароматная жидкость, наполняя воздух приторно-сладким ароматом. Я смотрела на это месиво из стекла и дорогих духов и тяжело дышала.

Это было глупо. Бессмысленно. Я знала, что этот поступок лишь позабавит его. Но в тот момент это было единственное, что я могла сделать. Единственный способ прокричать ему без слов: "Я живая! Я ненавижу тебя! И я не сдамся!"

Я сползла по стене на холодный мраморный пол, прямо посреди осколков моей разбитой надежды. Слезы хлынули из глаз - горячие, злые. Я плакала от ненависти к нему и к самой себе. За то, что оказалась в этой клетке. За то, что была слишком слаба, чтобы найти другой выход.

Но даже утопая в слезах, я дала себе клятву. Он может владеть моим телом. Он может диктовать мне. что носить и что есть. Но он никогда не получит мою душу. Я буду бороться. До самого последнего вздоха. Я обязательно выживу в этом аду. Ради Миши. И ради себя самой. И однажды я заставлю Безумного заплатить за каждую мою слезинку, пролитую в его холодном, бездушном доме.

Глава 5. Урок послушания. Марат

Звон разбитого стекла был коротким и резким. В мертвой тишине моего дома он прозвучал, как выстрел. Я стоял в коридоре, спиной к ее двери, и не шелохнулся. Уголок моего рта едва заметно изогнулся в усмешке. Предсказуемо. Ожидание. И оттого - восхитительно. Ее бунт был похож на попытку мотылька пробить бронированное, пуленепробиваемое стекло. Бессмысленно, но красиво в своей отчаянной тщетности.

Я не пошел обратно. Не стал врываться в комнату и устраивать показательную порку. Это было бы слишком грубо, слишком просто. Власть - это не крик и не грубая сила. Это холодный, методичный контроль. Это знание, что противник сделает следующий ход именно так, как ты рассчитал, и умение использовать этот ход против него.

Я спустился в столовую. Это было еще одно огромное, безликое помещение, где стоял длинный стол из черного дерева, рассчитанный на двадцать персон. Я всегда сидел во главе. Сегодня я велел накрыть на двоих. Мое место - во главе стола. Ее - на противоположном конце стола. Максимальная дистанция. Она должна была чувствовать не только стены этой тюрьмы, но и пропасть, которая нас разделяет.

Ровно через час, как я и велел, она появилась в дверях.

Я оторвал взгляд от бокала с красным вином и окинул ее оценивающим взглядом. Она переоделась. Из всего многообразия одежды, что я ей предоставил, она выбрала самое простое: черные узкие брюки и свободный кашемировый свитер серого цвета. Никаких ярких пятен, никакой попытки понравиться или выделиться. Она выбрала цвета своей тюрьмы - серый и черный. Это было умно. Это была еще одна форма пассивного протеста.

Ее платиновые волосы были влажными после душа и аккуратно расчесаны. Лицо - бледное, чистое, без капли косметики. Она была похожа на измученного, но несломленного ангела, попавшего в ад. Темные круги под глазами стали еще заметнее, а сами глаза... В них плескалась такая концентрированная ненависть, что, будь у взглядов материальная сила, в моей груди уже зияла бы дыра.

Она остановилась, не зная, куда сесть.

- Садись, - мой голос разрезал тишину. Я указал подбородком на стул в дальнем конце стола.

Она безмолвно подчинилась. Прошла вдоль стола и села, выпрямив спину, как на эшафоте перед казнью. Между нами было не меньше пяти метров полированного дерева.

Домработница бесшумно внесла блюда. Мне - стейк средней прожарки с кровью и спаржей. Ей - легкий салат и запеченная на пару форель с овощами. Я заботился о своих вещах. Они должны быть в идеальном состоянии.

- Надеюсь, сладкие запахи не испортили тебе аппетит, - начал я разговор, медленно разрезая мясо. Нож двигался в моих руках уверенно и точно. - Флакон был дорогим. Лимитированная серия.

Она вздрогнула, но не подняла на меня взгляда. Ее руки лежали на коленях под столом.

- Это было глупо, Жанна, - продолжил я ровным, почти отеческим тоном. - Ты испортила вещь, которая принадлежала тебе. Наказала саму себя. Завтра тебе принесут новый. Точно такой же. Любой твой акт разрушения будет лишь поводом для созидания. Моего созидания. Ты ничего не можешь уничтожить в этом доме. Только себя.

Она молчала. Ее подбородок был упрямо вздернут.

Мы ели в тишине. Точнее, ел я. Я наслаждался каждым куском стейка, запивая его терпким, насыщенным вином. Я наблюдал за ней поверх бокала. Она не притронулась к еде. Просто сидела, глядя в свою тарелку невидящим взглядом.

- Ты не ешь, - константировал я, отложив нож и вилку.

- Я не хочу. - Это не имеет значения, - я откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на руках.

- Это не имеет значения, - я откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на руках. - Правило 3. Ты делаешь то, что я говорю. Сейчас я говорю тебе есть.

- Я не могу, - прошептала она. - Меня тошнит от одного вашего вида.

Вот оно. Огонь. Она не могла сдержать его. Он все равно прорывался наружу. Я почувствовал, как по венам пробежал знакомый холодный азарт.

- Твои чувства меня не интересуют, Жанна. Меня интересует только твое подчинение. Твое тело должно функционировать. А для этого ему нужна энергия. Ты будешь есть. Сейчас.

Она подняла на меня взгляд, полный слез и вызова.

- А если нет? Что вы сделаете? Ударите меня? Будете запихивать еду мне в глотку силой?

- Нет, - я покачал головой, не отрывая от нее взгляда. - Я не трону тебя. Я просто позвоню Руслану. И он сломает твоему брату палец. Завтра, если ты снова откажешься от еды, он сломает ему второй. И так далее. У него десять пальцев на руках и ногах. У тебя есть двадцать дней, чтобы уморить себя голодом. Выбор за тобой.

Ужас. Чистый, неподдельный ужас затопил ее лицо, вымывая из него остатки цвета. Она смотрела на меня так, словно я действительно был дьяволом во плоти. Возможно, так оно и было.

Ее рука дрожащей, непослушной марионеткой потянулась к вилке. Пальцы никак не могли сомкнуться на холодном металле. Она сделала несколько попыток, прежде чем ей удалось подцепить крошечный кусочек рыбы. Она поднесла его ко рту, и я видел, как тяжело вздымается ее грудь, как она борется с рвотными позывами.

Она заставила себя проглотить.

Потом еще кусок. И еще.

По ее щеке скатилась одинокая, крупная слеза и упала прямо в тарелку. Она не смахнула ее. Она просто продолжала есть, глядя в одну точку. Каждый кусок был пыткой. Каждое глотательное движение - актом капитуляции.

Я выиграл. Этот раунд был за мной.

Но, глядя на ее дрожащие плечи и эту единственную слезу, я впервые за долгие годы не почувствовал ничего похожего на удовлетворения победителя. Вместо этого внутри шевельнулось что-то иное. Раздражение. Незнакомое. Странная, неуместная заноза где-то под ребрами. Желание... стереть эту слезу.

Я резко отогнал эту мысль. Чушь. Эмоции - это слабость. А у меня нет слабых мест.

Я дождался, пока она съесть хотя бы половину своей порции. Потом поднялся.

- Достаточно, - бросил я. - Можешь идти в свою комнату.

Она вскинула на меня испуганный, затравленный взгляд, словно не веря своему счастью. Она тут же встала, едва не опрокинув стул, и почти бегом выскользнула из столовой.

Я остался один в огромной пустой обеденной зоне. Подошел к панорамному окну, за который чернел ночной лес. Затем налил себе еще один бокал вина. Ее тарелка осталась на столе. Наполовину пустая. Моя первая и маленькая победа.

Тогда почему на языке был привкус не триумфа, а пепла?

Я смотрел в ночную тьму, но видел перед собой ее лицо. Эту дорожку от слезы на бледной щеке. И впервые за долгое время мой идеальный, выверенный мир дал трещину. Она была здесь, в моем доме, в моей полной власти. Это она принесла клетку с собой. И заперла в ней меня. Вместе со своим отчаянием, своей ненавистью и своим огнем.

Игра становилась куда сложнее, чем я предполагал. И, черт возьми, мне это нравилось. Скука окончательно отступила.

Глава 6. Инвентаризация ада. Жанна

Я бежала. Не оглядываясь, не разбирая дороги. Вверх по холодной мраморной лестнице, по длинному гулкому коридору. Я влетела в свою комнату - в свою роскошную, ненавистную клетку - и захлопнула за собой деревянную дверь. Звук удара показался оглушительным в мертвой тишине дома. Я прижалась к гладкому дереву спиной, тяжело дыша, словно пробежала марафон. Сердце колотилось где-то в горле, а во рту стоял горький привкус унижения и недоеденной рыбы.

Он победил. Легко, изящно, не повысив голоса и даже не прикоснувшись ко мне. Он нашел мою самую страшную уязвимость - Мишу - и превратил ее в поводок, за который теперь будет дергать, когда ему заблагорассудится. Слеза, упавшая в тарелку, была не простой слезой. Это была капля моей души, которую он выжал из меня и растоптал.

Я медленно сползла по двери на пол. В нос ударил приторно-сладкий, удушливый запах разбитых духов. Я посмотрела в угол комнаты. Осколки флакона уже были убраны. Пол и стена - идеально чистые. Словно ничего и не было. Словно мой маленький бунт был всего лишь сном. Кто-то бесшумно вошел сюда, пока я была внизу, и стер все следы моего гнева. Эта мысль была страшнее любого крика. В этом доме даже мои эмоции подчищались без следа, как грязь с ботинок.

Я поднялась на ватных ногах и подошла к панорамному окну. Там, за стеклом, была непроглядная тьма и черные силуэты сосен. Ни огонька, ни звука. Я прижалась лбом к холодной поверхности. Я одна. Абсолютно одна во вселенной, наедине с чудовищем.

Первым делом я пошла в ванную и, склонившись над раковиной, долго полоскала рот, пытаясь смыть вкус его еды, его унижения. Потом встала под горячий душ, долго терла мочалкой кожу докрасна, словно могла смыть с себя его взгляд, его невидимые прикосновения.

Выйдя из душа, я снова зашла в гардеробную. Это место было средоточием моего рабства. Ряды вешалок с чужой, навязанной мне одеждой. Шелк, кашемир, тонкая шерсть... Я провела рукой по мягкой ткани одного из свитеров. Вещь была невероятно дорогой, я таких никогда в руках не держала. И она вызывала у меня только омерзение. Я перебирала вешалки, пока не нашла самое простое, что там было: черную хлопковую рубашку и свободные трикотажные брюки того же цвета. Моя униформа заключенной. В этом я хотя бы не чувствовала себя наряженной куклой.

Спать я легла в огромную, холодную постель. Белоснежные простыни пахли морозом и крахмалом, они были чужими и неуютными. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к тишине. Тишина в этом доме была особенной. Не успокаивающей, а давящей, звенящей. Она была настолько плотной, что казалось, будто у меня заложило уши. Я привыкла к шуму города, к гулу машин за окном, к голосам соседей. Здесь не было ничего. Только я и он. Где-то в этом же доме, под одной крышей.

Я думала о Мише. Представляла его в какой-то чистой комнате, как сказал Северцев. Врач его осмотрел... Я цеплялась за эти слова, как утопающий за соломинку. Я должна верить ему. Не потому, что доверяю, а потому, что иначе сойду с ума. Мой брат жив, и он будет свободен. Это - цена всего. Моей гордости, моей воли, моей жизни.

В какой-то момент я тихо встала с кровати и тихо подошла к двери. Сердце стучало так громко, что я боялась, он его услышит. Я медленно, боясь скрипа, повернула ручку.

Дверь была не заперта.

Я замерла, не в силах поверить. Я могла выйти. Могла пойти куда угодно в этом огромном доме. Но я знала - это иллюзия. Самая страшная тюрьма не та, что с решетками на окнах, а та, из которой не хочешь бежать сам. Он не запер дверь, потому что знал: я никуда не денусь. Мои цепи - это моя любовь к брату. И они были прочнее любой стали.

Я вернулась в постель. Сон по-прежнему не шел. Я лежала, и ненависть к нему горела во мне ровным, холодным пламенем. Она не давала мне расклеиться, не позволяла утонуть в жалости к себе. Она стала моим стержнем. Я буду жить. Я буду его еду и носить еду одежду. Я буду играть по его правилам. Но я буду наблюдать. Искать трещину в его броне. У каждого, даже у самого страшного монстра, есть слабость. И я найду ее. А когда найду - ударю со всей силы, что у меня есть.

Утро наступило внезапно. Просто темнота за окном сменилась серым, безрадостным светом. Я не спала ни минуты. Я встала, приняла душ, надела подобие вчерашней "униформы" - серый свитер и черные брюки. Расчесала волосы, посмотрела на себя в зеркало. На меня смотрела бледная девушка с огромными темными глазами, в которых не было ничего, кроме холодной, затаившейся ярости.

Спускаться вниз было страшно. Я не знала, чего ждать. Будет ли он там? Что он скажет? Что сделает? Каждый шаг по лестнице отдавался гулким эхом в моем сердце.

Он был там. Сидел во главе стола в столовой, такой же огромной и пустой, как и вчера. На нем был идеально скроенный деловой костюм, но без пиджака, только в белоснежной рубашке с расстегнутым воротом. Он читал что-то на планшете и даже не поднял головы, когда я вошла. Словно я была предметом мебели.

На столе передо мной уже стояла тарелка с овсяной кашей, ягодами и стакан апельсинового сока. Запах еды вызывал тошноту. Но я помнила вчерашний урок. Помнила о пальцах Миши.

Я молча села и взяла ложку. Руки немного дрожали. Я заставила себя сделать первый глоток сока, потом съесть ложку каши. Она была безвкусной, словно бумага.

- Доброе утро, - его голос заставил меня вздрогнуть. Он все еще не смотрел на меня, его взгляд был прикован к экрану планшета.

Я промолчала. Говорить "доброе" в этом аду было бы верхом лицемерия.

- В этом доме есть большая библиотека. На втором этаже в западном крыле, - продолжил он тем же ровным тоном. - Там есть все, от классики до современных альбомов по искусству. Можешь пользоваться ей. Это лучше, чем весь день смотреть на стену.

Он говорил так, будто дарил мне величайшую милость. Разрешал гулять по внутреннему дворику тюрьмы.

- Спасибо за вашу безграничную щедрость, - не удержалась я. Слова вырвались сами, тихие, но полные яда.

Вот теперь он оторвал взгляд от планшета и посмотрел на меня. Прямо в глаза. Его серые глаза были холодными, как зимнее небо. В них не было гнева, лишь ледяное спокойствие.

- Сарказм тебе не идет, Жанна, - произнес он медленно. - Он подразумевает наличие у тебя выбора. А у тебя его нет. Запомни это.

Он положил планшет на стол, встал, застегнул запонки на манжетах. Проходя мимо меня, он на мгновение остановился. Я замерла, сжав ложку в руке так, что побелели костяшки. Я чувствовала его присутствие за спиной, его тепло, его запах - дорогой парфюм, смешанный с запахом кофе.

- Ешь, - тихо бросил он мне в затылок и вышел из столовой.

Я сидела не шевелясь, пока звук его удаляющихся шагов не затих в конце коридора. И только тогда смогла выдохнуть.

Я доела кашу. До последней ложки. Не потому, что он приказал. А потому, что мне нужны были силы. Война только началась. И я не собиралась в ней проигрывать.

Глава 7. Моя личная головоломка. Марат

Мой мир - это мир абсолютного контроля, построенный на цифрах, логике и страхе. Люди в нем - активы, обязательства или расходный материал. Похищение человека для меня не более чем бизнес-операция: изъятие проблемного элемента с целью получения информации или рычага давления. Так было и с ее братом. Так должно было быть и с ней. Я приобрел ее, заплатив потенциальной свободой ее брата. Она стала моим активом, моей собственностью. Все просто и предельно ясно.

Но Жанна Снежина отказывалась быть просто цифрой в балансовом отчете.

Она была аномалией. Иррациональной переменной, которая вносила хаос в мои безупречные расчеты. Я сидел в своем кабинете на вершине города, и механически листал отчеты, но мой мозг с раздражающей настойчивостью анализировал другой объект. Ее.

Я помнил каждый нюанс прошедшего утра. Как она вошла в столовую - не сломленная жертва, а тихий, упрямый солдат. Как выбрала самую невзрачную одежду, отвергая мою щедрость. Как ее пальцы сжимали ложку, пока костяшки не побелели. Она ела, подчиняясь моей воле, но каждый ее глоток был актом неповиновения. Она питала свое тело, чтобы продолжать ненавидеть меня.

Ее сарказм. Тихий, как укус змеи. "Спасибо за вашу щедрость". Эти слова были нарушением протокола. Рабы не дерзят своим хозяевам. Заложники не язвят своим похитителям. А она - посмела. И самое отвратительное, что часть меня, та часть, которая давно умерла от скуки, нашла это... интригующим.

Телефон на столе завибрировал. Звонил Руслан.

- Говори.

- Объект "Жанна". Проснулась в 6:50. Принимала душ около 17 минут. После душа оделась в серый свитер и черные брюки. Спустилась к завтраку в 7:28. Съела всю кашу и выпила сок. После вашего ухода оставалась в столовой еще 10 минут, неподвижно сидя на стуле. Затем поднялась на второй этаж. Осмотрела коридоры. Сейчас вошла в библиотеку.

- Одна?

- Да. Елена была на кухне. Они не пересекались.- Хорошо. Продолжай наблюдение. Никаких контактов. Она должна чувствовать себя в вакууме.

Я откинулся в кресле. Вакуум. Идеальная среда для того, чтобы сломать человеческую психику. Изоляция, отсутствие внешних раздражителей, полная зависимость от одного человека - от меня. Классическая методика. Но я почему-то сомневался, что на ней это сработает так, как нужно. В этой невинной с виду девушке был стальной стержень.

Я открыл на планшете скрытую папку. Досье. Жанна Снежина. 21 год. Студентка художественного колледжа. Родители погибли в автокатастрофе три года назад. Опекуном стал старший брат Михаил. Не судима. Не привлекалась к административной и уголовным ответственностям. Никаких темных пятен. Чистый лист. Невинная. Чересчур невинная в криминальной драме, которую я для нее приготовил.

Именно ее невинность и была самой раздражающей деталью. Она была из другого мира. Мира, где люди доверяют друг другу, где полиция помогает, а за преступлением следует наказание. Я вырвал ее из этого мира и поместил в свой, где единственным законом была моя воля. И вместо того чтобы в ужасе съежиться, она смотрела на меня своими огромными карими глазами так, будто это я - ошибка природы, а не она - пленница.

Моя власть над ней была абсолютной. Я мог сделать с ней все, что угодно. Мог войти в ее комнату ночью и взять то, что считал своим по праву сделки. Мысль была животной и откровенной. Я представил ее хрупкое тело под своим, ее страх, ее слезы... Но тут же отбросил эту картину. Это было бы слишком просто. Слишком грубо. Сила не в насилии над телом. Сила в полном подчинении разума. Я хотел, чтобы она не просто подчинилась. Я хотел, чтобы она признала мою власть. Чтобы она сама, добровольно, отдала мне все, включая свою душу, полную ненависти.

Вот это была задача, достойная меня. Не просто сломать игрушку, а перепрограммировать ее.

Я снова посмотрел на панораму города. Все это принадлежало мне. Я построил эту империю на костях врагов и руинах чужих надежд. Я был хищником на вершине. А она... она была странной, дикой птицей, случайно залетевшей в мой стальной мир. И я не собирался ее убивать. Я собирался научить ее петь те песни, которые нужны мне. Даже если для этого придется сломать ей крылья.

Я вызвал ассистентку.

- Отмени встречу в четыре. Я поеду домой раньше.

Мне нужно было ее увидеть. Убедиться, что стены моей крепости давят на нее. Что тишина сводит ее с ума. Мне нужно было увидеть ее глаза после нескольких часов одиночества.

Сегодня вечером ужин будет другим. Я сяду не на другом конце стола. Я сяду рядом.

Глава 8. Цена вдохновения. Жанна

После его ухода я еще долго сидела за столом в пустой столовой. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов в холле, давила, сжимала виски. Я доела кашу. Механически, ложка за ложкой, не чувствуя вкуса. Это было топливо. Топливо для тела, которое должно выдержать эту войну.

Его слова о библиотеке были не предложением, а очередным ходом в его игре. Он не хотел, чтобы я сошла с ума от безделья, запертая в четырех стенах. Не из доброты душевной. Сумасшедшая игрушка быстро наскучит. Ему нужен был мой разум - ясный, острый, способный в полной мере ощущать всю глубину своего падения и его власти.

Я поднялась. Ноги были тяжелыми, словно к ним привязали гири. Я заставила себя пойти. Не потому, что он разрешил, а потому, что мне нужно было исследовать мою тюрьму. Знать ее границы, ее слабые места, если они вообще существовали.

Библиотека находилась в противоположном от моей комнаты крыле. Я шла по длинному коридору, стены которого были украшены странными, абстрактными картинами в темных рамах. Холодные, безжизненные полотна, полные ломаных линий и мрачных цветовых пятен. Они идеально вписывались в интерьер этого дома и были полным олицетворением своего владельца.

Дверь, ведущая в библиотеку, была двустворчатой, из темного, почти черного дерева. Я с усилием толкнула одну створку. Она поддалась без скрипа и шума.

Я замерла на пороге, пораженная величием данного помещения.

Оно было огромным, двухэтажным, с галереей на втором ярусе, куда вела витая чугунная лестница. Стеллажи от пола до потолка были забиты книгами в кожаных и тканевых переплетах. Здесь пахло старой бумагой, кожей и пылью - запах, который я всегда любила. В центре библиотеки стояли два глубоких кожаных кресел и кофейный столик. А у огромного, во всю стену, окна, выходящего в тот же хмурый сосновый лес, стоял массивный письменный стол.

Это было святилище. Храм знаний. И он принадлежал чудовищу. Этот диссонанс был почти физически болезненным. Как мог человек, способный на такую жестокость, собрать все это великолепие?

Я медленно пошла вдоль стеллажей, проводя пальцами по корешкам книг. Классическая литература, философия, история, бизнес... Все было расставлено в идеальном порядке. Я двигалась, как во сне, пока не наткнулась на секцию, посвященную искусству.